Прочитайте онлайн Чародей и сын | Часть 6

Читать книгу Чародей и сын
4616+1193
  • Автор:
  • Перевёл: Н. Сосновская
  • Язык: ru

6

Магнус ехал куда глаза глядят — расстроенный, но твердо решивший не показывать этого и ни у кого не искать утешения. Единственными, кто мог бы его утешить, были родственники. И конечно, он не на шутку изумился, когда за поворотом дороги чуть не налетел на отца, ехавшего верхом на Вексе всего в нескольких футах впереди. Магнус вытаращил глаза и тут же нахмурился, обуреваемый возмущением. Он пришпорил коня и поравнялся с Родом.

— Что ты тут делаешь, отец?

Род вздрогнул, повернул голову и разыграл удивление.

— Господи! Магнус! А ты что тут делаешь?

— Хотел бы я тебя спросить о том же самом. Собственно, я уже спросил.

Род раздраженно пожал плечами.

— Понимаю, это странно, но я решил вернуться в Веальдебинде — ту самую набожную премерзкую деревеньку, где мы побывали вчера.

— Неужели ты собрался свергнуть тамошних церковников?

— Мысль неплохая, — согласился Род, — но я насчет этого пока не решил. А почему ты так испугался? Думаешь, для крестьян это будет не лучший вариант?

Магнус немного помолчал, озадаченный вопросом.

— Разве не им самим решать, хорошо это будет или плохо?

— Верно. Им и только им — если у них будет такая возможность. Но у меня сложилось такое впечатление, что нынешний епископ держит крестьян в таких ежовых рукавицах, что они не избавились бы от него, даже если бы пожелали.

— Нет, — нахмурившись, возразил Магнус. — Он принадлежит Церкви и наверняка не станет действовать с позиции силы.

— Гм-м — м, — протянул Род, опустил голову, потер подбородок. — Ты слышал о Крестовых Походах? О войнах времен Реформации? О рыцарях-тамплиерах? — Не дав Магнусу ответить, он продолжал: — Что же до того, что этот человек принадлежит Церкви… Честно говоря, не очень мне в это верится. Ты обратил внимание на его облачение? Митра такая огромная, почти карикатурная — и при этом ни ризы, ни сутаны.

— Верно. Он был в балахоне, какой мог бы носить любой аристократ. Но какое это имеет значение?

— Настоящий епископ по идее должен был бы придерживаться строгих традиций. А мы с тобой прекрасно знаем, что в Грамерае никогда не было епископа. Здесь есть только монастырская братия — она и заполняет нишу здешней духовной жизни.

Магнус сдвинул брови, задумался.

— Что ты хочешь сказать?

— Я хочу сказать, что здесь мы имеем дело с типичным образчиком религии по типу «сделай сам», с культом, насаждаемым неким циником, который жаждет личной власти. Да, верно, он основал этот культ на фундаменте католической веры — потому что никакой другой не знает, но при этом внес в культ изменения, которые гарантировали бы его власть. Ну а в том, чего он не помнит из догматов, он попросту импровизирует.

— Тебе кажется, что этот епископ на самом деле правит деревней?

— Да. Что само по себе довольно смешно. Он называет себя епископом при том, что ему подчиняется один-единственный жалкий приход. Так что, сынок, тут мы видим яркий пример теократии. — Род посмотрел на Магнуса. — Не хочешь наведаться туда со мной и точно выяснить, так это или нет? Или ты боишься разрушить свои предубеждения?

Магнус ответил отцу холодным взглядом.

— Я поеду с тобой, если ты дашь мне слово не пытаться свергнуть ту власть, которую люди сами для себя выбрали.

— Договорились — при условии, что они по-прежнему желают этой власти. В конце концов ты можешь быть прав: это несимпатичное маленькое правительство вполне может представлять несимпатичный маленький народец.

Выехав из леса, Род и Магнус услышали пение хора — судя по всему, любительского. Род посмотрел на стоящую на пригорке церковь.

— Не нравится мне твой взгляд, — заметил Магнус. — Ты явно задумал что-то неладное.

— Почему «неладное»? Вовсе нет. В том смысле, что я‑то — добропорядочный католик, верно?

Магнус собрался было ответить, но Род его опередил:

— Ладно, забудем об употребленном мной прилагательном. Но все же я видел и слышал достаточно месс, чтобы знать, какими они должны быть — в особенности с тех пор, как ты подрос и стал ходить в церковь. Вот я и задумался — та ли это литургия или нет.

— Разве месса не везде одинакова?

— В основе — одинакова. Случаются местные вариации — но основу всегда можно узнать.

— И теперь ты гадаешь, удастся тебе это или нет? Или хочешь позаботиться о том, чтобы тебя не заметил епископ? А он тебя непременно заметит — ведь сегодня будний день, и народа на службе наверняка мало.

— Что я слышу? Ты подозреваешь меня в тайных умыслах? Ты удивляешь меня, сынок. И как тебе такое в голову могло прийти? Ну, вперед?

Они въехали на холм, привязали коней к столбикам церковной ограды, вошли в церковь и обнаружили, что служба в полном разгаре. Род в изумлении остановился на пороге. Церковь была полна народа и оказалась не такой уж маленькой.

— Они — истинно верующие, — прошептал Магнус на ухо отцу.

— Или не смеют отсутствовать на службе, — шепнул в ответ Род.

Они встали в тени недалеко от входа. Епископ продолжал службу. Казалось, он не заметил вошедших — что было вполне вероятно. По традиции раннего средневековья в церкви не было скамей, все прихожане стояли.

Род и Магнус сразу поняли, что месса не настоящая — или по крайней мере не такая, к какой привыкли они. Во-первых, распятие стояло сбоку от алтаря, а не посередине, и даже в нем самом было что-то не так. На том месте, где должно было стоять распятие, возвышалась довольно грубо сработанная статуя, изображавшая человека, одетого точно так же, как епископ — нечто вроде плохой памяти об истинных епископских регалиях. После «Kyrie» все прихожане запели: «Прости нам, Боже, непослушание наше». Текст «Gloria» большей частью касался людской никчемности, а вовсе не доброты Божьей. «Confiteor» тянулась бесконечно.

— Кто будет исповедоваться в прегрешениях своих? — вскричал епископ, а когда никто ему не ответил, он дал знак двоим дюжим молодцам. Те ринулись в толпу прихожан, схватили какого-то парня и швырнули его на колени перед алтарем.

— Исповедуйся! — громогласно возопил епископ и грозно указал пальцем на несчастного парня — так, словно был готов метнуть в него молнию. — Исповедуйся в том, что испытывал похотливое желание к Джулии!

Девушка, стоявшая довольно близко к первым рядам, залилась пунцовым румянцем.

— Но я не… Я…

— Ты таишь свои порочные желания в сердце! Трое взрослых видели, как ты глазел на нее, когда она проходила мимо, видели, что ты провожал ее взглядом, покуда она не скрылась из виду! От них не укрылась похоть в твоем взоре! Исповедуйся!

— Но я ничего… Я…

Епископ кивнул двоим здоровякам. Один из них шагнул к парню, схватил его за руку и завернул за спину. Парень вскрикнул от боли, а епископ велел:

— Исповедуйся!

