Прочитайте онлайн Английский детектив. Лучшее | ГИЛБЕРТ КИТ ЧЕСТЕРТОН Человек в проулке

Читать книгу Английский детектив. Лучшее
3216+1191
  • Автор:
  • Перевёл: Виталий Михалюк
  • Язык: ru

ГИЛБЕРТ КИТ ЧЕСТЕРТОН

Человек в проулке

Гилберт Кит Честертон, эссеист, писатель и создатель отца Брауна, родился 29 мая 1874 года в Лондоне. В школе Святого Павла и Лондонском университетском колледже он не проявил литературной одаренности, хотя стал неплохим графиком и позже сам и со своими друзьями Эдмундом Бентли и Хилэром Беллоком иллюстрировал книги. Честертон был известным журналистом, искусным спорщиком и оратором, и даже его оппоненты отдавали должное его уму, гуманности и доброте, его свободолюбию и чувству парадокса.

~ ~ ~

Двое мужчин одновременно вошли с двух сторон в маленький проулок, отделяющий театр «Аполло» в Адельфи от соседнего здания. Вечернее солнце наполняло улицы светом щедрым и ясным, молочным и пустым, но в сравнительно узком и длинном проулке было темно, из-за чего каждый из двоих видел напротив себя всего лишь темный силуэт. И все же мужчины даже в этих чернильных контурах узнали друг друга, ибо наружность у обоих была приметная, и встрече этой они не были рады.

Крытый проулок одним концом выходил на бульвар, который шел вдоль реки, отражающей все краски заката, а другим — на одну из крутых улочек Адельфи. Одна из сторон проулка представляла собой глухую стену, за ней находился старый, ныне закрытый ресторан театра, во второй имелись две двери, по одной у каждого края. Ни первая, ни вторая дверь не являлась обычным «служебным входом», это были специальные двери для частных лиц, предназначенные для особых гостей и заезжих знаменитостей, и сейчас ими пользовались актер и актриса, исполнявшие главные роли в шекспировской постановке. Исполнители такого уровня часто предпочитают иметь личные входы и выходы в театр, которые позволяют спокойно встретиться с друзьями или, наоборот, избежать встречи с ними.

Мужчины, появившиеся в переулке, несомненно, и были такими друзьями, которые знали о существовании этих дверей и оказались рядом с ними неслучайно, поскольку оба вошли в проулок одинаково спокойно и уверенно. Впрочем, не с одинаковой скоростью, что позволило им подойти к одной из тайных дверей одновременно, поскольку тот мужчина, который появился у дальнего конца, шел значительно быстрее. Мужчины со сдержанной любезностью приветствовали друг друга, и после возникшей неловкой паузы один из них, тот, который шел быстрее (похоже, он вообще был нетерпеливее), постучал.

В этом и во всем остальном эти двое были истинной противоположностью друг друга, но ни один из них ни в чем не уступал другому. Если говорить об их личных качествах, они оба были достаточно хороши собой, умны и пользовались определенной известностью. Оба занимали достаточно высокое общественное положение. Но все в них, от славы до приятной внешности, имело особенную и совершенно противоположную природу. Сэр Уилсон Сеймур был человеком, важность которого не вызывала ни малейшего сомнения у каждого, кто знал о его существовании. Чем больше вы вникали во внутреннюю жизнь государственного или церковного устройства, тем чаще вы сталкивались с сэром Уилсоном Сеймуром. Он был единственным здравомыслящим человеком на двадцать бестолковых комиссий, которые решали самые разнообразные вопросы, от преобразования Королевской академии искусств до разработки проекта биметаллизма в рамках всей империи. Особенно сильно его могущество ощущалось во всем, что касалось искусства. Он был настолько неповторимой личностью, что никто не мог с уверенностью сказать, кем он был в действительности: знатным аристократом, знатоком искусства или же великим художником, вхожим в аристократические круги. Как бы то ни было, достаточно было и пяти минут разговора с ним, чтобы почувствовать себя так, словно вся ваша жизнь проходила под руководством этого человека.

Необычность его внешности имела тот же характер. Выглядел он как-то даже заурядно, но в то же время был неповторим. К примеру, даже самые въедливые знатоки моды не смогли бы придраться к его шелковому цилиндру… И все же цилиндр его не был похож на все остальные цилиндры: возможно, он был чуточку выше принятого, что прибавляло росту и без того высокому сэру Уилсону Сеймуру. Сам сэр Уилсон был долговяз, худощав и немного сутулился, но отнюдь не казался слабосильным. В волосах его заметно просвечивала седина, но и за старика его никто бы не принял. Прическу он носил удлиненную, но женоподобным не выглядел. Кудри его слегка вились, но не производили впечатление завитых. Аккуратная острая бородка придавала ему вид мужественный и воинственный, а не наоборот, как у тех старых адмиралов на мрачных портретах Веласкеса, которыми были увешаны стены его дома. Перчатки у него были не просто серые, а с голубинкой, а трость с серебряным набалдашником была на какую-то толику длиннее обычного, что и отличало их от многих сотен подобных им перчаток и тростей, которыми джентльмены похлопывали об руку и помахивали в театрах и ресторанах.

