Прочитайте онлайн Братья Ждер | ГЛАВА XIV В которой рассказывается о том, что говорят послы. В конце ее мы снова встречаемся с Храна-беком

Читать книгу Братья Ждер
4116+2068
  • Автор:
  • Перевёл: Михаил Владимирович Фридман
  • Язык: ru

ГЛАВА XIV

В которой рассказывается о том, что говорят послы. В конце ее мы снова встречаемся с Храна-беком

Двадцать второго числа ноября месяца доминиканец Джеронимо де ла Ровере посылал первое уведомление папе Сиксту о своем пребывании в Молдавском княжестве при дворе Штефана-водэ.

«Святой отец и повелитель, — писал доминиканец, — сей двор находится в убогом городке под названием Васлуй. Стольный город князя — Сучава, на севере страны. Там пребывает княгиня, там же — в сильно укрепленной, с большим гарнизоном крепости, подобной нашим, — хранится и казна. Предвидя войну с султаном Мехметом, князь Штефан-водэ устроил свой военный стан в местности, где условия природы создают возможность хорошей защиты от любого нападения. Увидев это, понял я, что сей князь, кроме прочих достоинств, обладает даром стратега — явление весьма редкое среди коронованных особ. Один из моих здешних друзей, муж выдающийся, получивший в свое время образование в Венеции (будем называть его синьором постельничим), сказал мне как-то вечером, когда речь зашла о королевских коронах, что носители их должны блистать не столько драгоценными каменьями, сколько духовным блеском.

В первый раз князь появился передо мной во всей пышности, присущей восточному двору, — таков уж здесь церемониал встречи послов. Он был облачен в византийские парчовые одежды с золотыми украшениями, а его спэтар боярин Михаил Врынчану нес корону, булаву и меч; вокруг князя теснились бояре в тяжелых длинных одеяниях. Сей обычай молдаване переняли у болгарских и сербских княжеских дворов вместе с языком их церковной службы и государственных грамот; и те и другие пытаются подражать Византии; но за пышным торжественным обычаем узрел я мужа, на которого господь соблаговолил ниспослать свою милость.

У дворца стоял небольшой отряд воинов в кольчугах и с копьями. Неподалеку разбит большой стан, в шатрах и деревянных постройках коего блюдется строгий порядок. Синьор Ону, начальник конной дружины, сопровождавшей нас в пути, остановил своих всадников, и тогда все рэзеши — так зовутся эти всадники — разом сняли шапки и положили их меж конских ушей.

— Будь здрав, пресветлый князь, — сказал синьор Ону, — я привез послов.

Насколько я понял синьора постельничего, эти слова не предусматривались этикетом. Но князь улыбнулся. Выправкой своих людей он был доволен. Рэзеши расступились влево и вправо, образовав проход; князь сделал два шага по направлению к нам, мы тотчас спешились и с поклоном поспешили навстречу ему. Когда мы подняли глаза, то заметили, как внимательно господарь рассматривает нас. Не знаю почему, но на мне его взгляд задержался особенно долго. Я был смущен и даже несколько взволнован.

— Добро пожаловать, высокие гости, к нашему двору, в страну родителей моих… — произнес его светлость.

Синьор постельничий предупредил меня, что князь говорит по-итальянски. И все же я чувствовал и удовольствие и удивление. Я пытался проникнуть в смысл слов: «В страну родителей моих…»

Дозволь признаться, святой отец и повелитель, что, попав в эти далекие места, я не единожды ловил себя на мысли о том, будто нахожусь в краю загадочном и среди людей, которых не могу понять. Религия этой страны греческая, но в обрядах есть что-то свое, особенное. Язык, на котором говорят и дворяне и простолюдины, весьма отличен от древнеславянского, государственного языка, подобно тому как и у нас на Западе язык черни — одно, а наша книжная латынь — совершенно иное. Как-то бессознательно я заметил созвучие здешнего языка с итальянскими диалектами. Я отчетливо слышал даже сардинские и испанские слова. Много загадочных вещей обнаружил я здесь и в поведении людей, и в том, как они относятся к жизни и к смерти. И вместе с тем, находясь далеко, на границе цивилизованного мира, я не чувствовал себя чужеземцем. Несомненно, это лишь иллюзия, следствие моей любви к поэзии, и я обязан в этом признаться моему владыке и отцу моему.

После того как мы назвали имена свои и титулы, князь благосклонно поклонился и сказал:

— Прошу высоких гостей позволить, чтобы бомбарды и пушки, которые должны греметь в их честь, замолчали. Сбережем порох для другой надобности. Отправимся лучше в божий храм, помолимся господу о ниспослании успеха нашему совету.

В молчании последовали мы за ним в часовню княжеского двора. Три священника отслужили службу во славу господа нашего Иисуса Христа. Потом князь отпустил нас в отведенные нам покои; слуги внесли кожаные мешки с вещами, и мы переоделись с дороги. Вскоре нас пригласили на вечернюю трапезу. Меня занимали не столько яства, сколько люди. За княжеским столом я познакомился с монахом аскетической внешности, к которому я сразу проникся расположением. Его ум не столь язвителен и беспокоен, как у синьора постельничего, он полон спокойной благожелательности, хотя и весьма изощрен. Это архимандрит Амфилохие. Кажется, он ближайший, тайный советник князя и его секретарь. Монах сей был моим соседом слева, а напротив меня сидел князь. В мое левое ухо доносились благозвучные слова на языке олимпийских богов, а передо мной был энергичный и светлый образ господаря. К концу трапезы, когда чашник, по строго установленным правилам, сначала пригубил, а затем, преклонив колено, подал господарю кубок вина, я услышал из княжеских уст слова, кои не привык слышать при других дворах.

