Прочитайте онлайн Братья Ждер | ГЛАВА VIII Следуя Сучавским трактом, Ионуц узнает свою судьбу из уст цыганки-ворожеи

Читать книгу Братья Ждер
4116+2065
  • Автор:
  • Перевёл: Михаил Владимирович Фридман
  • Язык: ru

ГЛАВА VIII

Следуя Сучавским трактом, Ионуц узнает свою судьбу из уст цыганки-ворожеи

От Тимиша до стольного города Сучавы три почтовых перегона. До самого господарева подворья в Спэтэрешть слева от тракта виднеются воды Молдовы-реки, за ней — чудесные картины гор и лесов. По обеим сторонам реки тянутся древние селения льготчиков. Жители этих селений, свободные от некоторых поборов, несут государеву службу и помогают князю в его ратных делах.

Редко попадался на этом тракте более пышно убранный выезд, нежели запряженная четверкой вороных колымага, в которой следовал к господареву двору казначей Кристя. Рядом с ездовым, то и дело щелкавшим длинным кнутом, восседал слуга в кафтане с галунами. У левого окна колымаги, за которым, укутавшись а лисьи меха, сидела боярыня Кандакия, скакал младший из братьев Ждер. За экипажем в облаке пыли, словно в наказание за какие-то грехи, рысил Ботезату, слуга Ионуца. Великолепный казначейский возок виден был издали. Крестьянские повозки останавливались на краю дороги, а кое-кто из пеших смердов сворачивал на боковые тропки — подальше от кнута ездового. Только господаревы служители продолжали как ни в чем не бывало свой путь, однако и они не забывали отвешивать поклон сановнику.

На постоялом дворе в Спэтэрешть можно было менять коней. Здесь был почтовый ям, устроенный в восточных государствах Европы по образцу персидских. (Об этом Ионуц вскоре узнал от наставников княжича Алексэндрела). Однако казначей Кристя Черный предпочитал въехать в Сучаву на своей четверке вороных. И посему он распорядился, чтобы хозяин постоялого двора насыпал вдоволь ячменя боярским коням, не забывая при этом и о пегом коне Ионуца, а также о лошади его слуги. Накормив лошадей, достойному корчмарю надлежало обеспечить всем необходимым людей — прежде всего именитых бояр.

Стоял весенний погожий день, из лугов доносились чудесные запахи. Боярыня Кандакия недвижно сидела в колымаге, глядя вдаль, где за речными лугами сверкали крыши города Баи. Как ей хотелось устроить привал не в корчме, а в этом городе! От других щеголих узнала она, что только у саксов можно достать притирания и румяна, сохраняющие вечную молодость. Но она крепилась, зная нрав мужа: исполняя какое-нибудь поручение князя, Кристя бывал неумолим. Усердием он превосходил любого придворного. Ни засуха, ни проливные дожди не остановили бы его. Так было и теперь, когда он получил повеление представить на следующий день в понедельник Ионуца ко двору. Всякое слово, намек, мешающие ему выполнить поручение, разъярили бы его, как дикого кабана. Конечно, казначей тоже поглядывал в сторону Баи, но лицо его выражало при этом такое равнодушие, что госпожа Кандакия только горько усмехнулась. Кристя Черный был углублен в собственные мысли. Он вспоминал горести и печали боярыни Илисафты. Провожала она отъезжающих до самой реки и немало слез пролила в ее волны, прощаясь с сыночком. Ионуц трижды целовал ее руки, отходя и снова возвращаясь в ее объятия, и, наконец оторвавшись от горестно вздыхавшей боярыни, притворно вытирая слезы и лукаво улыбаясь, перебрался на ту сторону реки, где ждала колымага казначея.

— Ах! — возопила боярыня Илисафта, воздев руки к небесам, нет на свете злее тиранов, чем мужья и дети наши!

