Прочитайте онлайн Будь моим сыном | Глава пятая ПРАВНУК ДЕДА ЕГОРА

Читать книгу Будь моим сыном
4816+447
  • Автор:
  • Язык: ru
Поделиться

Глава пятая

ПРАВНУК ДЕДА ЕГОРА

В чужом доме даже часы тикают иначе. Эти часы и раз­будили Ваняту. Длинный ящик из темного дерева висел на­против кровати. В середине сверкал на солнце медный нето­ропливый маятник. Часы ударили десять раз. Били они громко и бесцеремонно, будто сообщали, что на этом дело не закончится и если они захотят, то могут ударить вообще сколько им вздумается.

Когда часы смолкли, тишина в комнате стала еще тише. В избе никого не было. Только Ванята и хитрые часы с чер­ными растопыренными стрелками.

В незнакомой избе не сразу все найдешь. Пока Ванята разыскал в сенцах медный рукомойник с мусорным ведром внизу, пока умывался и раздумывал о своей жизни, часы успели прогреметь еще раз.

Ванята вышел на крыльцо, У порога грелась на солнце­пеке квочка с желтыми пушистыми цыплятами, за деревян­ным заборчиком зеленел огород, и там, согнувшись, полола грядки тетка Василиса,

Была она уже старая, но все еще работала в поле, числи­лась кухаркой в тракторной бригаде, Вчера тетка Василиса отпросилась у трактористов на денек-другой — приветить го­стей, дать им оглядеться в чужом доме.

Тетка Василиса услышала скрип двери, бросила в сто­рону тяпку, приседая и охая, помчалась к Ванятке.

— Ах ты ж Ваняточка! Ах ты ж боже ж мий! Та ты вже проснувся? Та що ж ты не скажешь! Та ходим же ско­рей в хату.

Тетка Василиса на ходу обняла Ваняту и потащила его в дом.

Минута, вторая — и Ванята уже за столом. Перед ним на тарелках — картошка, соленые огурцы с темными мокрыми веточками укропа, кусок жареного мяса с мозговой костью.

Ванята ест картошку, косит глазом на мясо и слушает тетку Василису. Тетка завелась, и теперь ее не остановишь и не задержишь, пока не выговорится и не иссякнет.

— Ты ж, Ваняточка, ешь! Та чого ж ты на то мясо дывышься? Ах боже ж мий! А мать уже на ферму пишла. Та там така работяща, та там така гарна! Ах ты ж боже ж мий!

Ванята съел, что полагалось, и снова пошел во двор. Он хотел помочь тетке Василисе на огороде, но она замахала руками, заявила, что Ванята пока еще гость, и пускай он лучше идет в село и там найдет себе друзей-приятелей.

— К той хате иди, — показала она на большой, из крас­ного кирпича дом. — Бачишь, хлопчик там стоит? Батька его на ферме работает. С твоей матерью, значит... Та чого ж ты стоишь? Ах ты ж боже ж мий! Та йды ж ты, я тоби говорю!

Тетка Василиса столкнула Ваняту с крыльца, проводи­ла его взглядом до самой дороги и снова пошла в огород к брошенным грядкам.

Хлопчик, о котором говорила тетка Василиса, растопы­рив ноги, стоял возле калитки. Он щелкал семечки, картин­но сплевывал крупную серую шелуху и смотрел на прибли­жавшегося Ваняту. Мальчишка был в длинных брюках и белой, застегнутой на все пуговицы, рубашке. Через щеку его тянулась пухлая марлевая повязка»

Ванята в жизни ни с кем не знакомился. В селе, где он родился, все давно знали друг друга и росли рядышком, как тополя при столбовой дороге. Из всей этой церемонии Ваня­та четко представлял себе лишь одно — не следует идти пер­вому на сближение. Он прошагал мимо мальчишки с повяз­кой, бросив лишь на минуту равнодушный, полный досто­инства взгляд в его сторону.

Все получилось, как по нотам. Мальчишка, у которого, вероятно, тоже были свои взгляды и принципы, не утерпел. Он удивленно вытянул шею и крикнул вслед Ваняте:

— Эй, ты, иди сюда!