Он поднял кубок в честь наших повелителей и добавил:

— Досточтимые гости, полагаю, что властители, пославшие вас, дабы узнать, какие приготовления сделаны мною, сомневаются в надобности этой войны. Я же мыслю, что сила султана Мехмета велика, но все же одолима. Я не смогу одержать победу один и уповаю на помощь господа нашего Иисуса Христа. Было бы, однако, хорошо, кроме божьей помощи, получить помощь и от наших братьев христиан. Душа должна быть крепка верою, но следует надеть и кольчуги, а в руки взять отточенные сабли. Я позаботился, чтобы нашей стороне благоприятствовали и другие обстоятельства, — в морские крепости я послал хорошо обученных воинов и отогнал измаильтян из Валахии за Дунай. Я считаю, что султан Мехмет должен оставаться за этой рекой. Нельзя допустить, чтобы он захватил крепости Молдовы, — ведь ежели мы будем ниспровергнуты, то уж неверных ничем не остановить, и падут государи Польши и Венгрии. Они, должно быть, полагают, так же как и повелители ваших милостей, — и мне думается, они об этом уже говорили, — что помощь, которую я прошу, необходима главным образом мне самому, а не всему христианскому миру. Я на это отвечу кратко. Мне хорошо известно могущество Мехмет-султана, но я мог бы, однако, легко столковаться с ним так, чтобы и мне было хорошо, и страна моя жила бы в покое. Ежели вложу я саблю в ножны, его величество Мехмет тотчас смилостивится. Но я не вложу саблю в ножны, ибо я стою за веру свою, и война, к которой я готовлюсь, — это война за веру, ради спасения души. Как сказано в святом Евангелии, не единым хлебом жив человек.

Истину ли он изрек, о том знает всевышний, меня же его слова тронули до глубины души, я взял руку отца архимандрита Амфилохие и крепко сжал ее. Затем, прикрыв глаза, на мгновение сосредоточился в мыслях своих и помолился за победу князя Штефана-водэ.

На ужине было много бояр господаря. Одни из них правят краями, другие несут различные службы при дворе, по порядку, заведенному в поверженной ныне Византин. Были тут и богатые владельцы поместий — те, что выходят на войну со своей дружиной. Я наблюдал за ними и расспрашивал отца архимандрита. Посмотрев на бородатые и грубые лица сотрапезников, нетрудно было понять, что это необразованные люди, не привыкшие стеснять себя ни в еде, ни в питье. Что касается их духовной жизни, то едва ли тут они отличаются от своих смердов. Да ведь и в нашей цивилизованной стране немало подобного рода людей. Перед тем как Штефан-водэ взошел на престол, все эти молдавские бояре занимались лишь всяческими кознями. В стране нет определенного закона о престолонаследии. Но только представитель старинного, знатного рода может быть господарем; бояре обязаны избрать наиболее достойного. А чтобы вам было ясно, как исполнялся завет первых основателей княжества — избирать на трон самого достойного, я скажу, что до того, как Штефан стал князем Молдовы, четверть века в стране шла междоусобица, совершались предательства, убийства братьев и родственников. Отец Штефана — Богдан-водэ был умерщвлен собственным своим братом. Господь вовремя послал стране мужа, коего ждали живые и о ком мечтали умершие. Рука господаря рубила, повелевала, указывала. Вглядываясь в лица старых и молодых, я спрашивал себя, каким образом, с помощью какого искусства удалось ему достигнуть такого поразительного единства, как можно было в столь грубых амфорах получить столь необыкновенное вино? Я ощущал, что большинство встречавшихся мне людей соединяет с князем чувства, горящие в их сердцах, и духовное единение, и я посчитал, что это одна из тайн, которых так много в этом уголке земли.

Архимандрит отец Амфилохие, который более трезво оценивает людей, меня интересующих, пояснил, что эта сплоченность главным образом объясняется деяньями князя и его уменьем утвердить свою волю. Суд его всегда справедлив, решения непреклонны; князь полагает, что будет греховен пред всевышним, если не встанет с мечом на защиту веры Христовой. Прежде всего господарь Молдовы объединил вокруг себя прекрасных воинов, тщательно отобранных и преданных ему. В его постоянном войске насчитывается десять или двенадцать тысяч верных сабель, а ведь ежели умело повелевать ими, можно навести порядок там, где ранее царила анархия.

— Однако не только это, — добавил, улыбнувшись, отец архимандрит. — Как и все молдаване, я верю, что господь избрал и вовремя послал такого князя нашей земле в век невзгод и испытаний.

Святой отец и повелитель, молю тебя, прочти без улыбки размышления мои, которым я предаюсь в предчувствии близкой бури. Соблаговоли подождать девяносто девять дней, о которых говорят здешние простодушные астрологи и, ежели измаильтяне будут разбиты, ты увидишь, что я был прав.

Признаюсь, что я, как и все окружающие, верю в победу Штефана-водэ. И мыслю, что одного этого достаточно, чтобы судить о могуществе сего человека, который живет в столь глухом крае».

Примерно в это же время отправлял свою тайную грамоту одни из веницейских послов, синьор Джузеппе Ванини, родственнику своему и покровителю, синьору Андреа Ванини, члену Совета десяти Веницейской республики.

«Светлейший повелитель и дорогой брат, — писал синьор Джузеппе, — никогда я не представлял себе, что попаду в ту страну, где сейчас нахожусь. Из наших дворцов, отделанных мрамором и золотом, из великолепного собора святого Марка, из роскошного дворца Дожей, от Гарфы и Остерии Нера я попал в край изгнания. Отсюда, от Васлуя, недалеко до Понта Эвксинского. Там томился Овидий, здесь страдаю я. Здесь нет ничего похожего на наши обычаи, на наши яства, на наши празднества. Прекрасные женщины, кои дарили нас дружбой, остались в Венеции; здесь мы ждем нашествия бесчисленных войск нечестивцев. Разве здравомыслящий человек поверит, что князь Штефан со своими весьма скудными средствами сможет совершить нечто большее против нехристей, нежели Венеция и великие короли?