Воскликнув это, конюшиха Илисафта оглянулась и увидела, что старый Ждер ухмыляется в свою дремучую бороду. Возмущенная до глубины души, она опустилась всеми своими юбками на речную гальку, словно в гнездо, и рабыням стоило немалого труда поднять ее и отвести под руки в усадьбу. Казначей Кристя не был великим сердцеведом, но и он без особого труда догадывался о радости, наполнявшей душу Ионуца. Вспоминалось ему, как он сам ликовал, очутившись при дворе под покровительством сильных мира сего. Монаршья милость, размышлял он, и в стужу согреет, и в жару прохладой утешит. Столь же приятен для человека достаток. Недурно также иметь жену, прославленную своей красотой.

Сопровождая его в стольный город, боярыня Кандакия никогда не изъявляет радости, как полагалось бы жене казначея. Ходит хмурая, лицо ее редко проясняется. Известно, что среди всех боярынь, бывающих на обедне в кафедральном соборе или следующих в боярской свите при встречах господаря, нет ни одной, которая блистала бы такими нарядами, словно только что явилась из Варшавы с придворного бала короля Казимира. Оттого-то боярыни и косятся на нее, словно на лютого врага. Кандакия улыбается, но казначей прекрасно знает, что ее застывшая улыбка выражает не радость, а стремление угодить ему. Она всегда отказывалась от того, что тешило других женщин, и негодовала, узнавая, какие подлости творятся при дворах венценосцев. Немало говорили и о дворе господаря Штефана, ибо люди, живущие в роскоши и безделье, всюду одинаковы. Слушая все эти рассказы, боярыня Кандакия тоненько смеялась, глядя из-под длинных ресниц, но обычаи эти ей были противны. Она отметала их от себя, размахивая у самых ушей пальчиками, унизанными дорогими перстнями.

— А знаешь, не так уж плохи господаревы дороги, — заговорила казначейша, обратя к мужу ласковый взор. — В пути, пожалуй, лучше, чем в стольной Сучаве, где женщины так завистливы. Тут тихо, с тех пор как ратники князя искоренили разбой. Можно ехать вольно и беззаботно. Мы бы могли заночевать в Бае. Там чистая харчевня, не хуже, чем у немцев.

— Хорошая харчевня найдется и в Сучаве, — ответил казначей. — Тоже на твой вкус. Ты ведь не любишь останавливаться у приятелей или у родичей. Так я нашел удобное местечко у Йохана Рыжего. Лях этот — оборотистый купчина. Продает молдавское вино королевскому двору в Варшаве. А жена его мастерица по части причесок.

— И ты уверен, муженек, что именно поэтому я предпочту останавливаться у Иохана?

— Я этого не говорил.

— И неужели ты думаешь, что мне нравится это столичное скопище надутых вельмож, что задирают нос и не смотрят на людей? Слушай, деверь, — ласково позвала она Ионуца, — пора тебе узнать, какова истинная цена блистательным сановникам стольного города. Терпеть их не могу, чванливых. Думаю, что и господарю нашему они не по нутру. Из-за них и пришлось ему скитаться по белу свету. И двор там без государыни. Одна там княгиня Кяжна, тетка господаря, да и той опротивели эти надутые боярыни. И правильно она поступает, что отгоняет их от себя и добивается для господаря руки трапезундской княгини.

Казначей изумленно воззрился на нее.

— Откуда тебе ведомы подобные тайны, боярыня?

— Истина во сне привиделась, — рассмеялась казначейша. — А ты, деверь, слушай и на ус мотай, остерегайся молдавских боярынь и боярских дев. Самые скрытные и вредные создания! В лицо улыбаются, а за глаза убить готовы.

— Ну, я мужчина, мне страшиться нечего, — простодушно заметил Ионуц.

Боярин Кристя шумно рассмеялся, затем, получив из рук корчмаря вертелы с жареной свининой, протянул один жене. Братья торопливо откусывали куски нежного мяса, между тем как боярыня Кандакия все раздумывала, можно ли ей при такой красоте и изысканности снизойти до этого деревянного вертела, с которого капал свиной жир. Наконец решившись, она осторожно нагнулась и незаметно откусила кусочек мяса своими белыми зубками, затем протянула вертел служителям. Те поспешно схватили его, тут же поделили мясо между собой и, жадно проглотив, вытерли губы рукавом.

