Прочитайте онлайн Братья Ждер | ГЛАВА XI Другие, еще более удивительные приключения

Читать книгу Братья Ждер
4116+2029
  • Автор:
  • Перевёл: Михаил Владимирович Фридман
  • Язык: ru

ГЛАВА XI

Другие, еще более удивительные приключения

Ну, что мне теперь делать верхом на коне, среди такого скопища зевак и воинов? Сколько пар глаз смотрят на меня, сколько голосов кличут меня, не зная даже, кто я такой. Вот передо мной Храна-бек, который назвал меня пехливаном. Он ухмыляется и машет мне рукой, как крылом. Он не зовет меня, ему просто по душе пришлось то, что я сделал. Он не зовет меня, но мне удрать опасно. Мне так стыдно за свое хвастовство, что я готов сквозь землю провалиться. Ведь наставлял меня дядюшка архимандрит: не выползай, словно вошь на лоб, а я что натворил! Теперь, после того что сделали мои руки и ноги, неплохо было бы пораскинуть умом, чтобы как-нибудь поправить дело.

На площади еще продолжалась суматоха, народ наседал со всех сторон, кое-кто попытался пробраться сквозь расстроившиеся ряды, но всадники тотчас вскочили на коней и оттеснили смельчаков назад. Георге Ботезату удалось выбраться из толпы турецких слуг, он подскочил ко мне, взял под уздцы гнедого и повел его в сторону, сначала на то место, где стоял сам, а потом дальше, за спину Храна-бека. Все это, конечно, не прошло незамеченным. Храна-бек искоса следил за мной, потом повернул голову к одному из окружавших его людей и что-то шепнул. Тот шепнул на ухо другому.

— Видел, Ботезату?

— Что видел?

— Что я натворил, Ботезату.

— Видел… — с глубоким сожалением вздохнул Ботезату.

Да и в моем голосе звучала отнюдь не радость, а печаль.

Вновь выступил глашатай и прокричал слова, которые не нужно было и переводить; началась игра с кольцом и копьем между татарскими и турецкими конниками. Одни на всем скаку бросали сквозь кольцо копье, которое называется «джерид», а соперники также на всем скаку пытались поймать его с другой стороны кольца. Быть может, я тоже попытался бы принять участие и в этом состязании, но у меня было тяжело на душе.

Ботезату спросил:

— Ты не голоден, конюший?

А я и позабыл о еде. Но как только Ботезату спросил об этом, перед глазами у меня сразу же возник заезжий двор, который у них называется Гюл-хане, и я увидал, как трактирщик длинным ножом режет подрумяненный кебаб. «Негодный чревоугодник», — сказал бы отец архимандрит. Надо мною навис меч, жизнь моя на волоске, а я услаждаюсь мыслями о Гюл-хане и о кебабе.

Георге Ботезату легонько потянул меня за рукав. Он спешился, спешился и я. Держа коней под уздцы, мы прокрались в сторону. Когда мы выбрались с площади на улицу, зеваки у заборов стали что-то кричать и показывать на меня. Ведь я угостил их занимательным зрелищем, и они радовались, довольные моей ловкостью. А мне их радость была ни к чему, хотел лишь одного — чтобы меня оставили в покое.

Но хотя я был глубоко огорчен, тем не менее у меня просто слюнки текли при мысли о жареном барашке и теплой лепешке. Я так голоден, что даже Ботезату не вижу. Не понимаю, за что господь наложил на меня проклятие, отчего именно в такие минуты мне чертовски хочется есть. В постоялом дворе, куда я так спешу, наверно, найдется и вино с греческих островов, есть там и сладкие плоды, называющиеся арбузами и дынями.

Ботезату набросил мне на голову торбу из-под ячменя. Теперь я похож на турчанку. Но люди, зная, что я «тот самый с площади», все равно бежали за мной, разинув рты до ушей. Тогда я вдел ногу в стремя, вскочил в седло, не сбрасывая мешка с головы, — видел я теперь все, словно сквозь сетку. Повернул в какую-то улочку. Проехав немного, попал в переулочек. Ботезату рядом со мной, тоже на коне. Он отобрал от меня то, что принадлежало ему, то есть торбу из-под ячменя, и взгляд его был все так же грустен.