Магнус рванулся вперед, но Род успел удержать его.

— Мы просто наблюдаем, не забыл?

Парень забормотал. Он сбивчиво признавался в своих порочных помыслах, которые становились все более и более преступными по мере того, как епископ выспрашивал его о подробностях, а здоровяк еще сильнее выкручивал руку. Бедная девушка, ставшая камнем преткновения в этой невинной истории, была готова сквозь землю провалиться от стыда. Прихожане глазели то на нее, то на парня, сбивались ближе к алтарю, чтобы услышать все, до последнего слога. Когда юноша закончил свои признания, епископ объявил об отпущении его грехов — своей волей, а не волей Господа — и позволил юноше вернуться к остальным прихожанам. Затем он исповедовал еще двоих грешников. Оба проявили удивительную готовность признаться в своих прегрешениях: первый — в краже яйца, второй — в том, что днем раньше не пришел на мессу. И тот, и другой кляли себя на чем свет стоит, объявляли себя никчемными безбожниками. Наконец епископ с явным удовлетворением перешел к проповеди, в которой разглагольствовал о грехопадении Рануффа, его самоубийстве и грехах его отца, Робле.

Наконец настала очередь Литургии Верных. Род удивился тому, что не происходит сбора денег, но потом решил, что в этом нет никакого смысла — ведь люди наверняка и так отдавали епископу все до последнего гроша. Однако его изумило то, что епископ не совершил обряда принесения даров, омовения рук. Он только вынул облатки, налил в чашу вина, наспех благословил, после чего произошло причастие — вернее говоря, нечто вроде причастия, а именно: епископ со священником причастили друг друга, троих алтарников и двух монахинь. И все.

— А пастве причастия не дадут? — возмущенно вопросил Магнус, когда они вышли из церкви — поспешно, опередив толпу прихожан.

— По всей видимости, нет, — ответил Род. — Наверное, они того недостойны. — Он отвязал от столбика поводья Векса. — Сколько времени мы там пробыли, Векс?

— Полтора часа, Род.

— Значит, само причастие продолжалось не более десяти минут.

— Но разве причастие — не самое главное в мессе? — спросил Магнус.

— Предполагается, что это так, — сказал Род и многозначительно поднял указательный палец. — Запомни это слово: «предполагается». Но можно задать вопрос: «А чье это предположение?» Нет, сынок, на мой взгляд, это — не месса.

— Но ты же сам говорил про местные вариации… — пробормотал Магнус.

— «Преломив хлеб, они познали Его», — процитировал Род. — Здешние же прихожане не отведали ни крошки от облатки — а епископ благословил их так, будто бы дал им причастие. Он и не думал делиться евхаристией с паствой — но при этом не постеснялся смущать и мучить грешников. Католическая исповедь должна быть тайной, католическое причастие — общим, для всех, кто пожелает его получить. «По плодам их узнаете их».

— Получается, что этот епископ — не истинный католик, — проговорил Магнус, кивнул и оседлал своего коня. — А служба представляла собой подлинную пародию на знакомую мне мессу. Да, отец, я вынужден согласиться с тобой. Кем бы они ни были, эти люди, они не принадлежат к истинной Римской католической церкви.

— Вот именно, — согласился Род. — Кто-то перекроил мессу для собственного удобства.

— И тем не менее, — решительно заявил Магнус, — если людей устраивает такая форма богослужения, кто мы такие, чтобы говорить им: «Вы не правы»?

Магнус пожал плечами.

— «Если устраивает», — подчеркнул Род. — Могу назвать тебе двоих, кто явно не остался доволен: того парня, которого вынудили исповедоваться, и ту девушку, насчет которой он изливал душу. Она ни в чем не провинилась, но епископ постарался доказать обратное!

Магнус пожал плечами.

— Сегодня им это не понравилось. А завтра, может быть, понравится. Во время учебы, отец, я кое-что узнал о религиозной психологии, и самое главное тут вот что: людям обязательно нужны какая-то церковь, какое-то духовенство, какая-то служба.

— С этим я спорить не стану, — вздохнул Род. — Всякий раз, когда бы кто-то ни попробовал предложить религию, для которой не нужны ни службы, ни священнослужители, потом все равно появляется и то, и другое. Ну хорошо, сынок. Давай поглядим, нельзя ли где-нибудь позавтракать в этой деревушке — если, конечно, у тебя аппетит не пропал.

К тому времени как отец и сын поравнялись с первыми домами, инициативу в разговоре перехватил Магнус. Он успел с осуждением отозваться о том, как проходили похороны несчастного самоубийцы, и добрался до того момента, когда епископ распекал Робле.

— Что же он за епископ, этот церковник, что позволяет себе так жестоко укорять осиротевшего отца в тот час, когда хоронят его сына?

— Я так думаю, — осторожно заметил Род, — что наш достойный прелат очень хорошо понимает, что он за епископ.

Магнус непонимающе сдвинул брови.

— Что? А, понятно. Ты хочешь сказать, что он сам себя назначил епископом.

— Уж точно не аббат его назначил, — отозвался Род. — Кроме того, на мой взгляд, аббат наверняка не одобрил бы той версии христианства, которую проповедует этот человек.

Если уж совсем откровенно, то я думаю, что его милость велел бы этому церковнику-самозванцу заткнуться — если бы вообще не лишил бы его сана.

— И ты предполагаешь, что этот епископ признал бы главенство аббата над собой, — с едва заметной усмешкой проговорил Магнус.

Род резко взглянул на сына.

— Ты знаешь что-то такое, чего не знаю я.

— Не знаю, — уклончиво произнес Магнус. — Пока — не знаю.

Род нахмурился. Он был готов потребовать у Магнуса объяснений, но в этот момент он увидел прямо перед собой пучок соломы и был вынужден пригнуться. В итоге он отвлекся и вспомнил, что решил предоставить Магнусу как можно больше свободы — в том числе в суждениях. Род придержал Векса и увидел, что злополучный снопик был привязан к шесту, а шест торчал над дверью довольно-таки солидного дома. Род спешился и привязал Векса к дереву.

— Ну что ж, — сказал он. — Этот дом побольше других, да еще и снопик над дверью подвешен. Похоже, это намек, что тут что-то вроде трактира. Видимо, удастся перекусить, сынок.

— Всегда приятно побаловать себя чем-нибудь вместо походной еды.

Магнус спешился и привязал своего коня рядом с Вексом. Жеребец покосился на коня-робота и немного отступил в сторону. Векс одарил его спокойным, почти безразличным взглядом.

— Мы тут кого-нибудь обманываем, а? — еле слышно поинтересовался Род.

— Только людей, Род. Надеюсь, что лошадь хотя бы не увидит во мне врага.

Векс опустил голову и сделал вид, что старательно поедает траву. Через несколько мгновений его примеру последовал конь Магнуса.

Род довольно кивнул.

— Надеюсь, что у нас так же хорошо получится с местным населением. Ну что, войдем, сынок?

— Почему бы и нет?

Магнус отступил в сторону и знаком предложил отцу войти первым. Род переступил порог. Мысль о том, что сын не ответил прямо на его вопрос, не давала ему покоя, но, с другой стороны, за последние годы такое бывало не раз, и Роду не хотелось на этом зацикливаться. Итак, он переступил порог.