— Мужчинам, конечно, нечего страшиться бабьих пересудов, — весело повторил Кристя с полным ртом.

— Ладно, ладно! А я все же советую Ионуцу остерегаться. А ты, казначей, коли уж тебе так не хочется сделать привал в Бае, дозволь мне выпить глоточек воды, капельку, не больше той, что выпивает щурка, эта золотистая птичка, реющая в вышине.

Действительно, в вышине чирикала щурка, — не то к дождю, не то к росе. Значит, солнце уже начинало клониться к западу. Повернувшись к хозяину постоялого двора, сановник князя Штефана повелел принести воды и запрячь коней. На его громкий зов показались и служилые люди, охранявшие ям и сменных коней, потребных для быстрой передачи господаревых приказов в Нижнюю Молдову.

Боярыня Кандакия отпила из кувшина капельку свежей воды, не больше того, что требовалось, чтобы сохранить свежесть лица и яркий блеск глаз… Потом улыбнулась воинам и толстому корчмарю, оставив в их памяти свой нежный образ. Боярский выезд тронулся в путь. Рядом с колымагой скакал Ионуц, следом спешил служитель с раскосыми глазами.

Весенний день с его водами, далями и небесной лазурью наполнял все существо Ионуца буйной радостью. Дорожные картины, случайно сказанное слово запечатлевались в нем, отзываясь в его сердце, словно в звонком хрустальном сосуде. Боярыня Кандакия смутно догадывалась о его чувствах и изредка бездумно улыбалась ему. Эта таинственная улыбка, в которой Ионуцу чудилось предвестие грядущих радостей, пронизывала все его существо заодно с трепетным сиянием солнечного света и страстным томлением торжествующей юности. Эта странная улыбка вызывала в его мечтах смутный образ неведомой девушки, к которой он стремился всем сердцем. Позади, казалось ему, оставалась только пустота.

С вершины холма дорога сворачивала в долину Шомуза. Тут еще виднелись следы воинского стана той рати, что разгромила зимней ночью в Бае войско короля Матяша. Слева от дороги на овражистом склоне стояло село. Люди, вышедшие из садов, следили с некоторым удивлением за пышным поездом, катившим под звон колокольцев. Казначей хмуро глядел вдаль. Младший Ждер радостно озирал этот новый для него мир. В низине царила тишина. Ионуцу казалось, что он где-то уже видел эти картины. На самом же деле он видел их впервые и полон был радостного изумления перед красотою угасающего дня.

На лесной опушке били родники: здесь издревле было место для привала. Отсюда на запад тянулся знаменитый пруд Монаха, на берегу которого стояла мельница о трех поставах, построенная еще князем Романом. Водная гладь уходила в закатную даль, к стене высоких камышей. Парусная лодка тихо скользила к берегу. Над прудом стремительно проносились водяные птицы. Был праздник, и мельничные колеса стояли недвижно. В стороне раскинули табор цыгане.

Пока слуги поили коней, к боярыне Кандакии пробралась, отогнав прутом более молодых цыганок, уродливая, беззубая, но мудрая ворожея. Прочие гадалки следили за ней издали, еле осмеливаясь поднять головы из овражка, где они укрылись. Право изрекать истину у источника оставалось лишь за этой беззубой пифией.

— Целуем руку великому боярину! — поклонилась она надменному сановнику. — Старая расскажет вам всю правду, всю подноготную. Я жена булибаши , и другим цыганкам неповадно лезть вперед меня. Да и где им знать все то, что знаю я! За три гроша могу сказать вашим светлостям, откуда едете, куда следуете, что делали до сих пор и какое счастье ждет вас впереди, — Батюшка боярин, — продолжала она, поднимая к Кристе черный высохший палец, — не отврати лица своего. Вижу: сан на тебе высокий, государю ты дорог, как ценное сокровище.

— Лучше мне погадай, старая! — нежным голоском позвала ее боярыня Кандакия.

— Ах, душенька моя, краса писаная, — кинулась к ней старуха. — На солнце глядеть можно, на тебя — нет. Сколько мужчин на свете, все дивятся красоте твоей. Но я могу приворожить желанного.