Надо признать, что у Штефана-водэ много достоинств; он истинный князь, и я удостоен его благосклонности. Он говорил со мною на нашем языке и, кажется, был тронут моим учтивым приветствием. Его наемное войско одно из самых сильных, но ему служат и военные отряды местного населения, и это достойно внимания; он верит в покровительство божие, и я одобряю эту веру, хотя он и схизматик. Однако, несмотря на все это, и при всех наших горячих призывах, я не знаю, как можно остановить надвигающийся вал. Говорят, что Сулейман-бек уж напал на границы Молдовы.

Признаюсь, я не верю в чудеса и жажду возвращения в Венецию, где осталось все самое дорогое моему сердцу. Ты, конечно, очень удивишься, узнав, что здесь уже четыре недели стоит зима. Бывают ясные, хотя и холодные дни, когда солнце светит с чистого неба, озаряя поля и хижины. В другие дни нависает туман и скрывает от глаз даже эти скромные картины. Ни музыки, ни балов здесь нет; ни в карты, ни в шахматы никто не играет; остается лишь одно развлечение, — признаюсь, приятное, и всегда находятся друзья, с коими можно его разделить. Чтобы наслаждаться чудесным вином этой страны, нужен лишь кубок; сотрапезники, с которыми случается встретиться, понимают меня без слов. Движение правой руки — вот и все. Я слышал, что и князь не прочь от таких возлияний, однако я не имел чести быть ему в этом соперником. Здесь говорят, что с тех пор, как Штефан-водэ находится с войсками в этом стане, он ведет строгий образ жизни, часто постится и избегает выпить за трапезой лишнюю чару сего божественного напитка. Только пригубит кубок и тотчас возвращается к своим заботам, приказам, дознаниям, с настойчивостью, которая приводит меня в восторг, однако не меняет моего мнения о тщетности всего этого. Разумеется, я не высказываю своих мыслей во всеуслышание, но в глубине души убежден в своей правоте.

И вот что думают некоторые молдавские бояре, мне об этом рассказал единственный (кроме князя) образованный муж в этой стране. Что касается князя, то перед ним я, согласно этикету, обязан склониться и признать, что он наделен всеми достоинствами, отличающими повелителей. А единственного образованного мужа из его подданных зовут постельничим Штефаном Мештером. Я не стану описывать его внешность; он не Адонис. Но ум его мне по душе.

— Турки, — доказывает он, — наказание божие за грехи наши. А коль скоро это наказание божье, то не следует противиться, надо покориться сему.

Это неопровержимая истина, которая известна Мехмет-султану. Подкрепив ее стаканом старого вина, постельничий стал в моих глазах еще значительнее.

От его милости я услышал и известные на Востоке стихи магометанского поэта Хафиза. Он прочитал мне их в оригинале. Я сказал, что не понимаю, и тогда постельничий перевел их. Вот они:

Пусть пьянство есть пороков наших мать — К ней, к матери, мы тянемся опять: Ее уста целуют нас так сладко, Как женам нас вовек не целовать!

Итак, я узнал, что на Востоке есть мудрые поэты, и своими глазами увидел прекрасных молдавских женщин. Будучи в Сучаве, стольном городе княжества, я познакомился с госпожой, у которой необычное имя — Кандакия, и столь же необычна ее красота. Она достойна кисти наших живописцев, но не для изображения мадонны, а скорее Саломеи, приносящей Ироду голову Иоанна Крестителя. Ради одного ее поцелуя я бы тоже не пожалел своей головы, хотя и зовусь Джузеппе.

Ходят слухи, что Александру-водэ, юного наследника трона Молдовы, находившегося в Сучаве по приказу своего родителя для встречи послов, вдруг охватила страсть к сей красавице. Поэтому, как обычно принято при любом княжеском дворе, был приглашен к Александру-водэ и супруг сей госпожи — боярин Кристя Черный; боярин обрадовался дружеским приветствиям и неожиданному лестному вниманию к нему юного князя. Александру-водэ заявил, что попросит своего родителя отпустить сего боярина для службы при дворе княжича в городе Бакэу, стоящем близ границы с Венгрией. Синьор Кристя Черный полон тщеславия и гордости, он счастлив этим выбором, павшим на него. А вот госпожа Кандакия далеко не так обрадована. Я с ужасом узнал, что она нежно любит своего супруга, даже хранит ему верность. Вот в какую даль мне пришлось забраться, чтобы узнать, что существуют женщины, кои свято чтут заповеди нашей христианской религии.

Скажу тебе еще несколько слов о супруге Штефана-водэ, принцессе из династии Комненов. Она показалась мне невзрачной и напуганной происходящими событиями. Злые языки говорят, да и наши люди не замедлили сообщить мне, что грусть княгини Марии объясняется главным образом прелестью некой молодой княжны, дочери Раду Басараба, низвергнутого князя Валахии. Глаза молодой пленницы смотрят лишь на Штефана-водэ, на повелителя, завоевавшего ее. Словом, все свидетельствует о том, что и здешние князья и княгини — такие же люди, как и всюду на этом свете.

Более полезным оказалось для меня знакомство с неким придворным по имени Гаврилуцэ, который был в свое время, как и мой друг постельничий, боярином Басараба и обрел здесь приют вместе со своей боярыней. Красота сей женщины еще более пышная, нежели красота боярыни Кандакии. Не понимаю, как решаются приезжать сюда мужчины со своими супругами, в то время как я тоскую в одиночестве. Мне начинает казаться, что эти неосторожные мужья хотят облагодетельствовать одиноких мужчин, к числу коих отношусь и я.