Внутри царил полумрак. Свет проникал в комнату через несколько маленьких окошек, в рамы которых были вставлены роговые пластины. Вокруг десятка столов стояли табуреты, длинный стол для большой компании обрамляли скамьи. Род обвел взглядом безлюдную комнату, пожал плечами и постучал костяшками пальцев по столу. Почти сразу из дальней комнатки вышел мужчина. Он вытирал руки о фартук и явно удивился приходу гостей.

— Господа! Чего желаете?

— Желаем покушать, — ответил Род. — Мы уже несколько дней в дороге, давно не ели домашней еды.

Трактирщик немного опасливо поглядел на Рода, перевел взгляд на Магнуса и обратно, затем натянуто улыбнулся и сообщил:

— Есть только овсянка — мы сами завтракали, осталось немного — да ржаной хлеб. Ну и эль, само собой, имеется. Вот только сварен он месяц назад.

— Подойдет, — с улыбкой ответил Род. — А у вас тут с утра не людно, как я погляжу, а?

— Заходят только вдовцы да холостяки, господа хорошие. Бывает, епископ наведается, чтобы они тут особо не рассиживались, — доложил трактирщик чуть ли не с гордостью. — Так что мы тут все больше по вечерам собираемся — вот тогда и можно словом перекинуться друг с дружкой.

Род нахмурился.

— Странно. Стало быть, к вам заходят только те, кто живет в деревне?

— Угу. Но случается, и странник какой заедет — вот как вы, к примеру. Но это раз в месяц, не чаще. А так у нас тут место для встреч. Летом, правда, народ предпочитает на вольном воздухе собираться.

— Но не далеко от вашей двери, — вставил Магнус. — Ведь здесь — единственное место в деревне, где можно выпить эля?

Трактирщик склонил голову и улыбнулся.

— Так и есть. Эль я сам варю и варю неплохо, хотя хвалиться негоже. Ну а больше-то никто не варит. Приносят мне сюда хмель и ячмень, а еще мясо приносят и зерно, а уж я потом подаю эль да пиво, а женушка моя ужин готовит и подает. Также приносят нам лен и шерсть, так что на земле нам трудиться приходится вдвое меньше, чем остальным — вот мы и выкраиваем время, чтобы эль варить да еду готовить для всех.

У Рода возникло такое чувство, что он слушает опытного пиаровца. На всякий случай он приготовился к тому, что за этим последует попытка вербовки.

Но, вероятно, время для этого еще не настало. Трактирщик поинтересовался:

— Вы только позавтракаете или вам и эля принести?

Магнус ухитрился сохранить бесстрастное выражение лица, а Род улыбнулся.

— Да, принеси, пожалуйста.

Что же еще было пить в средневековой деревне, где никто не доверял качеству воды?

— Я мигом, — кивнул трактирщик, снова неискренне улыбнулся и ретировался.

— Давай ближе к окошку сядем, — предложил Род и уселся на табурет рядом с окном. — Хоть какой-то свет. А вообще-то странно тут у них трактир существует.

— Верно, — сказал Магнус и уселся напротив отца. — Судя по всему, местные жители ничего не покупают, а все выращивают и изготавливают сами — ткань, мебель, пергамент и даже мыло.

— Ага, — кивнул Род. — Все свое. Кроме церковников.

Магнус раздраженно зыркнул на отца.

— Неужели ты всегда должен в чем-то подозревать священнослужителей, папа?

— Не то чтобы должен, наверное… Просто это всегда получается естественным путем.

— Но они все свое время наверняка посвящают духовным нуждам паствы.

— Двое священников на пару сотен прихожан? Вряд ли здесь понадобилось бы больше. А ведь еще есть монахини.

— Монахини? — нахмурился Магнус.

— Ну, в строгом смысле они не монахини, поскольку живут в миру. Но при этом замуж не выходят и церковные службы вести не могут.

— А, — понимающе кивнул Магнус и улыбнулся, — как те женщины из ордена Кассет, которые спасли тебя, когда ты был при смерти.

— Они очень похожи — в том смысле, что решили жить в уединенной обители, без чьей-либо поддержки и одобрения. Но в отличие от тех женщин здешние жители не католики.

— Но уж определенно христиане.

— О да, конечно, христиане, но они не верят в Троицу, судя по тому, что говорил священник в своей проповеди на погребении — если это можно назвать проповедью. Одному Богу известно, сколько еще можно отыскать отличий.

— Да, Богу это точно должно быть известно, — пробормотал Магнус.

Из кухни стремительно вышла девушка и поставила на стол накрытый поднос.

— Вот, господа! Вы уж меня извините, спешу я очень. Если не потороплюсь, в школу опоздаю.

Она поставила одну миску перед Родом, вторую — перед Магнусом, причем Магнусу еду подала как-то скованно. Молодой человек задержал взгляд на ее отдернутой руке, поднял глаза и увидел приятное круглое лицо с большими синими глазами, обрамленное светлыми кудряшками, выбившимися из-под белого чепчика. Девушка была одета в мешковатое коричневое платье с белым фартуком. Казалось, платье специально скроено так, чтобы скрывать фигуру. Видимо, так оно и было — Род заметил, что и другие женщины в деревне носят такие платья. По всей вероятности, в общине процветала пуританская мораль. И все же за складками ткани угадывались соблазнительные формы, а завязки фартука обвивали тоненькую талию. Магнус медленно улыбнулся, не отрывая взгляда от лица девушки. В ее глазах сверкнули искорки интереса, но она тут же смущенно потупилась и покраснела.

Расчет или невинность? — гадал Род. Пока сказать было трудно.

— У вас тут есть школа, в которую ходят все, кто пожелает?

— Нет, — поморщилась девушка. — Туда надо ходить — хочешь или нет.

Род заинтересованно улыбнулся. Неужели молодежь всегда и везде так относится к учебе?

— Но за обучение вы не платите?

— Платить? — Девушка усмехнулась. — Да у нас денег нет, господа хорошие. Все наши денежки у епископа, он для всей деревни их хранит. Мы ему отдаем десятину от урожая, а еще дерево и полотно — а нам наши соседи приносят все, что нужно, в обмен на эль. Мы тут готовим и соседям подаем, а другие женщины шьют и чинят одежду для епископа, викария и монахинь, готовят для них по очереди. Так что платить нам особо не за что — ну, монетами то есть.

— Надеюсь, наши окажутся для вас не лишними. — Род выложил на стол и подвинул к девушке несколько медяков.

Она вытаращила глаза, потом решилась взять одну монетку. Повертев ее, она радостно улыбнулась:

— Настоящие деньги! Как же редко мне их доводилось видеть!

— Если так, то ты можешь ошибиться, — заметил Магнус. — Монетки могут быть фальшивыми — оловянными, подкрашенными. Попробуй на зуб. Если отметины не останется — значит, монета твердая, настоящая.

Девушка лучисто улыбнулась ему и смущенно опустила ресницы.

— Вы, господин, видно, могли бы научить меня, что настоящее на этом свете, а что нет?