— Теперь поищем пристанища. Нужно поехать в Гюл-хане — Дом роз, — сказал я.

— Ладно, поедем в Гюл-хане, — вздохнул Георге Ботезату. — Где он?

— Не знаю, надо поискать. Не может быть, чтобы в таком городе, который находится под властью его величества султана Мехмета, не нашлось постоялого двора под таким названием.

— Будем искать, конюший, но как?

— Очень просто, — ответил я, — будем идти и спрашивать, ноги нам даны для того, чтобы ходить, а язык для того, чтобы спрашивать.

Пока мы стояли в переулке под старым каштаном и держали совет, вдруг растворилось решетчатое окно. Окно это было на втором этаже. И там я заметил прелестное создание, глядевшее на меня. Показалось оно лишь на единый миг: в легкой белой одежде, в тюбетейке, отделанной бисером. Алые губы, черные глаза. И только я хотел спросить то, что мне было нужно, на лицо упала чадра, и видение исчезло.

— Это дом правоверного турка, — сказал я, — балкон окрашен в желтый цвет; по словам отца Амфилохие, в такой цвет окрашивают дома только турки.

Повернувшись к открытому окну, я спросил:

— Как нам пройти к Гюл-хане?

— Да кто же поймет по-молдавски в этом городе? — упрекнул меня Георге Ботезату. — Лучше пойдем отсюда и поищем мужчину, ибо только с этими скотами дозволено нам разговаривать в царстве султана Мехмета.

Я спросил снова:

— Гюл-хане? Гюл-хане?

Тут уж не удалось мне попридержать язык; я позабыл и о кебабе, и о дынях: хотел лишь одного — увидеть еще хоть раз в жизни девушку в решетчатом окне. Ибо, судя по всему, она была совсем юной девушкой. Лишь на миг взглянула она на меня, и этого было достаточно. Да, именно тут и находится мой Дом роз. А что, ежели мне хоть ненадолго поселиться в этом городе и захаживать в этот переулок, к тихому дому с желтым балкончиком? Вот бы удивилась матушка, если бы я привез турчанку! Не смейся, матушка! Случаются у меня причуды, особенно в часы опасности.

— Я спросил еще раз — и вновь увидел девушку в окне. Лицо ее все еще под чадрой. Но вдруг она подняла руку и отвела в сторону чадру, чтобы я увидел ее смеющееся лицо.

Она уже хотела что-то сказать, а я приготовился слушать своего толмача Ботезату, как вдруг распахнулись ворота, и два арапа подбежали к нашим коням. За воротами слышался гул голосов. Еще один толстогубый арап вдруг появился в воротах с палкой потолще тех, с которыми обычно ходят люди, а вслед за ним еще один. Я рванул своего гнедого вперед и, не вынимая ноги из стремени, ударил ею в подбородок черного парня, который хотел наброситься на меня. Ботезату вздыбил своего коня, чтобы пугнуть другого парня. Расчистив себе путь, мы пришпорили коней и помчались; но из переулка за нами бросилась гикающая и размахивающая дубинками ватага.

Так мы нашли Дом роз. В конце переулка путь нам преградили вооруженные люди и всадники. Чего они хотели, все эти воины и всадники, которые должны были сейчас смотреть на площади игру в кольцо? Не иначе как намеревались схватить нас. Вот они развернулись, чтобы прижать нас с боков и спереди, а сзади напирали арапы. Я сунул руку за пазуху, хотел вытащить оттуда кинжал, подарок постельничего. Но Ботезату ударил меня по руке. Тогда я повернул коня так, чтобы сподручнее было выхватить саблю у кого-нибудь из тех, кто нападал на нас. Ботезату набросился на меня, одной рукой схватил за плечо, другой стиснул мне левую руку: она у меня сильнее правой. Я почуял, что сверну себе шею, если сделаю еще хоть одно движение. Так я и застыл в объятиях Ботезату. Украдкой оглянулся вокруг и мысленно молюсь, как учили меня в детстве. А Ботезату закричал, позвал на помощь тех всадников, что выскочили нам навстречу. Они выхватили кинжалы и пригрозили арапам с их дубинками. И те и другие что-то галдели. Один из всадников подскочил ко мне и опустил руку мне на плечо, показав тем самым, что я очутился в его власти. Арапы из переулка успокоились и бросили оружие.