Второй мужчина не был так высок (хотя и низким его никто не назвал бы), но явно не менее силен и импозантен. Волосы у него тоже вились, но подстрижены были коротко и плотно облегали крупную, мощную голову, голову, которой можно вышибить любую дверь, как Чосер выразился о своем мельнике. Офицерские усы и выправка выдавали в нем военного, хотя такой открытый взгляд и честные пронзительные голубые глаза, как у него, чаще встречаются у моряков. У него было почти квадратное лицо, квадратный подбородок, квадратные плечи, и даже пиджак его казался квадратным. Мистер Макс Бирбом в своей сумасбродной манере, популярной тогда среди карикатуристов, даже изобразил его в виде некой геометрической фигуры из четвертой книги Евклида.

И он тоже был, что называется, человеком света, хотя и пользовался славой совершенно иного рода. Вам необязательно было входить в высшее общество, чтобы слышать о капитане Катлере, прославившемся во время осады Гонконга и Великого китайского похода. Его имя преследовало вас, где бы вы ни находились. Его портреты красовались на каждой второй почтовой открытке, в каждой второй иллюстрированной газете можно было найти карты и схемы его сражений. В его честь слагались песни, которые пелись в мюзик-холлах и игрались на шарманках. Слава его, возможно, и не такая прочная, как у сэра Уилсона Сеймура, тем не менее, была вдесятеро шире, громче и легендарнее. Во множестве английских домов его считали человеком, возвысившимся над Англией на недосягаемую высоту, как Нельсон. В то же время, власть, которой он обладал в Англии, была несравненно ниже той, которой был наделен сэр Уилсон.

Дверь им открыл престарелый слуга, или, как его называли, костюмер. Его поникшее лицо, изможденная фигура, черные поношенные сюртук и брюки странно не соответствовали блестящему интерьеру гримерной великой актрисы, при которой он состоял. Просматривавшаяся за ним комната была наполнена зеркалами, повернутыми под всеми возможными углами, из-за чего все помещение казалось бесчисленными гранями одного гигантского алмаза… видимого изнутри, если можно попасть внутрь алмаза. Другие предметы роскоши — несколько пышных букетов, несколько ярких подушек, несколько пестрых сценических костюмов — множились бесчисленными зеркалами до безумия арабской сказки, все это плясало и перемещалось, когда невзрачный костюмер выдвигал одно из зеркал вперед или, наоборот, отодвигал к стене.

Оба мужчины заговорили с убогим служащим как со старым знакомым, оба назвали его Паркинсоном, и оба осведомились о леди, назвав ее мисс Аврора Рим. Паркинсон сказал, что она-де сейчас в другой комнате и что он сию минуту сходит и доложит ей. Тень мелькнула на лицах обоих посетителей, ибо другая комната представляла собой личную гримерную великого актера, с которым мисс Аврора выступала на одной сцене, а она была из тех женщин, восхищение которыми неизменно сопровождается крупицей ревности. Однако примерно через полторы минуты дверь комнаты распахнулась и вошла сама мисс Аврора. Появилась она так, как появлялась всегда, даже в частной жизни, когда сама тишина казалась взрывом восторженных аплодисментов, причем совершенно заслуженных. Звезда была в несколько странном переливающемся наряде из зеленого и синего атласа, сверкавшем тем сине-зеленым металлическим блеском, который так пленяет детей и эстетов. Тяжелые ярко-каштановые кудри обрамляли одно из тех волшебных лиц, которые опасны для всех мужчин, но в особенности для совсем юных и уже стареющих. В паре с американским коллегой, великим Исидором Бруно, она создала необычайно поэтическую и феерическую постановку «Сна в летнюю ночь», в которой главное артистическое внимание было отдано Оберону и Титании, другими словами, Бруно и ей самой. Среди причудливых, утонченных декораций зеленый, напоминающий глянцевые надкрылья жука костюм актрисы, кружащей по сцене в мистическом танце, призван был выразить всю неуловимую индивидуальность царицы эльфов. Однако во время личной встречи при ярком свете дня глаза любого мужчины неизменно устремлялись на лицо актрисы.

Мисс Рим приветствовала обоих гостей той же лучезарной и загадочной улыбкой, которой удерживала стольких мужчин на одном и том же безопасном расстоянии от себя. Она приняла от Катлера букет из цветов таких же тропических и дорогих, как и его военные победы, и еще один подарок, иного сорта, от сэра Уилсона Сеймура, который сей джентльмен чуть позже преподнес ей с несколько более невозмутимым видом. Дело в том, что показывать волнение противоречило его воспитанию, а делать столь банальный подарок, как цветы, претило его вошедшей в привычку страсти ко всему непривычному. Ему попалась, как он выразился, одна безделица, впрочем, довольно любопытная — древнегреческий кинжал эпохи расцвета микенской культуры, которым вполне могли пользоваться во времена Тезея и Ипполиты. Изготовлен он, как и всякое героическое оружие, из меди, но, что удивительно, был все еще достаточно остр, чтобы им можно было зарезать человека. Сеймура в нем привлекла в первую очередь необычная листовидная форма, и вещь эта была идеальна, как античная ваза. Если мисс Рим находит эту вещицу интересной или ее можно использовать где-нибудь в пьесе, он надеется, что она согласится…

Тут дверь соседней гримерной распахнулась, и в комнату шагнула исполинская фигура, которая являла собой даже большую противоположность увлекшемуся объяснениями Сеймуру, чем капитан Катлер. Почти шести с половиной футов ростом, наделенный, даже можно сказать, излишне развитой для театрального актера мускулатурой, Исидор Бруно в восхитительной леопардовой шкуре и золотом одеянии Оберона был подобен античному богу. Он опирался на нечто вроде охотничьего копья, которое со сцены казалось легким серебристым жезлом, но в небольшой, достаточно людной комнате было неотличимо от настоящей пики и выглядело столь же угрожающе. Его жгучие черные глаза демонически сверкнули, что-то неуловимое в прекрасном бронзовом лице — возможно, выступающие скулы и крупные белоснежные зубы — в ту секунду заставило вспомнить о высказывавшихся в Америке предположениях, будто родом великий актер с южных плантаций.