Их взгляды встретились. Магнуса охватили трепет и волнение — и от слов девушки, и от ее привлекательности. Предоставлялась возможность… но что за возможность? Его губы тронула улыбка. Конечно же, его взгляд улавливал контуры ее тела под грубым бесформенным платьем, он видел ее пухлые губы, пылкие глаза — но какое-то шестое чувство подсказывало ему, что надо быть настороже. Мало ли чего от него потребует эта девица, мало ли как пожелает использовать? Отвечая ей улыбкой, Магнус думал именно об этом и неожиданно для себя обнаружил, что способен на это: думать не только о самой девушке. Он склонил голову набок и проговорил:

— Пожалуй, тут у вас предостаточно учителей. Разве ты не говорила о школе?

— Говорила, — кивнула девушка. — Да только неохота мне учиться тому, чему монахини учат. А вот у вас, пожалуй что, интересно кое-что вызнать было бы.

Род смотрел то на сына, то на девушку. Ее игра стала ему ясна с самого начала, и теперь он гадал, какова цель этого нарочитого кокетства. Почему-то он сомневался в том, что Нежный Великан заинтересовал девицу сам по себе.

— Меня звать Эстер, — сообщила девушка. — А вас?

— Меня зовут Магнус, — с улыбкой ответил молодой человек. Казалось, он рад знакомству.

Он и в самом деле был не против. Опасаясь целей, преследуемых девушкой, он все же радовался чувствам, которые у него вызывало ее кокетство. Первая стадия этой игры была очень приятна, и Магнус вознамерился насладиться ею в полной мере и решил только потом, если бы дело зашло слишком далеко, выложить карты на стол.

— А не слишком ли ты взрослая для того, чтобы ходить в школу? — поинтересовался Магнус.

Девушка хихикнула.

— А мне осталось ходить только шесть месяцев и несколько дней. Уж конечно, двенадцать лет в школе маяться — этого каждой женщине за глаза хватит! И вообще-то вы правы, господин. Я и сама так думаю, что очень даже взрослая — вот только епископ и монахини не согласны.

— А их слово так важно?

— Еще бы! — воскликнула девушка и с неподдельным изумлением спросила: — А как же иначе?

Магнус глянул на отца и сказал:

— Мне прежде никогда не доводилось знакомиться с епископами — да и теперь вряд ли получится.

— О, наш епископ готов поговорить со всеми, кто бы только не поселился в деревню!

— Вряд ли мы задержимся тут так долго, что про нас можно будет сказать, будто мы здесь «поселились», — ответил Магнус и с усмешкой добавил: — Но немножко побыть тут все же можно.

— Эстер! — гаркнул трактирщик, выбежав из кухни. — Что это ты торчишь тут да языком болтаешь? В школу опоздаешь!

С этими словами он протянул девушке грифельную доску и холщовую торбу.

— Бегу, отец, — откликнулась девушка со вздохом, взяла торбу и доску и, обернувшись, сказала Магнусу: — Мне пора идти, господин хороший. — Она снова попыталась пококетничать, улыбнулась и спросила: — А я еще свижусь с вами, когда вернусь?

— Эстер! — свирепо рявкнул трактирщик, но дочь с невинной улыбочкой спросила:

— Разве я не должна уговорить его вступить в нашу общину, отец?

Трактирщик гневно сверкнул глазами.

— Угу, в общину, вот именно…

— Я как раз собирался осмотреть вашу деревню, поглядеть, как вы тут живете. — Магнус встал и посмотрел на Эстер. — Позволите проводить вас до школы, барышня?

— Ой, да я только рада буду, господин, — проворковала Эстер, и они вместе вышли из трактира.

Хозяин проводил их затравленным и возмущенным взглядом. Он явно был растерян. Согласно правилам, царившим в средневековом обществе, он не мог возразить и противопоставить свою волю воле дворянина — по крайней мере не имея веской причины для нехороших подозрений.

Род, образно говоря, снял его с крючка.

— Да вы не бойтесь, — сказал он. — Я пойду за ними следом. — Он отодвинул табурет и встал. — Спасибо тебе за завтрак, хозяин. Очень сытно. — Он указал на монеты. — Надеюсь, этого хватит.

Трактирщик уставился на деньги.

— О да, да, господин! Даже многовато будет!

— Если так, то я попозже зайду пообедать, — сказал Род и направился к двери. — Ты уж прости, но мне надо поспешить, чтобы догнать их.

И он зашагал вслед за сыном — как делал почти постоянно в последние десять лет.

— Так и знала, что ваш папаша за нами потащится, — обиженно проговорила Эстер. — Неужто родители не могут позволить нам жить так, как мы хотим?

— Почему? Он может и много раз мне позволял. Просто он, я так думаю, тоже хочет поглядеть на эту вашу школу. Редкое это дело, понимаешь?

— Редкое? — Эстер непонимающе наморщила лоб. — Почему?

— Школы для простого народа мало где встретишь, — объяснил Магнус.

— Везет же кому-то! — вздохнула Эстер. — Хотела бы я родиться в такой деревне.

Неожиданно она одарила Магнуса такой улыбкой, от которой лед бы растаял.

— Почему? — с нескрываемым интересом спросил Магнус — и этот интерес был не совсем познавательного характера. — Разве от полученных знаний жизнь не становится богаче?

— Ой… Наверное, становится, — вздохнула Эстер. — Монахини говорят нам, что Слово Божье обогащает наши души и повышает наши возможности в Царстве Небесном.

— Странная формулировка… — пробормотал Магнус. — Но хотя бы становится понятно, зачем у вас есть школа. А ты хочешь попасть в Царство Небесное?

— Ну… хочу, — снова вздохнула Эстер. — Но только потому, что там нет этих противных костров и жутких мук ада, про который нам тоже рассказывают добрые сестры.

Магнус склонил голову к плечу.

— И тебе не хочется вечного блаженства?

— То блаженство, которого мне хочется, — оно здесь и сейчас. Вернее, могло бы быть… — Эстер посмотрела на Магнуса в упор широко раскрытыми глазами. — А Рай на небесах — это так скучно, если судить по тому, как о нем говорят… Отдыхать на облаках, играть на арфах да распевать псалмы. Тот Рай, которого я хочу, очень похож на этот мир.

Магнус с трудом выдерживал ее взгляд. Интерес и отвращение смешались в его душе.

— Тот Рай, о котором ты говоришь как о земном, очень похож на тот, который, по моим представлениям, настанет потом — но только он будет длиться вечно, а не какие-то жалкие минуты.

Девушка вздрогнула и отвернулась.

— Ты богохульствуешь!

— Вовсе нет. Святые испытывают большее блаженство, нежели грешник, предающийся пороку.

Эстер опасливо посмотрела на него.

— Монахини нам говорят, что блаженство — это только для душ.

— Нисколько в этом не сомневаюсь, — отозвался Магнус. — Но могу тебе сказать из своего опыта: радость плоти — это только ожидание чуда, только наслаждение минутным трепетом, и этот трепет оказывается совсем не таким прекрасным, как ожидаешь. Вот почему развратники вечно в поиске новых завоеваний — они постоянно ищут того, что могут иметь одни лишь влюбленные. Я не могу говорить о полном экстазе, испытываемом истинно любящими друг друга людьми, но судя по тому, что я слышал, этот восторг превосходит простую похоть так, как океан превосходит озеро.