Чернобровая и черноокая Дафина — супруга этого Гаврилуцэ — пристально посмотрела на меня. Узнал я, что она не любит своего мужа, и это обрадовало меня; вторая ее улыбка тронула меня до глубины души. Последний анекдот о ее любовных похождениях рассказал мне также постельничий.

Говорят, что стольник Гаврилуцэ вошел в комнату жены как раз в ту минуту, когда ее друг выпрыгнул в окно. Кто этот друг, Гаврилуцэ не разобрал. Муж грозно повернулся к красавице Дафине и потребовал объяснений. Но прекрасная боярыня упала на пол и притворилась умирающей. Любящий супруг по простоте души решил, что навсегда потерял ее и, терзаясь отчаянием, зарыдал. Госпожа Дафина не могла больше четверти часа терпеть его слез, падавших на ее нарумяненное лицо, и приоткрыла один глаз. Тогда он перестал рыдать и, боясь, как бы она вновь не потеряла сознания, торопливо спросил:

— Что случилось? Скажи, душа моя, что с тобой?

— Я чуть было не умерла со страха… — вздохнула она.

— А сейчас тебе лучше?

— Не знаю, дорогой мой супруг; я все еще дрожу. Я поправлюсь и оживу, ежели ты поклянешься мне…

— Клянусь! Клянусь! — сразу же согласился Гаврилуцэ.

— Тогда поклянись, мой любимый супруг, что ты ничего не видел.

— Аминь! — поспешил ответить Гаврилуцэ.

И драма кончилась. Боярыня Дафина совершенно оправилась.

Я благословляю сие воскрешение из мертвых. Буду считать его прелюдией утешения несчастного изгнанника веницейского дворянина Джузеппе Ванини».

Этому же члену тайного Совета десяти послал свое письмо и второй веницейский посол, синьор Гвидо Солари:

«Моему великому покровителю, сиятельному князю Андреа Ванини, шлет самые признательные и почтительные приветствия Гвидо Солари, посол в Молдове. Господин мой и повелитель, доношу тебе, что я благополучно прибыл к этому отдаленному двору, где ожидаем мы войны с нечестивым измаильтянином.

О самых главных событиях сообщил тебе, несомненно, мой спутник, достопочтенный синьор Джузеппе, который и старше и опытней меня и лучше знает людей. Так что я не осмеливаюсь писать о военных и прочих политических делах. Я посчитал, однако, что твою светлость могут заинтересовать некоторые обстоятельства и события из жизни этого двора, который для меня предстал в особом свете.

Среди того, что я увидел, меня особливо заинтересовало войско из среды мелкого служилого люда, называемого тут рэзешами. Впервые я увидел это войско в Романе; мой здешний друг, человек уже пожилой, обучавшийся у нас в Венеции, поведал мне, что эти воины, коих отличает превосходная выправка и замечательный вид, не состоят у князя на жалованье. Это княжьи люди, сказал о них друг мой, постельничий Штефан Мештер, двоюродный брат Басараба-водэ, бывшего некогда властителем Валахии. Так как милостью моих высоких покровителей мне предопределено служить Венеции саблей, будь то на границах государства нашего или на островах, коими мы владеем, я со вниманием приглядываюсь к войскам господаря Молдовы. Я видел десять или двенадцать тысяч наемников, которых содержит князь; это основное войско с легким вооружением. Именно это войско три года тому назад вело войну с Басарабом-водэ. По сути дела, это была война с измаильтянами, под властью которых находился Басараб-водэ. У самого Басараба было мало войска; воевали в основном нехристи, занимавшие дунайские крепости. В той войне наемные ратники Штефана-водэ и бояре Молдовы со своими людьми проявили храбрость и умение подчиняться. С тех пор Штефан-водэ еще больше укрепил порядок и повысил мастерство своих войск, сосредоточивая их по большей части здесь, в этом стане. На высоте, именуемой Крепостцой, у князя есть хорошая артиллерия. Некоторые пушки легко перевозят на двух парах волов; однако другие, те, что называются «пивы», отлитые из бронзы, очень тяжелы. Они установлены на длинных дрогах с маленькими колесами, и требуется двадцать, а то и тридцать пар волов, чтобы их сдвинуть с места. Говорят, что у турок «пивы» еще более мощные, чем у Штефана-водэ. Не представляю, как их можно передвигать по дорогам этой страны, — ведь дорог здесь просто не существует; слышал я, что, кроме шестидесяти волов, кои тянут у измаильтян каждую «пиву», орудие в трудных местах толкают шестьдесят или пятьдесят христианских рабов.

Помимо наемных войск и пушек, еще есть у князя и подсобные силы: одни из них называются «глоате», то есть «чернь» — это простой люд, выступающий с весьма примитивным оружием, то он становится страшной силой для преследуемого врага; другие служат, имея в виду определенные выгоды, привилегии, получение земли; господарь не снабжает их оружием и не платит им жалованья. Это рэзеши, они-то и заинтересовали меня.

С помощью нашего друга постельничего Штефана Мештера мне удалось свести знакомство с одним из предводителей рэзешей. Этого молодого боярина зовут Ону Черный. Человек он искренне преданный своему повелителю. Здесь много и других юношей, также преданных господарю, но Ону Черный, кроме особой преданности князю, выделяется еще и другим: он наделен достоинствами необычными.

Мне дозволено общаться с ним и сопровождать его в некоторых походах. Синьор Штефан Мештер становится тогда моим спутником и толмачом в наших разговорах, таким образом мне удается глубже попять души этих христиан, которые, — странная вещь для нас, — служат без жалованья. Кажется, что-то подобное бывает и в других странах, когда местные жители несут ратную службу без жалованья, но они все-таки преследуют какую-то выгоду. Особенностью здешних жителей является то, что они считают войну с нехристями своим личным делом. Они не ищут никакой добычи, полагая, что лишь исполняют свой святой долг, о чем и доложат всевышнему на Страшном суде.

