Прочитайте онлайн Будь моим сыном | Глава седьмая БУСИНКА

Читать книгу Будь моим сыном
4816+498
  • Автор:
  • Язык: ru
Поделиться

Глава седьмая

БУСИНКА

Парторг ушел, и тетка Василиса сразу заскучала. Она слонялась по избе, поправляла на кроватях подушки, одер­гивала марлевые занавески, гоняла полотенцем звонкую, за­летевшую на запах борща осу.

— Ах ты ж боже ж мий! Та як же воны там, мои хлоп­чики в бригаде? Та ж воны голодни там, мои риднесеньки!

Обещала она побыть дома, пока вернется мать, но не утерпела. Положила в корзину ломоть сала с розовой жил­кой посредине, несколько головок чеснока, оглядела избу долгим взором, будто бы бросала ее навсегда, и смущенно сказала Ваняте:

— Ты тут пиши, а я пишла. Нехай трактористы чесноч­ку погрызуть. Там же таки в мене гарни хлопчики... Ты ж тут дывысь, Ванята, хозяйнуй...

Вышла из дома степенной осанистой походкой. За плет­нем украдкой поглядела вокруг и припустила под горку мелкой торопливой рысцой.

Ванята закончил письмо, сделал самодельный конверт-треугольник и вышел на крыльцо. Почтовый ящик был не­далеко, висел посреди улицы на старом с оборванными про­водами столбе.

Он опустил письмо и снова пошел домой. Солнце тянуло к вечеру. В небе зарумянилось киноварью летучее облачко. От реки, не нарушая строя, шли сытые, довольные судьбой гуси.

Скоро вернется со своей работы мать. Ванята согрел для рукомойника воды, вынул из шкафчика миски и ложки, на­резал от каравая ломтики хлеба.

Потом он решил сделать матери сюрприз. Вытащил из чемодана портрет отца и повесил его в комнате на видном месте. Тут сразу стало теплее и уютнее, запахло своим, род­ным домом. Ванята глядел на портрет отца и размышлял, как ему теперь вести себя и стоит ли намекнуть матери о своем разговоре с правнуком деда Егора. Впервые по-настоящему пожалел он, что нет рядом друга и собеседника. От таких бесконечных дум не трудно спятить или вообще за­быть свой собственный голос.

Ванята побродил по избе, а потом представил на миг, будто бы он тут не один, а рядом с ним — верный и бесцен­ный друг Гриша Самохин. Ванята посмотрел на мнимого Гришу, сделал печальное лицо и, стесняясь самого себя, ска­зал ему для начала:

«Вот, Гриша, какие у меня дела. Понимаешь?»

«А чего понимать? Все нормально!» — ответил Гриша»

«Разве это нормально! — возмутился Ванята. — Не зна­ешь, а говоришь...»

«Зря паникуешь, — спокойно и убежденно ответил Гри­ша. — А Сашка Трунов — дурак. Я из твоего письма сразу все понял».

«Это верно, что дурак, — согласился Ванята. — Я тоже так думаю...»

«Чего ж тогда мучаешься?»

«Все-таки... Прокурору, говорит, отец его про нас напи­сал».

«Пускай пишет. А только лично я твоему Сашке ни кап­ли не верю. Сначала щеку себе перевязал, потом отцу про тебя набрехал. Ты ж не бил его?»

«Пока нет. Толкнул только...»

«Эх, ты! — сказал Гриша. — Даже постоять за себя не мо­жешь! Я бы этого Сашку в порошок! Понял? »

«Тебе хорошо говорить! Я ж тут новый. Только при­ехал...»

«Ну и что? А если тебя в космос пошлют — на Венеру. Тогда как?»

«Полечу. Чего мне...»

«Полетишь?! Знаю я тебя, мочалу! Там знаешь как надо, на Венере? »

«Скажи, раз ты такой умный!»

«Там надо вот как... смотри как!»

Незримый Гриша Самохин вытянулся в струнку, вски­нул ладонь к виску и сказал:

«Там надо вот так: «Привет, граждане Венеры! Я из СССР!» Понял?»

«Ну, понял...»