Эстер устремила на него изумленный и зачарованный взгляд.

— Да ты грешник!

— Увы, к моей большой печали. Я печалюсь о моей земной юдоли, а не только о том, что будет в загробном мире. В самой добродетели скрыта величайшая добродетель, да и в целомудрии тоже — хотя, быть может, все обстоит не совсем так, как вам говорят ваши учителя.

— То, о чем ты говоришь, уж точно не из их учения.

— Благодарю. И все же вам повезло, что у вас есть хоть какая-то школа.

— А я бы с превеликой радостью отказалась от такого везения, лишь бы стать свободной! — страстно воскликнула девушка.

Магнус сразу насторожился. Вот он, скрытый мотив.

— Свободной? Ну и что бы тебе это дало?

— Как — «что»? Свободу! — Эстер уставилась на него, раскрыв рот. — Чтобы делать все так, как я хочу, чтобы от меня отвязались родители и учителя, чтобы они не твердили мне то и дело: «Делай так, а вот так не делай!» Хочу танцевать, хочу песни петь, а не псалмы, хочу отведать всех радостей мира!

Все это она говорила, неотрывно глядя Магнусу в глаза.

У Магнуса неприятно засосало под ложечкой, но он постарался взять себя в руки.

— Мы все жаждем такой свободы, — согласился он. — Она приходит с возрастом.

— Нет. Она приходит, когда замуж выйдешь. А потом надо будет мужа слушаться.

— Или жену, — поддакнул Магнус, вспомнив о мужьях, томящихся под каблуком у жен. — Пожалуй, в этом я наивен, Эстер. И все же я мечтаю о таком союзе, в котором муж и жена так радуются друг другу, что живут дружно, им бесконечно приятно быть рядом, и поэтому необходимость сдерживать себя и подстраивать свои желания под желания другого не кажется такой уж тяжелой?

— Я тоже о таком мечтаю, — проговорила девушка, широко раскрыв глаза. — И доводилось тебе встречать таких супругов?

— Да, но их счастье не было вечным. Когда они состарились, у них начались ссоры.

— Старики часто бывают несносны, — согласилась Эстер. — Знаю таких.

— А люди, склонные к злобе, с годами становятся все более и более вспыльчивыми, — со вздохом добавил Магнус. — И все же они как-то живут вместе — в надежде, что сумеют притереться.

— Пока не иссякла любовь, — печально проговорила Эстер и отвернулась, явно расстроенная. — Стало быть, свободы не бывает совсем?

— Нет такой свободы, которую можно получить раз и навсегда — по крайней мере так я слышал. Свободу надо завоевывать снова и снова.

— Как и любовь? — прошептала Эстер.

Магнус кивнул.

— Если судить по тому, что мне довелось услыхать и повидать в жизни, брачный союз — это вовсе не волшебные чары, как многим кажется. Ни благословение священника, ни обмен обручальными кольцами не превратят в одно мгновение неприрученного дикаря в добропорядочного супруга, а вертлявую девицу — в смиренную и верную жену. И уж конечно, если люди не подходят друг другу, супружество не подарит им любви.

Эстер прищурилась. «Что у нее на уме?» — подумал Магнус и продолжал:

— И все же, я так думаю, свобода существует, только муж и жена должны заслужить ее верностью, готовностью всегда прийти на выручку друг другу. — Он нахмурился. — Я понятно говорю?

— Нет.

— Слава Богу. А то я уж испугался, что у меня проповедь получается. В общем, я бы предпочел другие свободы — поскромнее, но повернее.

Эстер озадаченно глянула на него.

— Это какие же?

— Одна из первейших — это свобода мысли. Тогда для тебя хотя бы открыт мир книг — если, конечно, повезет и книг окажется много.

— Мир книг? Да как же в него попасть-то, в такой мир?

— Очень просто. Надо научиться читать и писать.

— Нас такому сроду не учили! При чем же в школе чтение?

Настала очередь Магнусу вытаращить глаза от изумления. Что же это была за школа, в которой не учили ни читать, ни писать?

Он был готов это выяснить. Они с Эстер подошли к церкви. Девушка пробормотала:

— Спасибо, что проводили.

Она поспешила догнать стайку детей и подростков. Магнус усмехнулся. Видимо, он мог вызвать в общине подозрения. Неужели только из-за того, что был приезжим?

Школа представляла собой небольшой деревянный домик рядом с церковью. Но погода стояла теплая, и потому уроки было решено провести на свежем воздухе. Две женщины в черных балахонах вышли из дома, встали перед учащимися и хлопнули в ладоши. Дети тут же притихли и построились ровными шеренгами. Монахини кивнули и с нарочитой благочестивостью опустились на колени. Дети последовали их примеру. Монахини стали произносить «Отче наш». Магнус нахмурился. Слова молитвы несколько отличались от тех, что были знакомы ему. Вероятно, это было связано с тем, что много лет молитва передавалась из уст в уста. Однако некоторые акценты были чудовищно смещены. Вместо «Да приидет Царствие Твое» было спето «Пришло Царствие Твое», а уж последняя фраза была явно не из канонической версии молитвы. Она звучала так: «И соделай нас послушными воле тех священников, которых поставил над нами». Кстати говоря, и у протестантов ничего подобного в этой молитве не было. К тому же монахини произносили слова с каким-то скрипом, что ли… Казалось, у них самих молитва не вызывает восторга. Но они дочитали «Отче наш» до конца и приступили к «Богородице Дево, радуйся». И эта молитва тоже оказалась не такой, к какой привык Магнус. Ему и в голову никогда не приходило, что Христос может получ мебелат радуйогоматери — по крайней мере с тех пор, как Он вырос. В итоге Магнус решил, как только вернется домой, внимательно перечитать Евангелие — эпизод о свадьбе в Кане Галилейской.

— Томас и Эстер, — сказала та из монахинь, что была старше, — принесите доску.

Томас довольно ухмыльнулся, Эстер постаралась сохранить равнодушное выражение лица. Они вместе отправились к домику школы. Томас сразу же попытался завести тихий разговор с Эстер. Та отвечала ему односложно. Монахини не могли этого не заметить, но все же сделали вид, будто ничего не видят.

— Сегодня мы поговорим о Святой Троице, — сказала монахиня помоложе, встав прямо напротив детей. — Ойоге, Отце нашем, Об Иисусе, Его Сыне, и о Духе Божьем, который воспламеняет наши сердца любовью. Итак, если мы живем в оге, мы должны любить друг друга, никогда не должны произносить гневные речи, не должны бить друг друга, пытаться смеяться над другими, делать им больно.

Она говорила — и ее лицо светилось, а взгляд устремился к небесам.

Но вдруг она резко развернулась, выхватила из складок своего широченного балахона березовую розгу и хлестнула ею какого-то юношу под колени. С губ юноши сорвался короткий вскрик, но он тут же прикусил губу.

— Ты, Нейл Агинсон! — прокричала монахиня. — Думаешь, я не видела, с какой ненавистью ты глядишь в спину Томасу? И не пялься на меня так, а улыбайся, а не то я тебя знаешь как отколочу?