Когда всадник положил мне руку на плечо, я сразу же узнал его. Это был тот самый человек, которому Храна-бек что-то шепнул там, на площади. А Ботезату успел меня успокоить.

— Этот человек получил приказ доставить тебя к своему господину. Когда мы удрали с халки, он поехал за нами, но держался поодаль, — хотел разузнать, где наше пристанище.

— На постоялом дворе — в Гюл-хане, в Доме роз, — говорю я.

— Видели они твой Дом роз. Хозяевам его обещали, что гости, подобные тебе, будут должным образом наказаны. Нас сейчас поведут к Храна-беку, и, если признают виновными, его милость Храна-бек прикажет палачу зарезать нас обоих.

Я успокоился.

— Ладно, — говорю, — пусть ведут нас к Храна-беку.

Мы ехали довольно долго до большого дома, обнесенного каменной стеной. Въехав в ворота, спешились; слуги отвели наших коней, чтобы накормить и напоить их; а мы с Ботезату присели в тени под деревом, возле крыльца. Отсюда нам виден был сад, обрывавшийся у пруда. Всюду сновали слуги. Лишь в одном углу, у небольшой дверцы, было тихо, там на страже стоял старый воин с двумя ятаганами, засунутыми крест-накрест за широкий кожаный пояс.

— Там женские покои… — пояснил Ботезату.

Во втором часу дня прибыл Храна-бек. Как и полагалось, ехал он не торопясь, в окружении других, менее важных сановников султана. Время от времени он натягивал поводья, придерживая коня, и показывал рукой то в одну, то в другую сторону. Остановился он и у ворот сказал, как передал мне Ботезату, что вон там, на холме, подходящее место для мечети, а внизу можно построить постоялый двор для янычар. Но на этой улице жили христиане, поэтому все строения наверху и внизу будут снесены и преданы огню. На месте их построят мечеть, постоялый двор и разобьют сады. Вот тут я и понял, как много власти у Храна-бека.

А Ботезату сказал:

— Насколько я разумею, в этом краю он самый главный.

— Видно, так, — ответил я. — Не мудрено ему ехать не спеша, разговаривать и повелевать, когда он поел плотно, прежде чем отправиться на площадь.

— По всему видать, — откликнулся Ботезату, — что у этого Храна-бека, кроме власти, еще и ум есть.

Хозяин дома въехал во двор и слез с коня; еще раньше его спешилась вся свита: одни придерживали его стремя, другие подхватывали под руки. Однако Храна-бек был мужчина сильным и не нуждался ни в чьей помощи. Уж такой порядок у турок, — чем ты могущественнее, тем больше людей тебя окружают и помогают тебе. Но достаточно Мехмет-султану пальцем шевельнуть, и все могущество Храна-бека развеется в прах, и тогда уж никто не станет поддерживать павшего вельможу под руки.

Мы поднялись со скамьи и поклонились.

— Гюзел-гюзел , — сказал хозяин, направляясь ко мне.

Он остановился и оглядел меня с ног до головы.

Спросил:

— Чей ты сын и с какого края света пришел?

Ответил за меня Ботезату:

— Имя его, могущественный властелин, Ждер. А пришел он из далекой страны, из-за Дуная.

— Гюзел-гюзел, — сказал опять Храна-бек, — ведь и там владычествует наш подобный солнцу светлейший Мехмет-султан.

Я покачал головой, усомнившись в правоте этих слов; конечно, я не возражал, дабы сохранить голову на плечах, я только немного сомневался.