Ванята остановился. Мальчишка подождал минуту и сде­лал два небольших осторожных шажка. Ванята подумал и тоже сделал навстречу мальчишке два шага. Ровно два — и не больше. Так они и шли друг к другу, как идут к трудной и опасной черте опытные хитроумные дипломаты.

Последние два шага сделал мальчишка с повяз­кой.

— Ты чего это? — недовольно спросил он. — Идешь и...

— А ты чего? — в тон мальчишке спросил Ванята.

— «Чего, чего»! Зачевокала чевокалка! Тебя спраши­вают, ты и отвечай... — Мальчишка повертел пальцами пу­говку на рубашке и теперь уже более дружелюбно спро­сил: — Тебя как зовут?

— Ну, Ванята!

— Так бы и сказал... А меня Сашка Трунов. Дружить будем?

Ванята услышал знакомую фамилию и оторопело по­смотрел на мальчишку. Неужто сын того самого Трунова, о котором говорили вчера доярки? Нет, скорее всего, иной. В прежнем селе, где жил Ванята, Пузыревых было душ сто, не меньше. Так, наверно, и здесь.

— Ты что — язык проглотил? — спросил Сашка. — Дру­жить, говорю, будем?

Ванята пожал плечами.

— Как хочешь...

Сашка облизал кончиком языка губы, будто окончатель­но решал: стоит предлагать Ваняте дружбу или можно по­ка что погодить.

— Ладно, — сказал он. — Пошли в избу. Там поговорим...

Сашка поддернул штаны и, не оборачиваясь, пошел в избу. У порога он задержался и строго предупредил:

— Ты смотри — только со мной дружи. С другими не водись! Понял?

— Почему это?

— Так... Тут такой народ! Ваньку Сотника знаешь?

— Какого еще Сотника? — спросил Ванята.

— Ну того... на станцию за вами ездил. — Сашка огор­ченно покрутил головой, вспомнил что-то и добавил: — С ним в первую очередь не дружи. Кашалот!

Сашка привел Ваняту в большую чистую горницу. На стенке возле блестящей кровати отливал синими и красны­ми цветами большой ковер и прямо на нем висел портрет очень угрюмого бородатого деда. Сашка усадил гостя на диван, а сам между тем содрал со своей щеки марлевую повязку, скомкал ее и без сожаления бросил на подоконник.

— А как же зуб?

Вместо ответа Сашка сложил пальцы в горстку, надул щеки и прощелкал ногтями по тугой и звонкой, будто на барабане, коже.

— Телят фермских пасть посылали, — сказал он. — Я им что — пастух? Правда?

Ванята чувствовал себя как-то неуютно в этом большом незнакомом доме. Со стенки, не сводя с него злых, колючих глаз, смотрел бородатый дед. Казалось, сейчас он раздвинет рот, поднатужится и крикнет на всю избу:

«А ну, мети отселя, прохиндей!»

— Кто это? — стараясь не смотреть на бородача, впол­голоса спросил Ванята.

— Это дед Егор, — важно и даже с каким-то удовольст­вием сказал Сашка. — Не слышал про него?

Ванята смутился. Ему не хотелось показать перед но­вым знакомым свою серость и темноту, Может, это и в са­мом деле был какой-нибудь известный и ценный дед!

— Это мой прадед, — строго и назидательно объяснил Сашка. — Личный портрет его в музее висит. Это копия с оригинала. Ясно тебе?

— Ну, ясно...

— Это был самый бедный дед в селе, — добавил Сашка. — У него только одна соха была, телега, жеребенок и двое лаптей.

Правнук деда Егора прищурил глаза и выразительно, будто докладчик, который шпарит доклад по бумажке, про­декламировал:

— Это, товарищи, портрет Егора Васильевича Дороха, безлошадного крестьянина, движимое и недвижимое иму­щество которого оценивалось в тридцать два рубля шестна­дцать копеек. Он является типичным представителем мрач­ной эпохи, для которой было характерно...

«Докладчик» запнулся, беспомощно похлопал глазами и добавил теперь уже от себя:

— Классный был дед! Скоро фотограф приедет. Портрет с меня сымать будет!