— Аврора, — начал он тем глубоким, проникнутым чувственностью голосом, который завоевал столько аудиторий, — не могли бы вы…

Однако он в нерешительности замолчал, потому что в двери неожиданно появился шестой человек… человек, вид которого до того не соответствовал обстановке, что мог показаться смешным. Это был очень невысокий мужчина в черной рясе католического священника, сильно смахивающий (особенно рядом с такими колоритными фигурами, как Бруно и Аврора) на вырезанного из дерева Ноя с игрушечного ковчега. Впрочем, сам он никакого несоответствия, похоже, не заметил и с привычной сдержанной учтивостью произнес:

— Кажется, мисс Рим хотела меня видеть.

От проницательного наблюдателя не укрылось бы, что в этот миг столь бесстрастное вмешательство довольно сильно повысило эмоциональное напряжение в маленькой комнате. Появление человека, связанного обетом безбрачия, похоже, открыло глаза присутствующим мужчинам на то, что они обступили женщину, как влюбленные соперники (так появление в комнате незнакомца в заиндевелом пальто дает понять, что в доме жарко, как в печке). Саму мисс Рим присутствие человека, которому она была безразлична, заставило только сильнее почувствовать, что остальные мужчины в нее влюблены и каждый по-своему опасен: любовь актера была ненасытной страстью дикаря или испорченного ребенка; солдат любил ее со всем эгоизмом, присущим человеку стальной воли, но не крепкого ума; а сэр Уилсон сосредотачивался на своем чувстве день ото дня все сильнее и сильнее, как престарелый гедонист, посвятивший себя одному увлечению. Да что там, даже этот презренный Паркинсон, который знал свою хозяйку еще до ее триумфов, и тот не отрывал от нее восхищенных глаз и всюду следовал за ней по пятам с бессловесной преданностью пса.

Действительно проницательный человек заметил бы и кое-что еще более странное. И похожий на деревянного Ноя священник (который не был полностью лишен определенной проницательности) обратил на это внимание, сумев, правда, ничем не выдать охватившего его удивления. От него не укрылось, что великая Аврора, ни в коей мере не безразличная к восхищению со стороны противоположного пола, в ту секунду захотела избавиться от всех обожавших ее мужчин и остаться один на один с тем единственным, который не восхищался ею… По крайней мере, в том самом смысле, ибо маленького священника в действительности привело в восторг то, как по-женски мягко и в то же время решительно она справилась с этой задачей. Аврора Рим лишь в одном действительно разбиралась досконально, а именно — в другой половине рода человеческого. Маленький священник, словно на глазах его разворачивалась одна из наполеоновских кампаний, наблюдал за тем, с каким мастерством ей удалось удалить из комнаты поклонников и в то же время сделать это так, чтобы ни у кого не возникло чувства, что его отвергают. Бруно, великий актер, в душе был истинным ребенком, поэтому его было достаточно просто чем-то задеть, и он сам, разобидевшись, ушел, громко хлопнув дверью. Катлер, британский офицер, был слишком толстокож, но педантичен в отношении манер. Делать ему намеки было бессмысленно, но он бы скорее умер, чем пренебрег прямой просьбой дамы. Что же касается старого Сеймура, к нему нужен был особый подход. Его следовало отослать последним. Был только один способ отделаться от него — обратиться к нему как к старому другу, доверительно, то есть посвятить в суть дела. И священник в самом деле был восхищен тем, как легко и быстро мисс Рим удалось решить эти три задачи.

Повернувшись к капитану Катлеру, она с милой улыбкой произнесла:

— Я очень ценю ваш подарок — это ведь ваши любимые цветы. Но букет будет не полным, пока в нем нет моих любимых цветов. Знаете, здесь за углом есть цветочный магазин, прошу вас, сходите и купите ландышей. С ними букет будет просто изумителен.

Благодаря этому тактическому ходу тут же была достигнута первая цель: удаление со сцены взбешенного Бруно. Он как раз царственным жестом, точно скипетр, вручил свое копье жалкому Паркинсону и собирался воссесть, словно на трон, на одно из обложенных подушками кресел, когда этот открытый знак внимания, обращенный к сопернику, пробудил в нем вовсе не царскую обидчивость. Опаловые глаза его тут же вспыхнули, огромные смуглые кулаки на миг сжались, и в следующую секунду он, едва не выбив дверь, скрылся в своей гримерной. Тем временем попытка мисс Рим привести в действие английскую армию оказалась не такой успешной, как можно было ожидать. Катлер действительно вскочил и, словно получив приказ, безропотно направился к двери, даже позабыв надеть цилиндр. Но, возможно, некоторая нарочитая непринужденность в позе Сеймура, стоявшего у одного из зеркал, заставила его насторожиться. У самого выхода он остановился и покрутил головой, как сбитый с толку бульдог.