Юноша продолжал смотреть на нее, мстительно прищурившись.

Монахиня постарше встала рядом с напарницей.

— Подумай о своем отце, Нейл Агинсон. Подумай о том, что он должен платить церкви десятину, а также о том, что ему, быть может, придется платить вдвое больше. Итак, пусть любовь наполнит твое сердце. Улыбнись.

Юноша густо покраснел и не без труда растянул губы в деланной улыбке.

— Думай о любви и старайся улыбаться лучше, — сказала монахиня помоложе, глядя на парня с холодной враждебностью. — Ну да ладно.

Она отвернулась, и как раз в это мгновение изнутри школы донесся странный звук — не то треск, не то шлепок. Обе монахини обернулись и, прищурившись, воззрились на дверь. Из школы вышел Томас. Он придерживал край раскладной школьной доски. На щеке у него полыхала алая отметина — след пощечины. За ним следом вышла Эстер. Она держала доску за другой край и шла, высоко подняв голову и отведя плечи назад, — но и не думала улыбаться.

Монахини придирчиво осмотрели парочку, и та, что была старше, гаркнула:

— Эстер! Не будь такой гордячкой! Помни о том, что смирение — это добродетель, которая украшает каждого из нас.

Эстер опустила глаза.

— Хорошо, сестра, — проговорила она, отвернулась и села на свое место на траве.

Вторая монахиня снова обрушилась на Нейла.

— Изгони ненависть из своего сердца, Нейл Агинсон! Знаю, знаю, что у тебя на уме, но говорю тебе: если ты не сумеешь смириться и наполнить сердце любовью, если не изгонишь из него ненависть, то будешь вечно жариться у сатаны на сковородке!

Нейл потупился, понуро опустил плечи. Казалось, правда, что он просто притворяется послушным.

— Бойся похоти, — строго проговорила старшая монахиня. — Бойся искушений плоти. Я знаю, что у тебя на душе. Я видела, как ты таращишься на Эстер.

Эстер покраснела. Она сидела, наклонив голову над грифельной доской, напряженная, испуганная.

— Очистись от нечестивых помыслов! — продолжала разглагольствовать монахиня, обвиняюще подняв руку — а может, и угрожающе. — Изгони из своего сердца даже следы похотливости, чтобы пламя желаний не ввергло тебя в геенну огненную, где Бог выжигает всю нечистоту из душ смертных — выжигает вечно!

Магнус обратил внимание на то, что чем чаще монахини говорят о вечности, тем больше это слово теряет для него значение. Еще он удивлялся тому, почему ни одна из монахинь ничего не сказала насчет похоти Томасу — или они обе думали, что Эстер влепила парню пощечину за разговорчики?

— Прочти «Богородице Дево, радуйся!» десять раз!

Рука монахини опустилась, будто хлыст. Она грозно наставила на Нейла указательный палец.

Нейл, едва сдерживающий возмущение, склонил голову и зашевелил губами. Монахиня одарила его ледяным взглядом и отвернулась.

Она нарисовала на доске два больших круга и обернулась к ученикам.

— Что это такое? — вопросила она.

Ученики ответили сдавленным хихиканьем.

— Молч ме! — Монахиня свирепо уставилась на детей. Она побагровела, возмущенно выпучила глаза. — Что вы себе вообразили? Такие маленькие, а уже такие развращенные! Гарольд! Что я нарисовала?

— Ну… Ну… Два кружка, сестра, — промямлил мальчишка лет восьми.

— Лжешь, мерзавец! — взвизгнула монахиня и с чувством стукнула указкой по грифельной доске, которую держал на коленях малыш. Он успел отдернуть пальцы в последнее мгновение. Монахиня взвыла: — Ах вот как? Вот как? Хочешь избежать наказания, назначенного тебе Ёогом? Нет, ты не сможешь отвернуться дуйожьего наказания, а если будешь пытаться, оно вернется к тебе вдесятеро более суровым! Томас, держи его за руки!

Парень с готовность подскочил к малышу. В уголках его губ пряталась довольная ухмылка, но он сдерживался, хотя глаза выдавали его радость. Монахиня десять раз ударила по пальцам малыша указкой, не обращая внимания на его слезы, и отвернулась.

— Пусть ответит тот, кто вчера внимательно слушал урок. Авила!

— Вче… Вчера, — забормотала девочка, — вы говорили вчера про круги, сестра.

Указка взметнулась и ударила девочку по щеке.

— А о оге я не говорила, Авила? Я не говорила, что Бог — это нечто целое, самодостаточное? А круг разве не целое — сам по себе? — Она развернулась к доске и ткнула указкой в большой круг. — Это Бог!

Кто-то из учеников приглушенно хохотнул, но перед пристально наблюдавшей за детьми старшей монахиней были серьезные, без тени улыбки лица. Только у некоторых ребят подрагивали плечи.

Вторая монахиня предприняла еще одну попытку.

— Зачем Бог создал нас?

— Для… того, — залепетал какой-то мальчик, — ч-чтобы у него были игрушки и чтобы Он играл в них.

— Что?! Ты думаешь, что Бог-ребенок? Нет, нет! У Него нет времени на игры — и ни за что бы Он не осквернил Небеса смехом и криком. В тебе сидит бес, Рори! Ты будешь исповедоваться и получишь наказание, пока другие будут обедать! Нет, Бог создал нас, чтобы мы любили его и служили ему, чтобы Ему было кого любить — ибо если ты не будешь любить Его, он швырнет тебя в самую глубь геенны огненной! Теобальд!

Десятилетний мальчик испуганно уставился на монахиню.

— Ч‑что, сестра?

— Ты шептался с Харлем!

— Нет, сестра! Я только поглядел на него!

— А он — на тебя, и еще вы долго гримасничали и кривлялись. Это так же гадко, как шептаться, и даже хуже, потому что вы хотите рассмешить других и отвлечь от Слова Ёожьего! Вы останетесь, когда все пойдут домой, и будете скрести пол в школе! — Она развернулась к доске. Похоже, пыталась успокоиться. — А теперь… Теперь давайте поговорим о милости Ёожьей. — Она взяла указку и ткнула ею в большой круг. — Это будет Бог Отец. — Затем она нарисовала лучи, исходящие от большого круга. В итоге получилось нечто похожее на солнце. — А это — Святой Дух, проявление любви Ёога к нам.

Вдруг она резко обернулась.

— Теобальд! Что это ты насупился?

Озадаченный взгляд тут же сменился затравленным.

— Но… Но, сестра… Разве Святой Дух — не отдельно дуйога?

— Нет, тупица! Как же Святой Дух может быть отдельно дуйога? Святой Дух для Ёога — это как моя любовь к тебе, а твоя — ко мне!

Мальчик не смог до конца совладать со своим лицом. Было видно, что монахиня его не убедила, но все же он постарался изо всех сил, чтобы не выказать этого. Монахиня оценила его старания и отвернулась к доске.