— А ты тут при чем?

— Как — при чем? — удивился Сашка. — Дед вон как жил, а я вон как: и телевизор, и ковер... Отец сказал, когда вырасту, мотоцикл купит. С люлькой.

Сашка Трунов ждал одобрения. На лице его застыло выражение скорбной меланхолии и величия, которое встре­чается чаще всего на портретах очень серьезных и доволь­ных собою людей.

— Ты чего молчишь? — удивленно спросил он.

Ванята не ответил. У него не было абсолютно никакого желания расспрашивать Сашку о его коврах, мотоцикле с люлькой и типичном представителе мрачной эпохи, кото­рый свысока оглядывал комнату своих потомков и ждал, чем тут все закончится.

— Катись ты со своим дедом! — сказал Ванята. — Дед на помещика спину гнул, а ты... Даже слушать противно!

— Ах, тебе противно! — взвизгнул Сашка. — Подумаешь, личность какая!

— Заткнись! — сказал Ванята. — Чего разошелся?

— А сам чего? Дед ему, видите, не понравился! Может, нам тоже кое-кто не нравится, а мы...

Ванята недружелюбно разглядывал Сашку. Он уже не сомневался — это был сын заведующего фермой Тру­нова.

— Кто же это вам не нравится? — спросил Ванята. — Давай выкладывай!

— Это уже наше дело, — растягивая слова, сказал Саш­ка. — Зна-а-ем кто...

— Ну и знай на здоровье! Очень нужно...

— Зна-а-ем! — настойчиво повторил Сашка. — В Козюркино чего приехали? Молчишь? Видали мы таких! У нас таких шатунов вот сколько было!

— Дурак ты! Приехали — значит, надо. Тебя не спро­сили...

Всем своим видом Ванята давал понять, что ему безраз­лична Сашкина болтовня, и в то же время искоса наблюдал за ним. Круглые, бутылочного цвета глаза Сашки, горбатый нос и даже широкие мясистые мочки ушей таили какую-то непонятную угрозу.

— Мелешь языком, а сам не знаешь что, — сказал Ваня­та. — Про нас говорить нечего. Нос сперва утри!

— А я все равно скажу. Вот тебе, вот тебе!

Сашка Трунов сдвинул губы вправо. За ними потянулись нос и ехидно прищуренный, окруженный морщинками глаз. Сашка повертел своей физиономией, показал напоследок широкий, с бороздкой посредине язык,

— Вот тебе за это! Вот тебе!

Ванята усмехнулся.

— Давай, давай! Крой!

— Все знаем! — отрывисто и зло прокричал Сашка. — Вас из колхоза турнули. Погрели ручки на чужом добре, а теперь сюда заявились. Шиш вам с маслом!

— Ты это брось! — сказал Ванята. — За такие штучки, знаешь...

Голос его дрогнул и осекся. Сашка почувствовал это.

— Сдрейфил? — с вызовом спросил он. — За шиворот возьмут, еще не то запоете! Отец уже все про вас написал...

— Кому это он написал?

— Кому надо, тому и написал. Может, прокурору, а мо­жет, и повыше. Все-о написал... Выкусил?!

Ванята рывком поднялся с дивана, шагнул к Сашке.

— Я тебе сейчас покажу, писака! Я...

Сашка втянул голову в плечи. Глаза его забегали из сто­роны в сторону. Видимо, он уже пожалел, что проболтался.

— Иди ты! — отступая от Ваняты, сказал Сашка, — По­шутить уже нельзя! Чего ты?

— Что написали, я спрашиваю?

Ванята схватил Сашку за рубаху, будто лошадь за уз­дечку. Притянул к своему лицу, подержал вот так секунду и швырнул прочь. Сашка попятился, запутался в собствен­ных ногах и рухнул на пол.

— А-а-а! — закричал он. — А-а-а!

Ни слова не сказал больше Ванята. Толкнул ногой дверь, сбежал по деревянному крылечку и, не оглядываясь, пошел по вязкой, истоптанной коровьими копытами улице.

Издали долетел до него глухой, протяжный, как эхо, крик:

— Эй, ты, вернись!