— Нужно объяснить этому болвану, куда идти, — шепнула Аврора Сеймуру и выбежала на порог, чтобы побыстрее спровадить гостя.

Сеймур, продолжая стоять в элегантной свободной позе, внимательно прислушался к тому, что происходит на улице, и, похоже, обрадовался, когда леди, выкрикнув последние указания капитану, засмеялась, повернулась и убежала в противоположную сторону проулка, в ту сторону, которая выходила на бульвар, идущий вдоль Темзы. Однако через пару секунд лик Сеймура снова омрачился: у мужчины в его положении так много соперников! К тому же с той стороны проулка находилась дверь в соседнюю гримерную Бруно. Не теряя чувства собственного достоинства, он вежливо перебросился с отцом Брауном парой слов о Вестминстерском соборе и возрождении византийской архитектуры, после чего и сам вышел за дверь и повернул в сторону дальнего конца проулка. Отец Браун и Паркинсон остались одни. Оба не имели склонности к пустым разговорам. Костюмер прошелся по гримерной, выдвинул из стены пару зеркал, задвинул обратно. Его жалкие темные сюртук и брюки производили еще более убогое впечатление из-за того, что в руке он держал сверкающее волшебное копье Оберона — царя эльфов. Каждый раз, когда он брался за раму и выдвигал из стены очередное зеркало, в гримерной появлялась новая облаченная в черное фигура отца Брауна. Зеркальная комната наполнилась отцами Браунами, которые парили в воздухе, словно ангелы, правда, вверх ногами; исполняли головоломные кульбиты, как цирковые акробаты; или стояли, повернувшись ко всем спиной, как отъявленные невежи.

Сам отец Браун, похоже, не замечал всей этой армии своих двойников, он лениво наблюдал за передвижениями Паркинсона, пока тот вместе с несуразным копьем не удалился в комнату Бруно. Оставшись один, священник предался одному из тех совершенно бессмысленных занятий, которые неизменно доставляли ему скрытое удовольствие, — стал подсчитывать углы наклонов зеркал, углы каждого из отражений, угол, под которым зеркала уходят в стену… Но вдруг он совершенно четко услышал громкий, внезапно оборвавшийся, словно подавленный, крик.

Священник вскочил и настороженно прислушался, и в тот же миг в комнату снова ворвался сэр Уилсон Сеймур, белый, как стена.

— Что это за человек в проулке? — крикнул он. — Где мой кинжал?

Отец Браун и слова не успел вымолвить, а Сеймур уже принялся обыскивать комнату в поисках кинжала. Но прежде чем он успел найти это или какое-либо другое оружие, с улицы донесся частый топот и в дверь просунулось квадратное лицо Катлера. В руке он сжимал пучок ландышей, выглядевших совершенно нелепо.

— Это что такое? — загремел он. — Что это за образина там в проулке? Это ваши фокусы?

— Мои фокусы? — зашипел его соперник и, бледнея еще сильнее, шагнул к нему.

Все это заняло не больше нескольких секунд, но отцу Брауну хватило этого времени, чтобы выбежать из гримерной на улицу, бросить взгляд вдоль улочки и быстрым шагом направиться к тому, что он увидел.

Остальные двое тотчас прекратили ссору и устремились за ним следом.

— Вы что делаете? — крикнул Катлер на ходу. — Вы кто такой?

— Моя фамилия Браун, — с грустью в голосе произнес священник после того, как склонился над чем-то лежащим на земле и снова выпрямился. — Мисс Рим просила меня прийти, и я пришел, как только смог. Но, как оказалось, слишком поздно.

Трое мужчин посмотрели вниз, и в тот миг по крайней мере для одного из них жизнь кончилась. Вечерний свет золотой дорожкой струился по узкому проулку, и посреди этой дорожки в сверкающем синевой и зеленью сценическом наряде, устремив мертвое лицо к небу, лежала бездыханная Аврора Рим. Платье ее было порвано, как будто в борьбе, правое плечо обнажилось, но рана, из которой струилась кровь, находилась с другой стороны. Медный кинжал лежал, поблескивая, на мостовой примерно в ярде от тела.

Какое-то время мужчины стояли молча. Откуда-то со стороны Чаринг-Кросс донесся далекий смех цветочницы, на одной из улиц рядом со Страндом кто-то громко засвистел, призывая такси. И тут капитан движением столь молниеносным, что оно могло означать либо истинную страсть, либо искусное притворство, схватил сэра Уилсона Сеймура за горло.

Сеймур спокойно повернул к нему лицо, и в глазах его не было ни гнева, ни страха.

— Вам нет нужды меня убивать, — ледяным голосом произнес он. — Я сделаю это сам.

Рука капитана дрогнула и опустилась. Второй мужчина добавил с прежней искренней уверенностью:

— Если мне не хватит мужества заколоться кинжалом, за месяц я прикончу себя выпивкой.

— Ну нет, — сказал на это Катлер, — я выпивкой не обойдусь. За это должна пролиться чья-то кровь… Не ваша… Но, похоже, я знаю чья.