Магнус глубокомысленно кивнул. Верования этих людей согласовывались с их церковной службой. К каким бы христианам они себя ни причисляли, католиками они не были. Адепты римского католичества верили, что Святая Троица — это Ёог, единый в трех лицах, и эти три лица существуют отдельно друг от друга, как листочки трилистника клевера, но при этом более едины, чем все растение целиком. А эта монахиня фактически утверждала, что Святого Духа не существует. Дальнейшие объяснения только утвердили Магнуса в этой мысли.

— Этот Святой Дух, в знак желания Ёога иметь сына, окутал Деву Марию и затеплил в ней чадо. Это чадо появилось на свет в Рождество и было наречено Иисусом Христом. Поэтому он стал сыном Ёога — но только не ошибайтесь и не считайте Христа Ёогом! Он был человеком, только человеком — святым, и даже более чем святым. Он был совершенным человеком — и все же лишь человеком.

Дети сидели смирно и слушали, казалось бы, внимательно. Но некоторые все же со скукой глазели по сторонам. Они явно слышали об этом раньше.

И Магнус тоже. Это называлось Ариановой ересью.

— И Бог наполнил Марию Своей Любовью, которую мы называем Святым Духом, — принялась подводить итог монахиня. — И Христос родился… Герман! Не распускай руки! — Она наклонилась над беднягой-мальчишкой, чья рука потянулась к «конским хвостикам» девочки, сидевшей впереди. Указка пребольно ударила мальчика по пальцам. Он взвизгнул, а монахиня со вздохом обратилась к своей старшей напарнице: — Да что такое сегодня творится с этими детьми? Неужто мы ослабили нашу бдительность? Уж не прокрался ли дьявол между ними, покуда мы учили их? Зачем он явился? И как?

— Не дьявол, — возразила старшая монахиня и устремила взгляд на Магнуса поверх голов учеников. — Но там стоит какой-то незнакомец и давно следит за нами. Это из-за вас, молодой человек, эти дети так распустились!

Магнус подумал и решил, что монахиня, пожалуй, права — вот только причину плохого поведения детей она определила неверно.

— Я должна попросить вас удалиться, — заявила старшая монахиня и направилась к Магнусу. — Если вы желаете поговорить с нами о вере в ога, мы с радостью ответим на ваши вопросы — но после того, как закончится урок.

Чем ближе подходила к Магнусу монахиня, тем более неуверенной становилась ее походка. Он встретил ее невеселой усмешкой, а глаза у него сверкали так, что она не выдержала и остановилась футах в десяти от него. Как только она остановилась, Магнус учтиво поклонился.

— Не стану мешать вам, сестра. Конечно, я уйду.

Он развернулся и направился к лесу — честно говоря, с облегчением и даже, пожалуй, с радостью.

Сделав десяток шагов по подлеску, Магнус свернул в сторону и вышел к тропинке. Он оглянулся, посмотрел на школу — думал, что отец стоит где-нибудь там. Но нет, отца не было видно — только ученики и монахини. Магнус озадаченно сдвинул брови, оглянулся на лес — нет, и там отца тоже не оказалось.

Что ж… Может быть, отец выказал ему доверие, решил, что с ним ничего дурного не случится. Магнус улыбнулся и вернулся в деревню.

Отца он обнаружил на лужайке посередине деревни. Род держал в руке ковшик и о чем-то болтал с крестьянкой. Магнус вспомнил о том, что прежде отец частенько переодевался жестянщиком, и улыбнулся, оценив хитрость своего старика — ну нет, не старика, конечно, просто более старшего и многоопытного человека. Он подождал, пока отец и женщина закончат разговор. Род собрал инструменты и собрался уходить. Только тогда Магнус подошел к нему.

— Опять втираешься в доверие к домохозяйкам, отец?

— А? — Род обернулся, застигнутый врасплох, и улыбнулся. — О. Это ты. Да, сынок, втираюсь помаленьку. А как еще хоть что-то разузнаешь? Ну а ты как?

— Я выбрал более прямую дорогу к знаниям. Я ходил в школу.

— Да-да. Я сначала пошел за тобой, понаблюдал минут пять. ольше не выдержал.

Магнус кивнул.

— Ты всегда не выносил жестокого обращения с детьми.

— Верно. За исключением тех случаев, когда я выхожу из себя. — Тень пробежала по лицу Рода. Он пытливо взглянул на сына. — И еще я плоховато переношу психологическую накачку.

— Понимаю, отец. Но меня гораздо больше смутило лицемерие.

— Да. Что есть, то есть. — Род зашагал рядом с сыном. — Но я — старая кляча, сынок. Теперь я не так удивляюсь лицемерию.

Магнус нахмурился.

— Но его нет ни у тебя, ни у мамы, ни у эльфийского короля Ёрома О’ерина, ни у их величеств.

Род пожал плечами.

— Это всего-навсего означает, что тебе повезло и ты имеешь дело с приличными людьми, которые сводят свое лицемерие к минимуму. Но до некоторой степени его не избежать, сынок. Всякий, кто верит в две противоречащие друг другу ценности, неизбежно является лицемером и ничего с этим не может поделать. Однажды ты поймал меня на этом — помнишь?

Магнус запрокинул голову, уставился в небо, попытался вспомнить. Через несколько минут он кивнул.

— Я заметил, что ты обвиняешь тех, кто пытается навязать другим собственную форму власти, в то время как сам всю жизнь посвятил тому, что подталкивал народ Грамерая на путь демократии.

Род кивнул.

— Могу ответить на это только одно: я‑то все-таки подталкиваю, а они навязывают. Правда, не уверен, что разница так уж велика.

Магнус усмехнулся.

— Совсем не велика, если учесть, с каким религиозным пылом ты рассуждаешь о самоопределении.

— Верно. Но ведь я просто помогаю людям определить ту форму общественной жизни, которую, как я уверен, они и сами бы выбрали, — разве нет?

— Но похоже, что твои враги, анархисты из будущего, свято верят, что люди, будучи предоставлены сами себе, предпочли бы раздробить Грамерай на отдельные, воюющие между собой деревни. Другие твои враги, футурианцы-тоталитаристы, уверены в том, что народ выбрал бы диктатуру.

— Не совсем так. Они уверены в том, что можно одурачить людей и насильно навязать им такие общественные уклады.

— А ты непоколебимо уверен в том, что народ Грамерая непременно выберет демократию?

Род вздернул бровь.

— Я разве когда-либо выказывал хоть йоту скептицизма по этому поводу?

Магнус ухмыльнулся.

— Ну разве я не справедливо обвинил тебя в лицемерии?

— Вполне справедливо. Но если я честно и откровенно верю в самоопределение и столь же честно и откровенно верю в то, что демократия — это самый лучший путь для народа, какой у меня выбор?

— Никакого, кроме того, чтобы, умело управляя людьми, добиться того, чтобы они сами доросли до демократии. — Магнус понимающе кивнул. — Да, теперь я вижу: лицемерие неизбежно. Ведь если бы тебе пришлось воздерживаться дуйеятельности во имя демократии из почитания самоопределения, ты все равно был бы лицемером, правда? Да, понимаю. — Он вдруг резко взглянул на отца. — А я в чем лицемерю?

Род покачал головой.

— Пока трудно судить. Все зависит от того, что станет делом твоей жизни. Пока ты к этому даже не приступал. Да и о своих личных убеждениях ты не очень-то откровенничаешь.