Бей спросил Ботезату:

— Что он говорит? Я уже забыл, как его зовут, такое имя мы даже не можем выговорить. Пусть лучше носит имя, что дали мы ему, когда он поставил ногу на грудь Узуна. Что говорит Пехливан?

Он говорит, могущественный властелин, что его страна называется Ак-Ифлак.

— Возможно. Но к зиме и там будет властвовать Мехмет-Ель-Фаттых .

Я склонил голову и вздохнул, молясь про себя господу нашему владыке Христу, укрепляющему десницу Штефана-водэ.

— А кем ты приходишься этому юноше? Старшим братом?

— Да, властелин, я его наставник.

— Куда вы идете?

— Мы идем к нашему родителю Варлааму, иноку Зографского монастыря на Афоне — просить благословения, пока старец еще пребывает в этой жизни.

— Это ваш отец?

— Отец, могущественный властелин.

— Хорошо, следуйте с миром. Но мы желаем сказать этому Иждеру-Пехливану, что нам понравились его сила и ловкость, с какой он уложил на землю Узуна; мы порадовались этому. Подобные мужи пригодились бы светлейшему Ель-Фаттыху, императору императоров. Да будет вам известно, что у Мехмет-султана другие порядки, нежели у императора франков. У франков беями становятся по родовитости, а у нас — по заслугам. Мой отец был бедным лодочником в Гоазе, а я, Храна-бек, стою по правую руку от светлейшего султана Мехмета. Кто служит султану Мехмету, тот не только носит саблю, — его ждут слава и богатство.

— Мы идем к отцу нашему Варлааму, на Святую гору.

— Тут служитель, приведший нас к Храна-беку, выступил вперед и заявил, что с нами еще далеко не кончено, — мы, мол, затеяли драку где-то в слободке, у дома одного честного мусульманского купца, и тот пожаловался на нас за то, что мы осмелились глазеть на его дочь.

Храна-бек взглянул на говорившего и произнес:

— Гм!

Тогда выступил какой-то мулла в чалме и халате.

— Гяур, взглянувший на дочь правоверного турка, заслуживает смерти.

Бей посмотрел и на этого уродливого ходжу и снова произнес:

— Гм, гм! Когда же это ты, Иждер-Пехливан, успел? — спросил он.

— О могущественный властелин, — пришел мне на помощь Ботезату, — эта стычка произошла в одном из переулков, неподалеку от площади, где мы очутились случайно в поисках пристанища под названием Гюл-хане. Мы остановились у какого-то дома, чтобы сразу же повернуть в другую сторону. А тут на нас напали арапы. Возьми нас под свою защиту, о могущественный владыка, избавь от беды, ибо не мы смотрели на девушку, а она смотрела на нас и донесла, видно, об этом слугам.

Храна-бек улыбнулся мне:

— Слушай, Пехливан, ежели ты поступишь на службу к моему повелителю, то тебе будет покровительствовать Аллах. Ибо мой повелитель — тень всемогущего и приют для всех народов мира.

Тут я посмотрел на него, но не дерзко, а почтительно; я хотел найти в его глазах тот самый огонек, который появился у него на площади, когда я по дурости своей заставил своего коня кланяться ему. Если бы я не заставил своего гнедого кланяться и если бы не проделал всего остального, то не оказался бы теперь в такой беде. Мне приказано вернуться в Васлуй, а не остаться в Румелии водовозом или командиром янычар.

— Могущественный Храна-бек, — кротко говорю я, — мы идем к отцу нашему Варлааму.

— Ладно! — сказал бей. — Направляйтесь прежде всего к отцу вашему Варлааму. А купец тот пусть придет ко мне, и я с ним поговорю. Идите с миром, — добавляет он, хлопая меня по плечу. — Я дам тебе грамоту за моей печатью, чтобы не случилось с вами в пути никаких неприятностей. И помни обо мне.

— Я буду помнить о Храна-беке, — сказал я так же кротко и покорно.

Бей обрадовался, услыхав слова мои.