И прежде, чем остальные смогли понять его намерения, он схватил с земли кинжал, подскочил к другой двери в нижнем конце проулка, вышиб ее одним ударом и набросился на Бруно. В эту минуту из гримерной своей шаркающей походкой вышел старый Паркинсон. Увидев лежащий в проулке труп, он, покачиваясь, подошел к нему и остановился. Пока старик смотрел на тело, лицо его подергивалось. Потом он вернулся в гримерную и неожиданно сел на одно из кресел. Отец Браун тут же бросился к нему, не обращая внимания на Катлера и громадного актера, которые уже схватились не на шутку, вырывая друг у друга кинжал, и комната гудела от звуков их борьбы. Сеймур, который все еще сохранил здравый рассудок, выбежал из переулка и стал свистеть, призывая полицию.

Когда полицейские прибыли, первым делом они с трудом разняли дерущихся, которые вцепились друг в друга, точно обезьяны. Потом, задав пару формальных вопросов, арестовали Бруно, открыто обвиненного взбешенным противником в убийстве. Полицейские, не лишенные журналистского чутья, несомненно, оценили тот факт, что герой нации, человек, имя которого известно в каждом доме, собственными руками задержал преступника. К Катлеру они отнеслись с глубочайшим почтением, выслушали его внимательно и указали капитану на небольшой порез у него на руке. Похоже, когда в пылу борьбы Катлер через опрокинутые стул и стол тащил к себе Бруно, тот вывернул у него из руки кинжал и полоснул по запястью. Рана была несерьезной, но, пока его не увели, полудикарь не сводил глаз с окровавленной руки и с лица его не сходила усмешка.

— Форменный каннибал! — сопровождая его взглядом, шепнул констебль Катлеру.

На это замечание Катлер ничего не сказал, но через пару секунд произнес:

— Нужно позаботиться о… о трупе… — И голос его осекся.

— О двух трупах, — послышался из дальнего угла комнаты голос священника. — Когда я к нему подошел, этот несчастный был уже мертв.

Священник смотрел на Паркинсона, который бесформенной черной грудой полулежал на роскошном кресле. Старик отдал не менее красноречивую дань погибшей женщине.

Наступившую тишину нарушил Катлер, которого, похоже, тронула печальная судьба преданного слуги.

— И я бы хотел так, как он… — хриплым голосом промолвил он. — Помню, как он смотрел на нее, глаз буквально не сводил… Она была для него как воздух. Ее не стало, и он просто задохнулся. Умер.

— Мы все умерли, — непонятным голосом произнес Сеймур, глядя на дорогу.

С отцом Брауном они попрощались на углу, извинившись, если где-то позволили себе грубость. Лица у обоих были не только трагические, но и загадочные.

Разум маленького священника был похож на кроличий садок, по которому дикие мысли носились так быстро, что он не успевал их ухватить. Вот и сейчас, словно белый кроличий хвостик, у него в голове промелькнула мысль, что в скорби этих двух мужчин он не сомневался, но вот насчет их невиновности еще надо подумать.

— Лучше нам всем уйти, — сдавленно сказал Сеймур. — Мы уже ничем не поможем… Мы сделали все, что в наших силах.

— Поймете ли вы меня правильно, — негромко спросил отец Браун, — если я скажу, что вы сделали все, что в ваших силах, чтобы навредить?

Оба мужчины вздрогнули, как будто были в чем-то виноваты, и Катлер, повернувшись к нему, голосом, в котором зазвучали железные нотки, произнес:

— Навредить кому?

— Себе, — ответил священник. — Я бы не стал тревожить вас, если бы не считал, что обязан вас предупредить. Вы сделали почти все, что было в ваших силах, чтобы отправить себя на виселицу. Конечно, если этого актера оправдают. Меня наверняка вызовут в суд как свидетеля, и мне придется рассказать, что после того, как раздался крик, вы оба в огромном волнении вбежали в комнату и начали ссориться из-за кинжала. Если основываться на моих показаниях, убийцей может быть один из вас. Вот почему я и говорю, что вы навредили сами себе. К тому же капитан Катлер порезал себе руку кинжалом.

— Порезал себе руку? — насмешливо воскликнул капитан. — Да это же простая царапина!

— Вот-вот, всего лишь царапина, — согласно кивнул священник и добавил: — Тем не менее кровь из нее пошла и осталась на кинжале. Теперь мы не можем узнать, была ли она там до этого.

Какое-то время все молчали. Потом заговорил Сеймур, и голос его зазвучал так взволнованно, как никогда раньше:

— Но в проулке я видел человека.

— Я знаю, — с непроницаемым лицом ответил клирик. — Капитан Катлер тоже видел там человека, это и кажется неправдоподобным.

И прежде чем они поняли смысл этих слов и смогли что-то ответить, отец Браун вежливо попрощался и ушел, неся под мышкой свой старенький потрепанный зонтик.