Синьор Джузеппе сделал мне дружеский упрек за мое общение с рэзешами, так как измаильтяне со своими разбойничьими ордами уже тревожат границы Молдовы и рэзеши готовятся по воле и повелению воеводы вступить в бой. Я тщу себя надеждой присутствовать там, хотя синьор Джузеппе полагает, что мне можно сделать это только на свой страх и риск. Несмотря на неудовольствие, которое я этим у него вызову, я все же отправлюсь, дабы потом не обвинили Венецию в том, что она не оказала молдаванам вооруженную поддержку в этой войне с нехристями».

В начале декабря месяца боярин Маноле Черный вместе со своими сыновьями вступил в войско. Не было с ними лишь боярина Дэмиана, который вел торговлю в чужих странах. Отец Никодим вновь покинул монастырь Нямцу и поспешил присоединиться к отцу своему и родным братьям. Он дерзнул вооружиться и саблей; на груди его на монашеской рясе висело кипарисовое распятие. Сверху, как это и было принято, он надел воинский кафтан.

Иногда все отряды рэзешей собираются в стане, и тогда под началом великого конюшего боярина Маноле они совершенствуются в воинском мастерстве. Временами некоторые отряды направляются в сторону Нижней Молдовы, другие — в горные ущелья путненской земли, но все непрерывно поддерживают связь со старым Маноле Черным.

В канун рождества Сулейман-бек, находившийся в то время в крепости Брэиле, отдал приказ отборным отрядам конницы перейти границу в направлении Крэчуны. Когда его приказ был выполнен, он с войсками выступил сам к долине Серета, чтобы оттуда, широким фронтом — от гор до равнины — двинуться на север и разгромить войска Штефана-водэ.

Готовясь захватить Фокшаны, Сулейман-бек сделал однодневный привал. Муллы прокричали с минаретов хвалу пророку Магомету, глашатаи добавили к этому приказы великого султана:

— Властитель мира, Мехмет-царь повелел Сулейман-беку повести вас против бея из Ак-Ифлака, настигнуть и разбить его войско; а самого бея схватить за бороду и приволочь к ногам повелителя мира Мехмет-султана.

Ионуц Ждер с четырьмя отрядами, по пятьсот рэзешей каждый, находился близ крепости Крэчуна, под горой. Он ждал там вестей от старого конюшего, который с двенадцатью отрядами, основными силами рэзешей, стоял за Тротушем. Был зимний вечер с оттепелью, клубился туман. В лесу рэзеши жгли костры.

Георге Татару постелил перед костром толстый слой еловых веток для Ждера и его знатных спутников — итальянца Гвидо и постельничего Штефана Мештера.

Венецианец снял с себя дорогое, расшитое шелком платье, и надел одежду из грубого сукна, а поверх нее накинул сермягу. На голову надел островерхую меховую шапку. В этом краю, пояснил постельничий Штефан, зима, а не изысканный вкус определяет, как надо одеваться. И вот синьор Гвидо чувствовал себя у костра весьма хорошо и почитал за высшее благо на земле жар костра, сложенного из целых стволов деревьев и проникающий теплом своим до самых костей. Однако у рэзешей и их молодого конюшего были другие намерения — они собирались воспользоваться костром и для других нужд бренного тела. Перед синьором Гвидо Солари появился кусок баранины, нанизанный на деревянный вертел, и он так был укреплен над костром, что уже не мог исчезнуть из поля зрения венецианского гостя. Георге Татару, с одной стороны, и один из рэзешей — с другой, поливали баранью тушу рассолом, и тогда приятный аромат говорил венецианцу о том, что бывают на свете и другие радости, кроме мягкого ложа из хвойных веток близ костра. Пока баранина подрумянивалась, Георге Ботезату отыскал в своих мешках флягу с черничной настойкой.

— Подобные вещи облегчают тяготы войны, — улыбнулся боярин Штефан Мештер.

— До сей поры я ни на что не мог пожаловаться, — ответил Гвидо Солари.

— Я надеюсь, дорогой синьор, — продолжал постельничий, — что и впредь тебе не на что будет жаловаться, хотя вчера измаильтянские орды перешли границу.

— Я знаю, рэзеши объяснили мне это знаками, а синьор Ону разъяснил еще кое-что и на словах.

— Однако конюший Ону не мог тебе перевести речи глашатаев.

— О чем у вас разговоры? — вмешался Ждер.

— О том, что кричали глашатаи нехристей.

— Тогда скажи итальянцу, что у господаря есть искусные брадобреи и он не носит бороды, — никак нельзя схватить его за бороду.

— Что говорит конюший, синьор постельничий? И почему ты смеешься?

Постельничий Штефан Мештер разъяснил суть дела, и итальянец громко рассмеялся. Ждер взглянул на подрумянившееся жаркое и достал кинжал, оказавшийся весьма полезным в этих обстоятельствах. Гвидо Солари полюбовался кинжалом, но подумал, что для того, чтобы разрезать на ломтики жареную баранину, лучше подошел бы другой нож — широкий, хорошо отточенный, выкованный из куска старого железа смуглолицым мастером- рэзешем, тем самым, что возил с собой в мешке уголь, молотки и мехи.

— Ну вот я и насытился, — сказал в скором времени итальянец, — хочу теперь удовлетворить свое любопытство. Скажи, синьор постельничий, каким образом обеспечивают себя провиантом рэзеши вашей милости? Их переметные сумы кажутся не очень большими, однако на привалах они вытаскивают оттуда все, что им потребно. Не замечал я, чтобы они грабили местных жителей, как обычно поступают наши войска. Как же все это они делают?