— Не надо привораживать, старая, — вздохнула боярыня Кандакия. — Он при мне.

— Дай я еще скажу, касатка. Я ведь могу заговорить мужу слух и разумение. Не услышит, не поймет. А ты дожидаешься вести, красавица.

— Дожидается новых нарядов из Львова, — развеселился Кристя Черный.

Боярыня Кандакия надула губки. Младший Ждер покопался в кимире, достал три гроша и, со смехом положив их в раковину старухи, стал ждать решения своей участи.

— Добрый молодец, сын великого боярина, — таинственным шепотом говорила, повернувшись к нему, цыганка. — Погляди еще разочек на меня — верни мне мою молодость. А дожидается тебя молодая княгинюшка. И невысока ростом, а нелегко тебе будет с ней сладит. Смотришь ты на нас, а видишь ее. Отбило тебя от еды, от питья, ничего тебе не нужно. Любовь тебе нужна!

Онлайн библиотека litra.info

Казначей изумленно вскинул глаза на младшего брата. У того сперва кровь прилила к лицу, затем он побледнел и стыдливо потупился под недоверчивым взглядом Кандакии. Но страх его тут же рассеялся; снова прихлынула радость, будто поток, увлекавший его навстречу неминуемой судьбе. Сперва его изумило то, что цыганка угадала тайну, которую он так бережно скрывал; потом он решил, что образ той, которую предрекла ему старуха, запечатлен в его глазах. Может, потому так пристально и странно поглядывала на него боярыня Кандакия. Ему захотелось хотя бы на мгновенье посмотреть на себя со стороны, чтобы увидеть в собственных глазах лицо девушки, о которой поведал ему княжич Алексэндрел. Нескоро очнулся он от этих своих грез. Вокруг были новые картины: сады, луга и пруды. Уже успели проехать Нимирчень, и до Сучавы было теперь уже недалеко.

Селений становилось все больше; на склонах холмов паслись стада.

— Молдова скотом весьма обильна, — пояснял его милость казначей Кристя, хотя ни госпожа Кандакия, ни Ионуц не слушали его. — Прежде всего скотом, а потом уж садами, и прудами, и пасеками. Хлеба в ней тоже богатые. А овцам поистине несть числа — причем овцы эти двух пород. И есть еще и третья — в безлюдной степи за Сороками; у них, говорят, на одно ребро больше, чем у других, и пасутся они, пятясь назад, так как верхняя губа у них длиннее нижней. Немецкие купцы платят также хорошие деньги за рысьи и куньи шкуры.

— Ведомо ли тебе, боярыня Кандакия, что сюда, на этот пруд, приходит кравчий из Сучавы и берет рыбу к господареву столу? Водится тут сазан, какого нет более нигде. И ведет он свой род от сазана и сазанихи, коих привез сюда, когда запрудили реку, сам Петру-водэ Мушат. Прежде чем опустить их в воду, велел он продеть им в жабры серебряные кольца, а игумен Слатинской обители благословил их. Иногда рыбаки видят эту царскую чету в воде, но не осмеливаются бить их острогой; чему ты улыбаешься, Ионуц?

— Разве улыбаюсь? Нет, батяня Кристя. Я слушаю.

— Вижу, как ты слушаешь. Учишь тебя уму-разуму, а ты рыщешь глазами по холмам. Скажи мне, пожалуйста, что можно там увидеть? Только хаты, да амбары, да людишек, что пялят на нас глаза. Но их я еще понимаю, им есть чему дивиться. А нам? Ты уж лучше, как подъедешь к крепости, набери в рот камешков.

— Не сердись, батяня Кристя. Как мне не задуматься, когда с завтрашнего дня я останусь одни среди чужих?

Ионуц вздохнул. Боярыня Кандакия, казалось, совсем расчувствовалась.

Казначей Кристя помолчал с минуту, затем снова принялся сообщать жене и брату полезные сведения. Наконец, перед заходом солнца показалась малая крепость Замка, а справа, еще дальше над кручей берега, господарева крепость, с башнями и бойницами, а между ними — стольный город с горящими в лучах заката маковками церквей.