«Ничего ты не понял! Только туман напускаешь. Когда уж человеком сделаешься?»

«Сделаюсь. Я ж тебе сказал...»

«Ну, скорей делайся! А то ждать уже надоело...»

Друзья помолчали. Ванята собрался с мыслями и снова напомнил Грише:

«Ты, Гриша, все-таки посоветуй, что мне делать с этой историей? Ты ж друг. Я твой крючок всегда помнить буду!»

«А что делать! Я тебе сказал: плюнь и разотри».

«Не говорить, значит, матери про Сашкину болтовню?»

«Спрашиваешь! Молчи, и все. Мало что лопух этот при­думает! Если хочешь, я сам все в нашем колхозе узнаю и напишу тебе. Ладно?»

Ванята не успел ответить верному и суровому другу, по­просить, чтобы он поскорее написал письмо. Хлопнула дверь, и на пороге появилась мать. Сбросила белую косынку, по­правила сбившиеся на лоб волосы и сказала:

— Здравствуй, Ванята. Я тебя сегодня еще не видела.

— Здравствуй, мам!

— Кормить станешь?

— Ага. Уже разогрел борщ.

Ванята смотрел на мать. Она ему нравилась. Впрочем, не только ему. В деревне ее называли красавицей. Ванята видел красавиц только в «Огоньке». Пышные дамы в стро­гих платьях, с блестящими сережками в ушах, особого впе­чатления на него не производили. Мать его была совсем иной. У нее смуглое продолговатое лицо, чуть-чуть вздерну­тый тонкий нос и черные непроглядные глаза. Если даже внимательно посмотреть в них, все равно не увидишь зрач­ков»

На плече у матери густая, золотистая, как вязка лука, коса. Над этой косой и вообще над всей головой бежало лег­кое, пышное пламя тонких курчавых волос»

Дед Антоний, с которым Ванята ездил на ферму, называл мать курносой. Мать сердилась, но Ванята догадывал­ся — ей приятно. Кому не приятно, когда посторонние люди говорят вот так...

Мать прошлась по комнате и заметила на стене портрет отца. От ресниц ее пали на щеку густые синие тени. Тонень­кие губы ее вздрогнули и поджались, будто увидела она что- то неприятное и обидное.

— Зачем это? — спросила она Ваняту. — Мы же в чужом доме...

— А пускай, — деланно рассмеялся Ванята. — Тетка ни­чего не скажет. Она добрая.

Мать подошла к стене, сняла портрет, задумчиво вытер­ла стекло рукой и подала Ваняте.

— Спрячь! Будет своя изба, тогда... Не надо, Ванята...

Мать пошла в сенцы, долго гремела там медной непо­слушной шляпкой рукомойника. Вернулась она с полотен­цем на плече. Уголки глаз, там, где прижались тонкие мор­щинки, влажно поблескивали.

Ужинали Пузыревы молча. В тишине избы глухо стуча­ли о края мисок деревянные ложки. Тикали часы, разделяя на кусочки бегущее вперед время. Ваняте было обидно и грустно. Он думал о матери, портрете отца, который сняла она со стены, о странных порядках и условностях, подсте­регающих человека в чужом доме.

Ну кому он помешает, этот портрет!

Портрет всегда, всю жизнь, висел перед глазами Ваняты. С ним был связан для Ваняты близкий, доступный образ отца. Где-то в уголочке памяти Ваняты засела вкрадчивая надежда: ему казалось, будто отец его живой, и в одноча­сье придет к ним домой.

Разве мало бывает неожиданных случаев. Может быть, отец выбрался из тайги. Долго лежал на поляне, окунал красное с обгоревшими бровями лицо в ручей. Потом под­нялся и поковылял по дороге. Попутная машина подобрала путника, отвезла в больницу. Отца вылечили. На лице его остались страшные рубчатые шрамы. Он посмотрел перед уходом из больницы в зеркало и сразу же закрыл глаза. Он не хотел возвращаться домой вот таким изуродованным к остался навсегда в Сибири. Вспоминал мать, Ваняту и ти­хо шептал: «Не поеду, не могу я...»