В наше время самые правдивые и важные новости в газеты поступают от полиции. Если в двадцатом веке в прессе больше места отводится убийствам, чем политике, то происходит это потому, что убийство — дело намного более серьезное. Но даже это вряд ли объясняет ту невообразимую шумиху, которую лондонские и провинциальные газеты подняли вокруг «дела Бруно», или, как его еще называли, «тайны переулка». Этот случай вызвал такое волнение в обществе, что несколько недель пресса действительно снабжала своих читателей правдивыми сведениями, поскольку протоколы допросов и свидетельских показаний — чтиво хоть и довольно утомительное, можно даже сказать, невыносимое, тем не менее, это достаточно надежный источник информации. Истинной причиной подобного интереса, безусловно, оказались громкие имена, связанные с этим происшествием. Жертвой была знаменитая актриса, подозреваемым — знаменитый актер, к тому же подозреваемого прямо на месте преступления задержал не кто-нибудь, а прославленный военный герой, гордость нации, о котором газеты трубили весь прошлый сезон. При таких исключительных обстоятельствах прессе поневоле пришлось придерживаться истины и соблюдать предельную точность, так что обо всем, что случилось потом, вполне можно судить по опубликованным отчетам о слушаниях дела Бруно.

На суде председательствовал мистер Монкхаус, один из тех судей, которых злые языки называют «весельчаками», но кто в действительности намного серьезнее «серьезных» судей, поскольку несерьезность их проистекает из неприятия профессиональной судейской чванливости, в то время как причиной веселости судьи серьезного может быть только его тщеславие. Поскольку все главные персонажи дела были людьми известными, барристеров для обеих сторон подбирали с особой тщательностью. Государственным обвинителем выступил сэр Уолтер Каудрей, строгий, но уважаемый адвокат, из тех, кто знает, как нужно себя вести, чтобы выглядеть настоящим англичанином и производить впечатление человека, заслуживающего доверия, и умеет говорить красиво и убедительно, но без лишней витиеватости. Интересы обвиняемого представлял мистер Патрик Батлер, королевский адвокат, которого те, кто не понимает, что такое ирландский характер… и те, кого он ни разу не допрашивал, посчитали бы обычным flaneur. Медицинское освидетельствование тела разногласий не вызвало. Выводы врача, которого Сеймур прислал в тот день на место происшествия, полностью совпали с заключением видного хирурга, который впоследствии осматривал убитую. Аврора Рим погибла от проникающего ранения, нанесенного острым предметом, которым мог быть нож, кинжал или любое другое орудие с коротким клинком. Рана была нанесена прямо в сердце, и жертва умерла мгновенно. Когда прибывший на место врач осмотрел ее в первый раз, она была мертва не больше двадцати минут. Следовательно, убита она была не более чем за три минуты до того, как ее увидел отец Браун.

Далее последовало оглашение выводов предварительного следствия, главным образом касавшихся наличия или отсутствия следов борьбы. Единственным, что указывало на борьбу, было разорванное на плече платье, что, впрочем, не соответствовало ни направлению, ни характеру удара. Когда были предоставлены (но не объяснены) эти подробности, вызвали первого из главных свидетелей.

Сэр Уилсон Сеймур дал показания так же, как делал все и всегда, — не просто хорошо, а превосходно. Хоть сам он и был человеком куда более известным, чем судья, перед лицом высокого суда он держался скромно, что называется, в тени, и, несмотря на то что все присутствующие смотрели на него словно на премьер-министра или архиепископа Кентерберийского, вел он себя как обычный джентльмен, с ударением на существительном. Кроме того, показания его отличались ясностью и прямотой, как и его обычные речи на разного рода заседаниях, где ему приходилось выступать по роду деятельности. В театр он пришел, чтобы повидаться с мисс Авророй Рим; там встретил капитана Катлера; на короткое время к ним присоединился обвиняемый, который затем вернулся в собственную гримерную; кроме того, там же к ним присоединился католический священник, он тоже хотел видеть покойную и назвал свою фамилию — Браун. Затем мисс Рим вышла на улицу, в проулок, чтобы показать капитану Катлеру дорогу к цветочному магазину, где тот должен был купить для нее еще цветов, сам же свидетель в это время оставался в гримерной, где недолго разговаривал со священником. Он совершенно отчетливо видел и слышал, как покойная давала указания капитану, после чего повернулась и со смехом побежала в противоположную сторону, в тот конец проулка, где расположена дверь в гримерную подсудимого. Просто из любопытства, заинтересовавшись, чем могла быть вызвана веселость его знакомой, он тоже вышел в проулок и посмотрел в сторону двери обвиняемого. Увидел ли он там что-нибудь? Да, увидел.

Сэр Уолтер Каудрей позволил свидетелю на какое-то время прерваться. Сеймур опустил глаза и, хоть обычного самообладания не потерял, сделался бледен. Затем барристер негромко произнес голосом сочувствующим и одновременно зловещим:

— Вы отчетливо это увидели?

Сэр Уилсон Сеймур, как бы взволнован он ни был, не позволил охватившим его чувствам сказаться на работе своего отменного мозга.

— Я очень отчетливо увидел контур, но почти не разобрал, что было внутри этого контура. Тот переход настолько длинный, что любой человек, находящийся в его середине, кажется черным силуэтом на фоне света в противоположном конце. — Свидетель снова опустил глаза и добавил: — Я обратил на это внимание еще раньше, когда увидел там капитана Катлера.

Снова наступила тишина. Судья немного подался вперед и что-то записал в своих бумагах.

— Итак, — терпеливо произнес сэр Уолтер, — как же выглядел этот силуэт? Не напоминал ли он, к примеру, фигуру убитой?

— Никоим образом, — спокойно возразил Сеймур.

— На что он вам показался похож?