У малой крепости ратники преградили копьями путь и остановили колымагу. Узнав боярина, пристав поклонился и пропустил их. На окраине города толпился праздный народ. У харчевен играли музыканты. Колымага, запряженная вороными, пересекла большую площадь, несколько узких торговых улиц и на закате остановилась перед харчевней Иохана Рыжего, что на улице оружейников.

Казначей величественно вышел из колымаги и очутился среди праздных горожан, с любопытством следивших за каждым его движением. Служитель в кафтане с галунами и татарин спешились и принялись стучать в ворога. На крыльцо с приятной улыбкой вышла навстречу казначею и боярыне Кандакии хозяйка постоялого двора. Она была гораздо моложе своего мужа. Рукава кофты были у нее засучены до локтей. А улыбалась она шуткам посетителей, которых в харчевне было немало. Из-за ее спины тут же выплыло лицо Иохана с седой бородой и румяным носом. Узнав боярина-казначея, он поспешил к нему с поклоном. Между тем пани Мина, подхватив двумя пальчиками юбки, с той же приятной улыбкой присела перед боярыней. Кандакия очень любила эти приветствия по французской моде. Она протянула хозяйке харчевни руку, и та помогла ей выйти из колымаги.

— А ваших милостей уже тут дожидаются, — сообщила корчмарша.

— Дожидаются? Нас? Кто же это? — удивленно спросил казначей, отдуваясь и гордо поглядывая вокруг.

— Наш приятель. Он частенько бывает здесь, — пояснила пани Мина, сложив губы сердечком, и нежно склонила головку к плечу, искоса поглядывая на Маленького Ждера. От этого взгляда сердце Ионуца сладко заныло.

— Кто бы это мог быть? Кто? — размышлял вслух казначей.

Он никак не мог додуматься и потому испытывал смутную тревогу. Нагнувшись на пороге, он вошел в низкую комнату и увидел человека, дожидавшегося его. Судя по одежде, это был слуга господарев. Однако лицо служителя, вставшего навстречу казначею, было приветливо, и Кристя вздохнул с облегчением.

— Честной казначей, — весело заговорил тот, — возможно, моя весть не придется тебе по вкусу, но делать нечего; я должен ее передать. Таково повеление господаря, и наш долг — покориться.

— Кто ты, добрый человек? — спросил, нахмурив брови, Кристя Черный.

— Слуга твоей милости, Думитру Кривэц, смиренный медельничер и ратник нашего господаря.

— Будь здоров! Каково повеление господаря?

— Повеление господаря таково, честной казначей. Его светлость спешил в Хотинский край принять на свободное житье православных русинов, сбежавших из владений польского короля. И повелел тебе князь представить ко двору нового отрока-служителя, который, как я вижу, прибыл с тобой. Княжич Алексэндрел ждет не дождется своего товарища и хочет видеть Ионуца при дворе завтра утром.

Боярыня Кандакия выслушала эти слова с напряженным вниманием.

— Это вся весть? — жалобно спросила она.

— Как видишь, — ответил казначей Кристя.

— Что же, опять не удостоились лицезреть государя?.. В Тимише он проехал мимо. А тут только прибыл и снова умчался. А мы лишь вздыхаем, не видя его светлого лица.

— Государя ты не увидишь, — подтвердил казначей. — Но ты же приехала сюда и ради других удовольствий, боярыня Кандакия. Покуда привезут тебе изо Львова новый наряд, вернется и господарь.

Кривэц дружелюбно кивнул.

— Господарь в самом деле прибудет в Сучаву к Иванову дню.

— Ага! Значит, ждать до Иванова дня, — заметил казначей и примялся считать по пальцам. — Осталось две недели.

— Что же делать!.. — вздохнула казначейша. — Придется покориться и ждать!

— Как?

— Раз господарь повелел, придется ждать.

Казначей уставился на жену, пытаясь понять, куда она клонит, затем вспыхнул и яростно замотал головой.