Но дороги, как бы далеко ни разбегались они по белу свету, все равно приводят человека к родному порогу. Вер­нется и Ванятин отец. Откроет дверь, поглядит на мать, на Ваняту, на свой портрет возле окна и сразу расцветет.

«Молодцы, Пузыревы! — скажет он.— Значит, не ошиб­ся я. Спасибо вам и, пожалуйста, простите. Виноват я...»

Ванята подождал, пока мать доест борщ, по-хозяйски собрал миски, бросил туда корки хлеба, ложки и только то­гда спросил:

— Приходили на меня жаловаться?

— Ну, приходили...

— И ты что — поверила?

— А то я не знаю тебя. Дня без драки прожить не мо­жешь. Такого там сраму набралась!

— Так он же первый! Я разве хотел?

— Ну тебя! Так на тебя рассерчала! Думала, приду до­мой и вздую, чтобы знал... потом уже парторг рассоветовал. Сам, сказал, поговорит. Чего ты сцепился с Сашкой этим?

— Так просто... я ничего, а он...

— Молчи уж лучше! У всех дети как дети. Ты только... Как горох, от тебя все отскакивает.

Мать устало провела рукой по лицу, подняла глаза на Ваняту.

— Можешь ты хоть раз вникнуть или не можешь?

— Конечно, я всегда...

— Не дерись ты с ребятами. Будь человеком! Обещаешь, что ли?

— Так я ж не дрался! Я тебе все объяснил...

Мать махнула рукой, поднялась из-за стола.

— Что с тобой говорить? Дикий ты человек! Давай луч­ше спать. Ноги уже не носят.

Ванята разделся и полез под одеяло. Лежал, прислуши­вался к ночным шорохам и ждал, когда мать снова загово­рит с ним, спросит о чем-нибудь или сама расскажет о своей ферме или о том, что сулит им теперь жизнь в Козюркине.

Мать выключила свет, и комната спряталась в темноту. Прошло немного времени, и Ванята заметил в черной глухой пустоте крохотную золотую искринку. Она бегала взад-впе­ред над материной кроватью, тихо и вкрадчиво тикала. Это тайком от всех раскачивалась на маятнике заглянувшая в окно вечерняя звезда.

— Как там на ферме? — не вытерпел наконец Ванята.

Мать вздохнула.

— Запустил все Трунов этот. Телята худющие, грязные... Мне самую плохую группу дали. Прямо страх!

— Зачем же ты взяла?

— Кому ж их? Все одно выхаживать. Телочка там одна в дождь простыла. Кашляет и кашляет. Так уж ее жаль! Бусинкой зовут...

— Ты ее, что ли, так назвала?

Мать промолчала. Но Ванята догадался — кличку телен­ку дала мать. В прежнем их селе тоже так было — коровам и бычкам давали вначале скучные, серые клички. Были там и Лысухи, и Маньки, и Рябухи, и Брухатки и даже легко­мысленный одноглазый бык Прогресс.

Потом все переменилось. Вечером по улице, как пятнис­то-белая туча, важно шло колхозное стадо. Колхоз, где мать работала дояркой, продавал больше всех теплого, пах­нущего лугом молока, густых тягучих сливок, желтого вкус­ного масла. И все это давали материны Бусинки, Зорьки, Касатки...

Мать долго не могла уснуть, тихо, так, чтобы не услы­шал Ванята, вздыхала.

В селе подняли лай собаки. Сначала тявкнула одна, за ней другая, а потом пошло... Собачий лай перекатывался с одного края в другой, смолкал на минуту и разгорался с новой силой. В этом разгулявшемся хоре были и дискан­ты, и теноры, и альты, и тщедушные фальцеты, и суровые деловые басы. Кто знает причину этих ночных концертов? Может, начала его какая-то мнительная собачонка, а может, приползла из посадок к сараям и вспугнула всех наглая желтоглазая лиса...

А сон между тем знал свое дело. Походил вокруг Ванятиной кровати, взобрался без спросу на подушку и прильнул к горячей щеке.

— Разбуди завтра пораньше, — уже сквозь сон сказал Ванята, — Парторг велел. Ладно, мам?

И, не дождавшись ответа, тотчас уснул.