Уродливый мулла написал грамоту, бей приложил печать, слуги привели наших коней. Я взял бумагу и снова поблагодарил бея, трижды поклонившись до земли. Мы с Ботезату сели на коней и отправились, по-прежнему голодные, на поиски постоялого двора. Но потом я решил: не нужен мне никакой постоялый двор, ни с розами, ни без роз. Выехал я из Софии таким несчастным и раздосадованным, каким еще никогда в жизни не был.

Целый перегон от Софии мы ехали не останавливаясь, и я все думал, как мне избавиться не столько от недругов, сколько от своего вздорного нрава.

— Не терзайся так, конюший, — сказал Ботезату, — завернем-ка лучше куда-нибудь и как следует поедим.

— Ешь ты, Ботезату, кебабы и пахлаву, ибо ты ни в чем не согрешил, — ответил я, — а я себе назначу пост и молитву, по тем же наставлениям святого Амфилохие. До завтрашнего дня, до самого заката, ничего, кроме воды, не возьму в рот.

Въехали мы на постоялый двор, и я сразу же забрался в угол и растянулся там на спине, закинув руки за голову. И так лежал я, мучаясь и терзаясь думами, пока не пришло успокоение и не одолел меня сон. Тем временем Ботезату занимался своими делами: задал корму коням, позаботился и о себе, а потом прилег в сторонке. Когда я открыл глаза, уже вечерело. В руках спавшего Ботезату я увидел ломоть хлеба и кусок копченой рыбы. Я встал, осторожно взял все это и выбросил через решетку окна во двор. И снова растянулся на спине, сцепив ладони на затылке.

Когда Ботезату проснулся и не увидел ни хлеба, ни копченой рыбы, он улыбнулся, довольный тем, что и я сыт. На душе у меня стало так легко, а в голове так все ясно и четко, что и сказать невозможно.

Татарин сказал:

— Теперь, с грамотой и печатью Храна-бека, мы двинемся напрямик к Святой горе.

Я ответил:

— Ботезату, у меня другое на уме. Поступим не так, как ты думаешь, и не так, как наставлял святой Амфилохие. Тебе придется делать то, что я решу, а у отца Амфилохие я вымолю прощение за то, что нарушил его наказы. Ежели есть у меня грамота, выданная Храна-беком, правой рукой султана Мехмета, то зачем же мне понапрасну скрываться в пустыне на Святой горе, когда я могу быть здесь: видеть и примечать все, что делается в столь большой и могучей державе.

И мы направились в Румелию — до какого-то города, значительно большего, чем София. В этом городе когда-то восседал на троне сам Александр Македонский. Правда, теперь там сохранилось лишь воспоминание о его могуществе, а от его трона осталось лишь несколько сгнивших позолоченных досок, на которых уже никто не может сидеть. Прошел слух, что туда прибудет на некоторое время султан Мехмет. Султан не восседает на троне: при всем его блеске, золоте и шелках, он все равно сидит на земле, как какой-нибудь цыган.

Мы задержались там и видели, как вначале пришли янычары, в сапогах с железными подковками, в высоких белых колпаках, украшенных перьями райских птиц, с синей буркой за спиною. Потом пронесли котлы с похлебкой и черпаки. Повара занимали самые видные и почетные места. Вслед за янычарами видели мы турецких конников — на каждом была барсовая шкура. Войска растянулись по равнине до берегов какой-то реки, а на склоне холма сгрудились повозки с трехдневными припасами и кухни султана Мехмета. Все это шествие вдруг остановилось, и тогда над котлами янычар поднялся мулла и воздал хвалу Аллаху и его пророку. Когда он прокричал эти слова и поднял правую руку, вся толпа упала на землю, каждый припал лбом и губами к земле. В эту минуту я выглянул из-за подводы и увидел султана Мехмета. Мне показали его христианские возчики, они узнали султана по чалме с тремя белыми перьями и алмазной пряжкой. Потом войско вновь поднялось с пыльной земли, и больше я султана не видел.