— Как так? — крикнул он. — А мои дела? Нет, я оставляю братца здесь и уезжаю. Господарь требует от меня дел, а тут, на улице оружейников, мне делать нечего. Где пан Иохан? Пан Иохан!

— Я, ясновельможный боярин…

— Накорми, пан Иохан, коней и людей. Досыта накорми.

— Накормлю и тебя, ясновельможный боярин. И думается мне, не след сердиться такому вельможе, которого господарь держит в почете. Завтра день отдыха. Послезавтра можно оглядеться, посмотреть, как мы живем. В среду прибудет львовский купец. А в пятницу, глядишь, придет и весть о возвращении господаря.

Кристя Черный, шумно отдуваясь, принялся ходить под низкими сводами харчевни. Боярыня Кандакия прошла в свою комнату в сопровождении пани Мины, которая, обняв ее, шептала на ухо приятные слова и улыбалась, кося глазом в сторону мужчин.

Ионуц посмотрел на медельничера и рассмеялся.

— Так что завтра казначей Кристя представит тебя ко двору и передаст в руки княжича Алексэндрела-водэ, — продолжал служитель князя, дружески хлопая его по плечу. — И указано вам прежде всего поклониться княгине Кяжне. А уж потом зачнут и тебя мучить наставники княжича Алексэндрела.

— Как? — спросил, очнувшись от своих дум, казначей и повернулся к нему. — Что еще за наставники?

— Да неужто ты их не знаешь, честной казначей? Один из них — архимандрит Амфилохие Шендря. А ты, пан Иохан, не стой развесив уши, а достань-ка все потребное для честного боярина. А потом и нам поднеси, чтобы ему не скучать. Мне — поболее, юнцу — поменее. И больше всего — казначею. Так вот, первый наставник — отец архимандрит, дядя молодого боярина Шендри, второго гетмана, женатого на младшей сестре государя. Ты, казначей Кристя, знаешь все на свете, значит, и про это наслышан.

Кристя Черный, смягчившись, что-то пробормотал в ответ.

— Архимандрит Амфилохие прошел в Византии такое множество наук, что в нашей земле не найти человека ученее его. И эллинский превзошел, и латынь. А спроси его я, смиреннейший медельничер, как надо коптить мясо дикой козы, так он и это знает. Истинно говорю, добрые люди, — кладезь премудрости! Конечно, он не без придури, только она редко находит на него. Преподобный Амфилохие — главный наставник княжича. Второй наставник учит его сербскому языку , на котором у нас исстари читают молитвы и правят государевы дела. Сербский монах отец Тимофтей — человек весьма достойный. Только тучен сверх меры, в дверь не пролезет. Целый день ищет, где бы ему поесть да выпить, а потом казнит себя за невоздержанность. А сам, государи мои, косноязычен, бормочет быстро и невнятно. Бывает, выпалит свои непонятные слова с такой силой, аж борода раздувается. А в субботу вечером на исповеди кается под епитрахилью отца Амфилохие, прося прощения за свою прожорливость; преподобный улыбается и прощает; сам же, чтобы иметь право прощать, живет постником — по понедельникам, средам и пятницам пробавляется одной водичкой.

— Стало быть, архимандрит человек кроткого нрава? — уже спокойней спросил казначей и опустился на стул.

Иохан принес кувшин с вином и три кружки. По ляшской моде служанка поставила на стол большую миску с куриным бульоном и клецками из гречневой муки. Когда Кристя и его младший брат насытились, медельничер наполнил кружки и продолжал начатый разговор.

— Нрав-то у него кроткий, а вот есть у отца Амфилохие недостаток, как я уже говорил. В нынешнем году, ни далее как во второй день светлой седьмицы, он гневно выговаривал с амвона в обители святого Иоанна боярыням, ревностно внимавшим ему. «О женщины, — воскликнул он, — как же вы дерзаете покрывать щеки румянами, укоряя тем самым господа за то, что сотворил он вас не такими красивыми, как вам хотелось бы! На заутреню вы опаздываете, — времени у вас мало! Истинно говорю вам: скорее успевают слуги очистить конюшни сорока государевых коней, нежели вы — надеть свои юбки, серьги да булавки…»

Ионуц смеялся, слушая эту строгую отповедь; а между тем Кристя, равнодушно буркнув что-то, доедал деревянной ложкой бульон с клецками.