Ночи бывают короткие и длинные. Этой не было ни кон­ца ни краю. За окном лил дождь, гулко, будто кто-то ссы­пал в кучу сухие поленья, гремел над самой крышей гром. Ванята проснулся в третий или четвертый раз и увидел в блеске молний мать. Она сидела на кровати и надевала чулки.

— Чего ты, мам?

— Спи давай! — донеслось из темноты.

— Ты куда?

— На Бусинку погляжу. Как бы в окно дождя не наме­ло. Стекло там побитое.

— Не пущу я тебя, — твердо сказал Ванята. — Спи — и все! Слышишь?

Мать продолжала одеваться. Тогда Ванята поднялся и еще решительней сказал:

— Я тоже пойду. На дворе вон чего!

Он быстро натянул штаны, рубашку, стал искать под кро­ватью носки.

— В сенцах тетки Василисы плащ висит, — сказала мать. — Надень.

Кроме плаща, Ванята нашел в сенцах фонарь «летучую мышь», посветил матери, пока она запирала дверь, и вместе с ней шагнул в черный мокрый двор. Желтый кружок огонь­ка тускло освещал вязкую, уплывающую под ногой дорогу. Мать послушно шла за Ванятой, ступая в его след.

— Правее держи! — оборачиваясь, кричал Ванята. — Правее!

Сейчас, когда шел он впереди, освещая дорогу другим, он ничего не боялся — ни темноты, ни глухого, ревнивого бреха собак в подворотнях, ни ярких, рассыпающих вокруг синие зарева и гулкие громы молний.

— Правее держи!

Скоро в блеске молний возник на холме длинный при­земистый сарай. Вокруг, тычась мордами в изгородь, бро­дили коровы. Ветер распахнул одну половину ворот сарая, и коровы разбрелись по двору.

Пряча глаза от дождя, жалобно и терпеливо мычали. Мать и Ванята с трудом загнали коров на место и побежа­ли к телятникам — узеньким, как пеналы, решетчатым за­городкам в конце сарая. Ванята сразу же увидел Бусинку. Рыжая телочка лежала на голом полу. В окно били наискось холодные и дымные, как туман, струи дождя. Бусинка жа­лобно смотрела на Ваняту. Маленькое острое ухо ее с белы­ми волосками внутри тихо и нервно вздрагивало.

— Неси солому! — закричала мать. — Солому неси!

Ванята нагреб в углу сарая охапку соломы, спотыкаясь на выщербленном полу, побежал к матери. Она склонилась над Бусинкой, крепко и торопливо растирала ее платком, как растирают после купания детей в холодной избе.

— Сюда, Ванята! Сюда неси!

Мать накрыла телочку соломой, сидела на корточках перед ней, приговаривала:

— Не дрожи, Бусинка. Ну не надо, ну спи, хорошая!

С улицы затекал через порог темный ручей, подкрады­вался к стойлам. Ванята разыскал в углу лопату, пошел к двери.

— Погоди, я сейчас! — обернулась мать.

— Я сам! Чего ты!

Он прикрыл дверь, огляделся в темноте. Вода разлилась озерком возле коровника, выплеснулась через край, бежала быстрым сердитым ручьем.

Ванята начал копать для него новое русло. Земля рас­кисла только сверху. Лопата выворачивала щебень и мелкие булыжники. Дождь наотмашь хлестал в лицо, стучал по брезентовому капюшону плаща. Ручей не хотел менять рус­ло, злился, клокотал возле Ванятиных сапог.

— Вот я тебя сейчас! — цедил сквозь зубы Ванята, — Я тебя!

Новое русло становилось глубже и шире. Ручей поклокотал еще немного, подумал и плеснул в канавку, вырытую Ванятой, первую пригоршню воды.

— Я тебя! — крикнул Ванята. Взмахнул лопатой, по­скользнулся и плашмя упал в грязь. — Ты, значит, так!

Ванята яростно ковырял землю, разговаривал с ручьем, как с живым, как с хитрым, злым противником.

— Так ты вот как! Дудки! Не выйдет!

И ручей сдался. Повернул в свое новое русло, быстро побежал прочь от коровника.

Дождь припустил еще сильней.