— Очень просто, синьор Гвидо, не рэзеши идут за припасами, а припасы сами к ним приходят. Я не утверждаю, что страна наша богата, однако у нас всего вдоволь. А вот завтра на пути нечестивцев-измаильтян ничего не будет. Люди грузят повозки и покидают свои села: уходят в горы или укрываются в лесах. Когда мы проезжаем по краю, который ожидает вражеского нашествия, наши земляки отдают нам часть припасов, какую не могут взять с собою: скот, брынзу, зерно. Мы берем воду для питья из колодцев, только нам известных, — остальные колодцы отравлены беленой и цикутой. На дальних полянах мы находим свободно пасущийся скот. На водяных мельницах мы знаем, где найти просо и просяную муку. Когда наши люди поднимаются в горы, они встречают там пастухов и те дают им бурдюки с брынзой. Стало быть, вся страна так или иначе принимает участие в войне. Ты хочешь знать, как все это возмещается? Мы приносим благодарность за воду тем, кто вырыл колодцы, выливая несколько капель за упокой души усопших, в память коих были вырыты колодцы. Также поминаем мы души покойных за те припасы, какие находим, и за те дары, что к нам поступают. Как ты уже, конечно, заметил, навстречу нам выходят местные жители, чаще женщины, и выносят миски с едою для воинов господаря.

— Я видел, но думал, что за это им платят.

— За это, синьор Гвидо, не платят. Такие дары дороже всяких денег. Эти люди рядом с нами, но они невидимы для врагов, ибо запутанные тропинки и потайные места в лесу известны только им и нам. Когда смолкнут голоса у костров и наступит тишина, если внимательно прислушаться, можно услышать вдалеке пение петухов. Там, откуда будут доноситься эти звуки, отдыхают беженцы с тем добром, что они успели захватить с собою, покидая родные поселения. Они рады, что хоть спасли свои души, и ждут, когда стихнет буря, как ждут суровой зимою, чтобы прошли холода и наступила новая весна. Не пройдет и двух часов после наступления темноты, и ты увидишь, как к конюшему Ону придут крестьяне, которые сами, по своей доброй воле, выследили, где раскинул свой стан Сулейман-бек, где расположились шайки грабителей. Они известят обо всем княжье войско, чтобы облегчить нам битву.

Итальянец внимал этим пояснениям и оглядывался вокруг, ожидая увидеть необычные происшествия, уготованные этим людям, о которых еще не знает цивилизованный мир. Рэзеши настлали еловых веток и устроились на ночлег. У каждого костра оставался страж, поддерживавший огонь. Постепенно лесом овладела тишина, и, когда все шорохи смолкли, стало слышно, как свистит ветер в вершинах елей. Да с той поляны, где были привязаны кони, временами доносилось их приглушенное ржанье. Всюду горели костры.

В третьем часу ночи, с той стороны, где залегли дозорные, раздался лай собак. Вскоре после этого рэзеши, бывшие в карауле, привели двух незнакомцев в овчинных тулупах, в башлыках и с посохами. Из-под меховых шапок у пришельцев свисали длинные волосы. Вслед за хозяевами бежала белая пастушья собака.

— Они хотят поговорить с нашим конюшим, — обратился один из рэзешей к Ботезату.

Ждер сразу же поднялся со своего места и подошел к костру. Молча оглядел обоих пастухов, потом сел; незнакомцы тоже присели на корточки. Собака не отходила от них.

— Откуда будете?

— Из Кашина, честной конюший, — ответил тот, что был постарше. — Неделю тому назад мы из-за непогоды с трудом прошли с отарами в горы. А что делать? Все во власти божией. Наш старый чабан Андоний, которому на Михайлов день исполнилось восемьдесят, говорит, что на памяти его еще не бывало такой ранней зимы. Но морозы не крепчают, а становятся все мягче — того и гляди, дожди пойдут. Так вот, говорит Андоний — пошлет бог распутицу, и нехристи увязнут в грязи.

— Будьте осторожны, сыны, — повелел он. — Пусть несколько человек останутся позади и следят, куда движутся турки. Оповещайте нас, и мы уж смекнем, по каким тропам подняться в те горы, где живут лишь дикие козы; оттепель потому и наступила, чтобы мы могли добраться до горных урочищ. Не забудьте только извещать обо всем и воинов господаря, дабы ведали они, что им надобно делать.

Остались мы, конюший, в местах знакомых, где летом пасли наших овец; места хорошие, жалко было покидать их. И вот вчера увидели турок. Одни из них бегали как псы, принюхиваясь к ветру; потом душегубы пришпорили коней и с дикими криками ворвались в Моточень. Ужас, как они разозлились, что не застали там ни единой души, и подожгли село. Потом в лесу на поляне они слезли с коней и устроили обед. Мы следили за ними, спрятавшись в зарослях, и видели все. Потом вскочили нехристи на коней и поскакали в Войнясу. И там тоже было пусто. Но это село турки не сожгли, и мы поняли, что они собираются сделать привал в Войнясе. Затаились мы на опушке леса, в овраге, и ждали: тронутся они дальше или нет. Напоили турки коней в Тротуше и остались на месте. Сами тоже пили воду из Тротуша, знать, догадались, что из колодцев пить опасно. Затем, расставив дозорных, поуспокоились. А мы, как только зашло солнце, отправились сюда. Завернув на мельницу в Костицэ и в скит Бельчуга, мы узнали, где могут находиться ваши милости. В селе Мохорыций, что у леса, люди сказали, что вы должны быть здесь, у Корну-Пьетрий, под горой Кукушки. Мы желаем тебе здоровья, честной конюший; пусть твоя милость поступает так, как посчитает нужным. Мы слышали, что один раз ты уже разбил нехристей в Домнешть.

— Верно, — сказал конюший, — но я не смог им причинить большого вреда.

— Ну так с божьей помощью ты теперь оттреплешь их покрепче.

Конюший Ону ничего не ответил; люди, вздохнув, молча смотрели на синее пламя костра.