Воины разбили для него шатер и очистили вокруг место, где могли бы разместиться все служители двора. С султаном едет и тот, кто стрижет ему ногти, и тот, кто окуривает его одежды благовониями, и тот, кто подносит ему красные туфли, и главный повар с сорока помощниками, и главный пирожник и шестьдесят подручных, и тридцать кофеваров, и мастера варить рахат-лукум. И визири, и лекари, и звездочеты.

Вечером, после молитвы, мулла прокричал войску:

— В светильниках у нас горят жир и масло, добытые нашими саблями у гяуров.

Я услышал еще, что войско движется к Дунаю, чтобы соединиться с другими войсками. Султан Мехмет останется позади, а войско двинется вперед.

Возчики говорили еще, что слух прошел, будто турецкие орды переправятся через Дунай и дойдут до самого края света. Но чтобы дойти туда, нужно сначала одолеть глубокую пропасть, перебросив через нее мост. И пропасть эта будто бы называется Ак-Ифлак.

Я засмеялся и сказал:

— Так знайте же, дорогие христиане, что и я пришел из Ак-Ифлака, сиречь из страны Молдовы.

Засмеялись и они, но не поверили мне.

Плакался там на судьбу свою один дед с опущенной головой и со свисающими на глаза длинными космами:

— Вот я попал сюда из валашской земли. Схватили меня на селе с подводой и волами, перевезли через Дунай и водили с войсками бог знает где. Тогда был петров пост, а теперь пост святой Марии, и я уж не верю, что когда-нибудь вернусь в свое село на реке Арджеше.

— Дядюшка, — сказал я, — если судить по тому, что говорят вокруг, султан держит путь к Дунаю, а за Дунаем — Ак-Ифлак. А коль скоро они идут к Дунаю, то и ты воротишься на Арджеш. Я бывал там.

— Где? На Арджеше?

— Да, я шел по красивому его берегу, до того места, где он впадает в Дунай.

— Быть может, оно и так… — невнятно пробормотал дед, встряхивая космами.

Он взглянул на меня, ухмыльнулся, но не поверил. Потом сказал:

— Не думаю я, чтобы султан сам последовал туда. Цари себя не утруждают. Два раза я видел Мехмета — он показался и тут же уехал. У него много и визирей и верноподданных. Стоит ему повелеть: «Иди сюда, иди туда», — они идут на христиан и предают их мечу. Султан остается дома, а визири и верноподданные приносят ему добычу, приводят рабов. Потом вновь держат совет, сидя, на корточках в шатре; султан хлопает в ладоши, арапы приносят рахат-лукум и кофе. Боже упаси, чтобы они выпили как христиане стакан вина, — на вино у них наложен запрет. Султан отправляется почивать, в лагере наступает такая тишина, что услышишь, как муха пролетит. У входа в шатер стоят на страже великаны. Есть у них и прирученный лев, он для султана заместо собаки. По ночам изредка слышно, как лев рычит. Зверь этот, стало быть, знак могущества Мехмета, поэтому-то христианские повелители и князья и не могут одержать победу над султаном.

Я не согласился;

— Послушай, дед, и вы, остальные христиане, слушайте. Когда я пришел с войском нашим из Ак-Ифлака, мы столкнулись у Дымбовицкой крепости и у Дуная с измаильтянами и с помощью господа нашего Христа победили их.

— Чье же войско пришло оттуда, из Ак-Ифлака?

— Войско из Молдовы, господаря Штефана-водэ.

— Ага! Дошел слух об этом и до нас; целыми селами бежали мы тогда с берегов Арджеша в леса. Поэтому и разгневался султан, грозит опять напасть на те края. Несчастные христиане, не останется в их селениях камня на камне, и погибнут все до одного.

— Не греши, дед, — упрекнул я его, — поверь в могущество Христа, владыки нашего.

Старик что-то пробормотал, перекрестился, но не поверил ничему из сказанного мною.

На том склоне скопились сотни подвод со всех концов турецкого царства. Догадывался я, что там были и греки и сербы, а те, что сидели вокруг огня около деда, были из Валахии. Несчастные, измученные люди! Они сидели на земле, уткнувшись головой в колени. Говорили о бесчисленных бедствиях, вздыхали и вздымали глаза к звездам, поплевывали в огонь.