— А однажды в боярской раде рассказал он такую притчу, — продолжил медельничер, призвав Ионуца осушить кружку. — Стоит-де господарю чихнуть, как у всех бояр в совете начинает свербеть в носу. Такой идет чох, что вся крепость сотрясается. От этих слов чуть было не разгневался митрополит Феоктист.

— Как тут не разгневаться, — пробормотал Кристя.

— Оно конечно! Меня он тоже как-то почтил советом. «Гляди, медельничер Думитру Кривэц, — сказал он мне, — не очень-то веселись со своими дружками, ибо нынешние дружки что тени: видны только, покуда светит солнце».

— Это мне больше по душе, — заметил Ионуц. — Однако тут святой отец дал маху.

— А вот доживешь, как я, до седых волос, тогда узнаешь, дал он маху или нет. Я ему тоже ответил, Ионуц, что в Молдове нет ничего лучше и приятнее дружбы. А старец подумал-подумал, да и согласился со мной. «Что верно, то верно, медельничер Думитру Кривэц, — сказал он. — Когда лукавый, искушая спасителя нашего Христа, проносил его по свету и привел на крышу храма, не было весны, да и над Молдовой они не проносились; а то божий сын согласился бы остаться в нашем краю».

Между тем казначей, осушив еще одну кружку, приступил ко второму блюду — пшенной каше с мясом. Он был погружен в свои мысли и все считал на пальцах дни. Насытившись, Кристя встал из-за стола и отправился к супруге за советом. Корчмарь повел его. Тут же в комнату вошла пани Мина. В каждой руке она держала по медному подсвечнику с сальной свечой. Поставив светильники по обеим сторонам кувшина, корчмарша уселась рядом с Ионуцем.

— Пани Мина наша добрая подружка, — мигнул медельничер своему юному собеседнику. — Я наведываюсь порой сюда, чтобы позабыть невзгоды. У пана Иохана торговые дела в польской земле. Когда он туда уезжает, вино становится еще вкуснее.

Кочмарша легонько придвинулась к молодому боярину и ласково положила ручку на его руку; Ионуц отпрянул.

— Он еще пуглив, — улыбнулась она. — Значит, отведешь его к княжичу? Это о нем ты мне говорил?

— О нем.

— А княжич ждет его, чтобы отдохнуть от своих наставников и суровых порядков княгини Кяжны?

— Так оно и есть, пани Мина, — кивнул Кривэц. — Я — смиреннейший медельничер и воин господаря — и то живу вольготнее и веселее княжича. Да мне, простому медельничеру, много и не надо: лишь бы ходить сюда да слушать, как ты смеешься. Выпей, боярский сын, еще винца да посмотри на пани Мину. А ты, красавица, прижмись к нему и поцелуй, посмотрим, по вкусу ли ему придется.

Она прижалась к нему всем своим налитым как у куропатки телом, и губы ее обожгли юношу поцелуем. Голова Ионуца пошла кругом.

— Самая полезная наука, — смеялся смиреннейший медельничер. — Княжич тоже вздыхает о подружке. Случилось так, что князь повелел тебе представиться ко двору завтра, а сам от правился по своим господаревым делам и оставил тут княжича — встретить тебя, нового товарища и служителя. И повелел господарь, чтобы мы, служители и свита княжича, отправились вслед за ним в хотинскую землю. А мы по пути завернем к ляшскому рубежу. Есть там одно местечко, куда давно порывается княжич Алексэндрел.

— Ионэшень? — изумленно и радостно спросил Ионуц. Кривэц ухмыльнулся.

— Видишь, пани Мина, как он много знает, этот боярский сын? Можешь поцеловать его еще раз.

Корчмарша окинула Ионуца долгим взглядом. В его глазах сверкнуло пламя. Она так и не решилась вторично исполнить волю медельничера.