— Неохота ссориться, — пробормотал Магнус.

Род невесело кивнул.

— Наверное, ты прав. Ладно, поймай меня как-нибудь в хорошем настроении и расскажи, о чем ты думаешь. Ладно, сынок? Мне действительно интересно.

Магнус тепло и немного удивленно улыбнулся.

— И ты вправду к этому отнесешься, как к признанию друга, и не станешь пытаться меня перевоспитывать?

Род некоторое время шагал молча.

Потом он кивнул.

— Да. Если это нужно для того, чтобы узнать, о чем на самом деле думает мой сын, — да. Если ты будешь помнить о том, что мое молчание — не знак согласия или одобрения, я обещаю, что просто выслушаю тебя и не буду пытаться втолковывать тебе истину.

— Даже обиды не выкажешь? — Магнус покачал головой. — Нет, отец. Не знаю, смогу ли я решиться причинить тебе боль.

Род вздохнул.

— Ладно, попытка — не пытка. Скажи мне честно и откровенно, каково твое мнение о государственном устройстве в этой деревне.

— Не могу, потому что пока у меня нет такого мнения — вернее, есть, но я ему еще не доверяю. Я видел разъяренного церковника, жестоких монахинь и девушку, которая изнывает под игом чужих авторитетов, — но разве не все в ее возрасте этого не любят?

— Не… — Род не договорил — вовремя прикусил язык.

Магнус улыбнулся.

— Хотел сказать: «Не все»? Что ж, может быть, и не все. Помимо всего прочего, я еще не знаю, что местные жители думают о своем благочестивом епископе.

— Нуа я знаю. Конечно, исследование общественного мнения пока носит самый предварительный характер. Что люди могут выболтать жестянщику, то я и услышал. Но насколько я могу судить, большинство крестьян существующее положение дел вполне устраивает. Наверняка здесь найдется несколько недовольных — вроде того самоубийцы, которого схоронили вчера утром, и его отца, пожалуй… — Род помрачнел, справился с возмущением и продолжал: — И все же большей частью люди здесь довольны тем, что живут по указке церковников и в соответствии с собственной версией Библии. Они даже не имеют ничего против того, что епископ публично срамит их с амвона — хотят осознавать, насколько они никчемны, потому как это повышает их шансы попасть в Рай.

Магнус неприязненно поежился.

— Какой же у них перевернутый катехизис. Ересь проповедуется под видом Священного Писания, и те, кто это проповедует, сами не осознают собственного лицемерия!

— Большинство людей его не осознают — вот почему истинная Церковь учит нас тому, что мы должны постоянно изуч месобственным разумом.

— «Не изуч Џ жизнь и жить не стоит»? — Магнус улыбнулся. — Отцы ранней Церкви почитывали Платона, верно?

— Тебя эти сантименты не устраивают?

Магнус покачал головой.

— По крайней мере Церковь преклоняется перед четкой логикой. А этот «епископ» заботится только о том, чтобы у него внутри все было хорошо.

— «Внутри» — это ты мягко сказал. А вот тот бедолага-подросток, которому нынче так досталось за то, что он приревновал к другому парню свою подружку, — он небось снаружи не очень благосклонно наказание воспринял. — Магнус резко глянул на отца, но Род продолжал: — Вот такого лицемерия я не выношу: проповедуют милосердие и любовь, а потом разворачиваются и кого-то прилюдно унижают.

Магнус такое тоже ненавидел, но услышав такие речи от отца, был готов взбунтоваться и встать на защиту монахинь, хотя и у него они, естественно, никакого восторга не вызвали.

— В любой социальной группе должна существовать какая-то дисциплина, отец.

— Дисциплина — да, согласен. Но ее можно добиваться без ненависти, без радости при виде страданий жертвы. Я мало уважаю тех, кто проповедует любовь и понимание и при этом вынашивает в сердце месть. Думаю, и говорить не стоит о том, что этот юноша — один из недовольных.

— Почти наверняка, — согласился Магнус. — И все же, по-моему, большинство учеников не видят особого конфликта между проповедью и жизнью.

— Никаких. И у взрослых тоже. Такое впеч мление, что у них в мозгу два отделения. Одно для «религии», а другое для «практических нужд», и они не видят противоречия в том, что живут в согласии то с тем, то с этим. Церковь — церковью, а дело — делом.

— Но разве Христос не об этом говорил? Что-то насчет того, чтобы левая рука не ведала о том, что делает правая?

— У большинства людей это получается вполне естественно, но ты попробуй по этому принципу сыграть на пианино. Но ты пойми: с твоей стороны это нечестный прием. Ты читал Библию.

— А эти люди — нет, — задумчиво проговорил Магнус. — Они слышали только то, чем с ними готовы поделиться церковники.

— Есть такое дело. Кроме того, я вовсе не уверен в том, что местная копия Ёиблии — та самая, которой пользуется истинная Церковь.

Магнус посмотрел на отца, сдвинув брови.

— Эти люди не считают себя католиками?

— Хороший вопрос. Я его себе задавал. Ответ отрицательный. Они считают себя просто христианами. Конечно, это ничего не значит — до Реформации любой в Европе так бы про себя сказал. Но когда я спрашивал людей, непогрешим ли Папа, все как один отвечали: «Да, и епископ глаголет устами Папы».

— Интересно, знает ли об этом Его Святейшество, — пробормотал Магнус.

— Сильно сомневаюсь. Честно говоря, есть у меня такое намерение… Словом, хочу, как только мы выберемся из этих лесов, наведаться к аббату ордена Святого Видикона и натравить его на них.

— Рассказать обо всем аббату, чтобы он прислал сюда дюжину монахов и чтобы они принялись убеждать дерзкого прелата в ошибках его учения? — Магнус возмущенно уставился на отца. — Нет, ты не станешь этого делать, отец!

Род, в свою очередь, возмутился:

— Почему же?

— Потому что ты сам только что сказал, что люди здесь в основном довольны своей жизнью и тем, как ими правят, а монахи наверняка свергнут этого епископа. Хуже того! — Магнус от предчувствия беды широко открыл глаза. — Как только они попытаются это сделать, епископ объявит, что равен аббату, и поднимет народ на войну против монахов!

— Тогда они уйдут, а потом вернутся с войском. — Род мрачно кивнул. — Да, от этого никуда не деться. Но не могу же я позволить ему и дальше тиранить этих людей!

— Разве ты не искренне веришь в самоопределение, которое проповедуешь на словах?

— Наверное, все же не до конца, как ты, — но все же верю. С другой стороны, есть такая неприятная малость, как то, что епископ угнетает тех, кто с ним не согласен.

— Таких, как тот несчастный отец, которого мы видели вчера?

— Да. Я о нем подумал. А еще — о том парнишке из школы, о девушке Эстер из трактира, в которую он явно влюблен.

Магнус помрачнел.

— А если есть они, то найдутся и еще обиженные. Но разве мнение большинства — не главное?

Род приготовился возразить, но представил последствия возражений и умолк с раскрытым ртом и погрузился в отч Џнные раздумья.

Магнус наблюдал за ним, сохраняя почтительную серьезность.

— Г