— Мне показалось, — ответил свидетель, что это был высокий мужчина.

Все, кто присутствовал в зале суда, смотрели в этот миг кто на свой зонтик, кто на ручку, кто в блокнот, кто просто под ноги, в общем, кто куда. Какая-то невидимая сила будто не давала их глазам повернуться в сторону обвиняемого, однако все они чувствовали его присутствие на скамье подсудимых и представляли его великаном. Если при взгляде на него он поражал своим огромным ростом, то теперь, когда взоры отвернулись от него, он словно начал расти все выше и выше.

Каудрей вернулся на свое место, разгладил черную шелковую мантию и белоснежные шелковые бакенбарды. Сэр Уилсон, снабдив суд еще некоторыми подробностями, которые могли подтвердить и другие свидетели, уже собирался покинуть свидетельскую трибуну, но его остановил адвокат защиты, неожиданно поднявшийся со своего места.

— Я задержу вас ненадолго, — произнес мистер Батлер, рыжеволосый и рыжебровый господин с полусонным выражением лица. — Объясните, пожалуйста, его светлости, как вы определили, что там, в проулке, был именно мужчина?

Легкая улыбка скользнула по лицу Сеймура.

— Боюсь, что об этом мне сказала такая простая вещь, как наличие брюк, — сказал он. — Когда я увидел между длинных ног солнечный свет, у меня не осталось сомнений, что это мужчина.

Прикрытые веками глаза Батлера неожиданно распахнулись и сверкнули, как два беззвучных взрыва.

— Не осталось сомнений! — медленно повторил он. — То есть сначала вам показалось, что это была женщина?

Впервые на лице Сеймура отразилось некое подобие замешательства.

— Вряд ли это имеет отношение к делу, но, если его светлости угодно узнать, что мне тогда показалось, конечно, я отвечу. Да, в той фигуре было и что-то женское, и что-то мужское. Очертания были скорее женскими. А еще я заметил что-то похожее на длинные волосы.

— Благодарю вас, — сказал мистер Батлер, королевский адвокат, и неожиданно сел с таким видом, будто услышал то, что хотел.

Капитан Катлер держался далеко не столь сдержанно и уверенно, как сэр Уилсон, но его рассказ о случившемся почти совпадал с показаниями первого свидетеля. Он поведал суду о том, как Бруно вернулся в свою гримерную, о том, как сам он был отправлен за ландышами, как вернулся в проулок и что там увидел. Рассказал он и о своих подозрениях относительно Сеймура, и о драке с Бруно. Вот только насчет той черной фигуры, которую видели они с Сеймуром, он ничего добавить не смог. Когда его попросили описать ее, капитан сказал, что он-де не искусствовед, и все присутствующие в зале поняли, что острота эта адресована Сеймуру. Когда его спросили, кто это был, мужчина или женщина, он ответил, что существо это было больше похоже на животное, и в ответе его нельзя было не услышать злости, обращенной на обвиняемого. Впрочем, свидетель был охвачен таким глубоким горем и непритворным гневом, что Каудрей не стал его расспрашивать об и без того очевидных фактах и вскоре отпустил.

Адвокат защиты и на этот раз был краток, хотя, по своему обыкновению, говорил медленно, с развальцей.

— Вы употребили довольно необычное выражение, — произнес он, сонно поглядывая на Катлера. — Что вы имели ввиду, когда сказали, что это существо было больше похоже на животное, чем на мужчину или женщину?

Катлер, похоже, пришел в сильное волнение.

— Может, мне и не стоило так выражаться, — жаром заговорил он, — но, когда у человека плечи огромные, как у гориллы, а на голове торчит щетина, как у свиньи…

Мистер Батлер оборвал его нетерпеливую тираду на середине.

— А если не сравнивать волосы со свиной щетиной, — сказал он, — вам не показалось, что они были похожи на женские волосы?

— На женские? — удивился солдат. — Господи, конечно нет!

— Предыдущий свидетель сказал, что были, — напрямую заявил защитник. — А замеченная вами фигура имела те мягкие, похожие на женские, очертания, о которых здесь так красноречиво упоминалось ранее? Нет? Ничего женственного? То есть та фигура, если я вас правильно понимаю, была скорее тяжелой и угловатой, чем женственной?

— Он мог немного наклониться вперед, — сиплым от волнения голосом неуверенно проговорил Катлер.

— Может быть. А может, и нет, — произнес мистер Батлер и во второй раз сел совершенно неожиданно.

Третьим свидетелем, которого вызвал сэр Уолтер Каудрей, был маленький католический священник. По сравнению с остальными он был настолько невысок, что голова его едва виднелась над свидетельской трибуной. От этого даже складывалось такое впечатление, что допрашивают ребенка. Но, к сожалению, сэр Уолтер каким-то образом решил (в основном из-за определенных религиозных воззрений, бытовавших в его семье), что отец Браун принял сторону подсудимого, из-за того что тот был грешен, в здешних краях считался чужаком и даже имел примесь негритянской крови. Поэтому всякий раз, когда правдолюбивый священнослужитель пытался что-то объяснить, он резко обрывал его, требовал отвечать «да» или «нет» и излагать только факты, без всякого там иезуитства. Когда отец Браун по простоте душевной начал рассказывать, кого, по его мнению, видели в проулке, барристер заявил, что его теории ему неинтересны.