Старый чабан поднялся, за ним встал и молодой. Но собака продолжала лежать, положив морду на лапы.

— Ну, тогда мы пойдем, — сказал старший.

Ждер остановил их взглядом.

— Как зовут собаку? — спросил он.

— Болцу, честной конюший.

— Ладно, и вы поступите так же, как Болцу, — она понимает, что надо еще подождать. Как тебя зовут?

— Пинтилие, честной конюший.

— А этого, помоложе?

— Тоже Пинтилие; это мой племянник.

— Есть вы хотите?

— Нет, мы поели по дороге сюда.

— На конях скакать умеете?

— Умеем, честной конюший.

— Ночью дорогу найдете?

— Могу до Войнясы дойти с закрытыми глазами.

— Другие дела у вас есть? Хотите с дороги отдохнуть?

— Честной конюший, верь нам, — ответил Пинтилие-старший, вновь поднявшись. — Мы христиане, и у нас одна душа; за нее и будем держать ответ, когда наступит час. Ни еда, ни отдых нам не нужны. Ежели мы сейчас сядем на коней, то к полуночи будем в Войнясе.

— Посиди смирненько, кум Пинтилие, возле Болцу, — спокойно сказал Ионуц Ждер.

Потом повернулся к Георге Татару:

— Ботезату, приведи мне сюда начальников отрядов.

Георге Ботезату удалился.

— Кум Пинтилие, такое дело надобно прежде обдумать, — продолжал Ждер уже более мягким тоном. — Я не знаю Войнясу, о которой ты мне рассказываешь. Скажи, как расположено село, где церковь, где протекает речка.

— Все ты знаешь, честной конюший, ибо позавчера ты там проезжал.

Ждер рассмеялся. Но хотя на лице его, озаренном костром, и светилась улыбка, ум его напряженно работал.

Явились на совет начальники отрядов. Синьор Гвидо, подперев голову рукой, смотрел на собравшихся. Он не понимал, что говорится, но все же догадывался, что рэзеши собираются напасть на врага. Люди, лежавшие у костров, приподнимались на локтях и вытягивали головы, прислушиваясь к словам конюшего, который излагал свой план действий. Две тысячи всадников спокойно, без спешки готовились к выступлению.

Постельничий Штефан Мештер приказал Григоре Доде подготовить и для него все необходимое да потуже подтянуть подпругу коня.

— У нас еще есть достаточно времени, не спешите… — спокойно наставлял Ионуц. Но мало-помалу волнение охватило всех.

Наконец Ждер обратился за советом к постельничему.

— Честной боярин, — начал он озабоченно, — я бы не хотел попасть в западню в ночной час. Думаю я, что надобно послать гонцов в Ионешть, где находится мой отец с основными отрядами. Надо выделить несколько рэзешей, — пусть они поскачут туда немедля и передадут ему от меня два слова. А мы тоже тронемся с места и, соблюдая осторожность, двинемся в сторону Войнясы. Пока еще дело не горит, а у меня свои расчеты. Очевидно, к рассвету пойдет дождь, как ты думаешь, кум Пинтилие?

— Судя по тучам, да по сырости, да по тому, что месяц-то уже на ущербе, надо думать, к утру пойдет дождь.

— Однако может и не пойти, кум Пинтилие.

— И так может быть, честной конюший. Не важно, пойдет или не пойдет дождь, лишь бы напасть на них, пока они спят.

— На рассвете, в дождь, сон особенно сладок, кум Пинтилие. А теперь пусть начальники отрядов прикажут своим людям сесть на коней; и мы осторожненько двинемся лесом, к Войнясе. Сначала поедем верхами, затем спешимся, возьмем коней под уздцы, а потом коней оставим под присмотром нескольких человек. Когда оставив коней, я скажу, что дальше делать. А сейчас пришлите ко мне тех шестерых всадников, которых я велел выделить. Они сядут на коней и помчатся галопом, переправятся вброд через Тротуш, поднимутся на тот берег к Ионешть и передадут отцу моему Маноле Черному, чтобы он направил свои отряды на Моточень и ниже Моточень. А мы погоним в ту сторону турецкое стадо.

Синьор Гвидо заметил, как изменился голос конюшего Ионуца.

— Мы погоним их туда, коли поможет нам бог! И это удастся, если каждый из нас будет крепко держать саблю в руке. Отряды будут передвигаться тесным строем, но не мешая друг другу; по два человека направятся к каждому дому. Все делать молча, пока не протрубит мой рог. Все выполнять тихонько, без шума, не то лучше мне броситься здесь на землю и умереть.

Рэзеши, находившиеся поблизости, выслушали Ждера без удивления, затем слова его передали другим, пока не стали они известны всем четырем отрядам. Всадники вскочили на коней и спустились на равнину, скользя как тени при свете звезд.

«Несомненно, — размышлял синьор Гвидо, — эти рэзеши — люди особой породы, либо они с детства привыкли передвигаться ночью без фонарей и факелов; они безошибочно идут по опасным местам, обходя ямы и трясины, взбираются по горным тропам и спускаются в долины, не теснясь и не переговариваясь. Можно подумать, что в этих местах, издавна подвергавшихся нашествиям, поднялись из неведомых могил войны прошлых веков и ведут своих правнуков, дабы они отомстили за погибших. Как бы то ни было, — подумал в заключение итальянец, — души мертвых переселились в живых и указывают им путь к тем местам, где некогда шли жестокие бои».

Время от времени тучи, гонимые ветром, застилали звезды. Когда старый чабан Пинтилие убедился, что время перевалило за полночь, начальники всех четырех отрядов увидели, как посыпались искры из огнива Ждера. Всадники спешились, не издав ни единого звука. Ведя коней под уздцы, рэзеши продолжали свой путь до какой-то речушки. От каждых пяти один остался с конями; остальные, вытащив сабли из ножен немного обождали, чтобы оглядеться, разделиться, найти своих и уговориться, где нужно быть каждому отряду.

— Я понимаю твое удивление, — сказал Штефан Мештер синьору Гвидо, — но не изумляйся. Эти люди не наемники; их тщательно подбирали. Каждому хорошо известно, что ему предстоит делать, ими не нужно руководить; каждый из них мог бы стать начальником, но начальниками становятся лишь старшие по возрасту. Поэтому ты и не слышал сейчас от конюшего Ону подробных указаний. Эти люди знают также, что их враги — южане, которые в такую сырую ночь, отыскав себе приют, наслаждаются теплом и покоем. Пока рэзеши снаружи, а их враги в домах, рэзеши сильнее. Учесть надобно еще и то немаловажное для победы обстоятельство, что они уверены в глубокой прозорливости конюшего Ону. Он бы не приказывал тщательно соблюдать осторожность, если бы думал только нагнать страху на захватчиков.

События развернулись так, как и предполагал постельничий. В Войнясе кони турецких воинов стояли на привязи перед домами в ожидании утра и утренней торбы с ячменем. На другом краю села, у леса, где выставлен был дозор, догорало несколько костров. Дозорные, притомившись, спали, подыскав себе удобные убежища в стогах сена или на сеновалах. Собак на селе не было — они ушли вместе с хозяевами.

Ветер стих, над землей низко нависли тучи, моросил холодный дождь. В предрассветный час Ждер стоял под окнами отца Бучума. В этом доме он останавливался две недели тому назад; тогда его хорошо встретили и дали приют. Ждер верно предположил, что в самом лучшем доме села, несомненно, расположится на отдых главарь захватчиков. Конюшему хотелось знать, кто он такой, посмотреть на него. И не было другой возможности исполнить это желание, как протрубить в рог о том, что наступил конец света.

И когда затрубил этот рог, вслед за ним протрубили в рог начальники отрядов, и тотчас тысячеголосый крик рэзешей во всех концах села с такой силой ворвался в дождливую тьму, что синьор Гвидо почувствовал, как у него волосы на голове становятся дыбом. Он крепко сжал рукоятку шпаги, и его охватило возбуждение боя. Ошеломленные измаильтяне хватались за оружие и пытались выскочить в дверь. Тут их ждали с саблями наголо рэзеши и загоняли обратно. Нехристи вновь пытались прорваться, обливаясь кровью. Некоторые из них дрались отчаянно, пробивались наружу, но и мрак ночной и место не благоприятствовали им. Бросая оружие, полуголые, метались они между коней, сорвавшихся с привязи, бежали по косогору, вопя что-то на своем языке. Когда прозвучал рог конюшего, рэзеши еще не успели занять все село и пробраться во все его закоулки, так что отдельные отряды турок вступили в бой с нападавшими.

В доме попа Бучума все произошло так, как ожидал Ждер. Турки попытались выскочить, но это им не удалось. Попытались во второй раз, и тут Ботезату и Григоре Дода вновь набросились на них с саблями и повергли наземь. Сквозь пелену дождя уже брезжил рассвет, когда главарь турок быстро протиснулся меж своих слуг, держа в обеих руках по ятагану. Синьор Гвидо бросился на него со шпагой; турок удачно подставил ятаган, и шпага скользнула по клинку. Штефан Мештер и конюший кинулись на помощь итальянцу, занесли сабли над головой турецкого главаря, но Ботезату издал крик. Ждер успел отвести саблю в сторону. Ботезату крикнул еще несколько слов на чужом языке тому, над кем нависла гибель, и тот бросил ятаган.

— Оставьте его, он мой пленник, — закричал Ждер хриплым от волнения голосом. — Это Храна-бек, человек, о котором я говорил.

Ждер подошел к Храна-беку, держа саблю в левой руке. Правую руку он положил ему на плечо. Сказал:

— Ботезату, переведи!

— Если ты покоришься, мой господин дарует тебе жизнь, — объяснил Георге Татару.

Храна-бек тяжело дышал.

— Покоряюсь… — ответил он. — Халахал бехадыр!

При бледном свете зари видно было, как чернобородый пленник осклабился, пытаясь улыбнуться. Ботезату и Григоре Дода шагнули к нему и взяли его под стражу.

Село быстро очистили от турок. Одних зарубили, и они лежали бездыханные. Другие, отчаянно сопротивляясь, все-таки пробились и бросились к реке, созывая друг друга. Они защищались упорно, пытаясь спасти свою жизнь. Пока шел ожесточенный бой, некоторым туркам удалось поймать коней и вскочить на них. Переполох усиливался; всадники мчались к Моточень, но там они попадали в засаду, которую расставил старый конюший Маноле, подоспевший со своими отрядами.

Когда рассвело, стало видно, что большинство турок уничтожено. Тех же нехристей, что были схвачены, сурово оглядел Симион Черный, хозяин Тимишского конного завода. Его отряды рубили нечестивцев с ненавистью, накопившейся за долгие годы страха и страданий.

Ионуц подскакал к своему родителю.

— Батюшка, — сказал он решительно, — все мы сражаемся под началом твоей милости. Вели Симиону пощадить хотя бы некоторых пленников, чтобы привести их в день святого Штефана в дар пресветлому князю. Их жизнь — свидетельство ценнее, нежели гибель; они еще могут быть полезны господарю.

Когда старый Маноле, возвысив голос, отдал такой приказ, конюший Симион удивленно остановился и опустил меч. Потом сразу все понял и улыбнулся младшему брату.

— Батяня Симион, — почтительно сказал Ионуц, — все они принадлежат твоей милости, а я удовольствуюсь лишь моим другом, которого я схватил в селе и которого зовут Храна-беком.

Онлайн библиотека litra.info