— Предыдущие свидетели утверждают, что видели в проулке черный силуэт. Вы заявляете, что тоже видели там некий черный силуэт. Опишите его.

Отец Браун часто заморгал, как будто получил выговор, но истинное значение слова «смирение» было ему известно как никому другому.

— Силуэт, — послушно начал он, — был невысоким и широким, но имел два острых черных выступа, загнутых кверху с обеих сторон головы или головного убора, похожих на рога, и…

— О, ну конечно же, рогатый дьявол! — воскликнул Каудрей, торжествующе ухмыльнулся и сел. — Дьявол явился, чтобы сожрать всех протестантов, — язвительным голосом добавил он.

— Нет, — бесстрастным голосом возразил священник. — Но я знаю, кто это был.

Всех присутствующих в зале охватило необъяснимое, но явственное ощущение чего-то жуткого. Они уже не думали о сидящем на скамье подсудимых. Помыслы всех были устремлены к той черной фигуре в проулке. И фигура эта, описанная тремя разумными, уважаемыми людьми, которые видели ее воочию, с каждой минутой приобретала все более зловещие черты, ибо один из них увидел в ней женщину, второй — зверя, а третий — самого дьявола…

Судья внимательно посмотрел на отца Брауна.

— Престранный вы свидетель, — произнес он. — Но мне почему-то кажется, что вы пытаетесь сказать правду. Так кто же тот человек, которого вы увидели в проулке?

— Это был я сам, — сказал отец Браун.

В зале воцарилась тишина. Неожиданно со своего места поднялся Батлер, королевский адвокат. Совершенно спокойным голосом он произнес:

— Вы позволите, ваша светлость? — А потом, безо всякого перехода, задал Брауну вопрос, никак не связанный с предыдущей репликой: — О кинжале вы слышали, а известно ли вам, что эксперты пришли к выводу, что преступление было совершено оружием с коротким клинком?

— С коротким клинком, — повторил Браун, важно кивнув, точно филин, и добавил: — На очень длинной рукоятке.

Прежде чем слушатели успели отогнать от себя мысль, что священник и в самом деле увидел себя совершающим убийство коротким кинжалом с длинной рукояткой (отчего преступление почему-то казалось еще ужаснее), он поспешил пояснить свои слова:

— Я хочу сказать, что кинжалы — не единственное оружие с коротким клинком. У копья, например, короткий клинок. И клинок этот, как и у кинжала, заострен на конце, если это одно из тех бутафорских копий, которые используются в театре. Именно таким копьем несчастный старик Паркинсон и убил свою жену, когда она пригласила меня, чтобы я помог им разрешить какие-то семейные неурядицы… А я пришел слишком поздно, Господь да простит меня! Но перед смертью он раскаялся. Он умер оттого, что раскаялся. Он не мог вынести того, что совершил.

Общее впечатление слушателей было таково, что маленький священник на свидетельской трибуне в самом прямом смысле сошел с ума. Впрочем, судья все так же смотрел на него яркими внимательными глазами, полными любопытства, а адвокат защиты, немного помолчав, продолжил задавать вопросы.

— Если Паркинсон воспользовался для убийства театральным копьем, — сказал Батлер, — ему нужно было нанести удар с расстояния в четыре ярда. Как в таком случае вы объясните следы борьбы и сорванное с плеча платье?

Теперь адвокат обращался к маленькому священнику уже не как к свидетелю, а скорее как к эксперту, но никто этого не заметил.

— Платье несчастной леди порвалось, — пояснил свидетель, — потому что зацепилось за панель, которая задвинулась сразу за ней. Она попыталась освободиться, и, когда ей это удалось, Паркинсон вышел из гримерной обвиняемого и нанес удар копьем.

— Панель? — переспросил барристер.

— С обратной стороны это было зеркало, — пояснил отец Браун. — В гримерной я заметил, что некоторые из зеркал можно выдвинуть на улицу.

И снова в зале суда наступило глубокое неестественное молчание. На этот раз нарушил его судья:

— То есть вы действительно хотите сказать, что, выглянув в проулок, увидели самого себя… в зеркальном отражении?

— Да, ваша светлость, именно это я и хотел сказать, — подтвердил Браун. — Но меня спросили о контуре силуэта, и, поскольку нам положено носить шляпы, загнутые поля которых похожи на рога, я и…

Судья подался вперед, глаза его загорелись еще ярче.

— И вы хотите сказать, — продолжил он, четко выговаривая каждое слово, — что, когда сэр Уилсон Сеймур увидел это непонятное создание в мужских брюках, с похожими на женские фигурой и волосами, в действительности это был сам, сэр Уилсон Сеймур?

— Да, ваша светлость, — сказал отец Браун.

— А когда капитан Катлер увидел эту гориллу с квадратными плечами и кабаньей щетиной, он просто увидел самого себя?

— Да, ваша светлость.

Судья, очень довольный, откинулся на спинку кресла, и в лице его насмешки было не больше, чем восхищения.

— Скажите, а почему, — спросил он, — вы смогли себя узнать в зеркале, тогда как двое столь уважаемых господ себя не узнали?

Отец Браун заморгал еще более пристыженно, чем прежде, и с запинкой произнес:

— Право, не знаю, ваша светлость, наверное, потому, что я смотрюсь в него не так часто.