А меня, люди добрые, вновь подмывала нечистая сила сыграть злую шутку, обругать во весь голос султана, — пусть меня потом ищут арапы и янычары. Но Ботезату, который знает мой нрав, и все понимает, насторожился, уставился на меня жалостливо, покачивая головой, и все толкал меня локтем в бок, под ребра.

— Перестань, Ботезату, а то выпустишь мне кишки.

Он помолился про себя святому Георгию, своему покровителю, и сказал;

— Хоть бы ты, конюший, поскорее возвратился в Тимиш. Тогда можно будет отдохнуть и мне.

Недолго донимали меня блохи на постоялом дворе. Я перекочевал в другой город, затем в следующий, пока не попал на дорогу к Афону. И увидел я, что это священная дорога: по ней уже не двигались ни обозы, ни войска, ни рабы, работавшие в крепостях. Понял я, что и рабы, и обозы, и войска — все поспешают в другую сторону — на запад, а главным образом на север.

Иногда на заставах меня останавливала стража и проверяла мои грамоты. Увидев печать Храна-бека, они склонялись передо мною и пропускали. А когда я оказался вблизи от Афона, никто уже нас не задерживал. Городов на пути оставалось все меньше, реже стали попадаться и села, а потом я не видел даже и домов.

Временами встречались монахи, ехавшие верхом на ослах, обвешанных торбами. Мы начали взбираться по извилистым тропинкам меж дубов. В дубравах этих были построены шалаши, и возле них лежали бородачи в лохмотьях. Они сторожили оливковые рощи и фиговые сады. Когда мы проезжали мимо них, какой-нибудь оборвыш подымал голову и потом вновь опускал ее, подметая бородищей землю перед собой.

Кое-где встречал я угольщиков, которые копошились у своих угольных куч, обложенных землей. Это были бедняги христиане из долин, проводившие тут по десять-двенадцать недель; добыв уголь, они везли его для продажи на базар в Салоники. Сделав привал у этих бедняг, узнал я, что они платят оброк Святой горе. Стало быть, конец нашего пути был близок.

Не знаю, когда и как это произошло, но мы очутились на тропинке, среди высоких, отвесных скал. Наверху простиралась голубая бездна неба, где парил сокол.

Сказал я Ботезату:

— Теперь уже недалеко до Святой горы.

А он ответил:

— Дивлюсь я, конюший, тому, что не встречаем мы ни охраны, ни монахов, ни застав.

— Ботезату, я еще вчера понял, что мы сбились с дороги.

— Тогда вернемся назад, хозяин.

— Нет, пойдем вперед, посмотрим, что нам повстречается.

И мы шли, пока солнце не оказалось в зените, и мы не увидели за открывшейся перед нами долиной сверкающее море, гнавшее к берегам свои волны. Кони цокали по каменистой тропе, высокое плоскогорье переходило в широкую долину, но все равно казалось пустынным. Я вытягивал шею, надеясь увидеть какое-нибудь строение, хотя бы хижину, а главное — живого человека, с которым можно было бы перемолвиться словом, и кто указал бы верную дорогу. Вдруг из-за нависшей над нами скалы показались четверо мужчин с развевающимися по ветру бородами. Они были в длиннополых серых одеяниях и скуфейках. В правой руке они держали длинные сабли; мне стало не по себе. Рукава у всех четверых были засучены до локтей, так что были видны волосатые жилистые руки.

«Отважные молодцы, — подумал я. — Пожалуй, лишат они нас и жизни и кошелька».

Они что-то приказали нам на непонятном языке. Очевидно, велели остановиться.

— Если не прикажут на моем языке, не остановлюсь, решил я. И даже если будут кричать что-то понятное, тем паче не остановлюсь.

Они закричали на чужом языке. Ботезату понял:

— Говорят, чтобы мы остановились. Что им ответить?

— Скажи им те слова, что произносил Храна-бек.

Татару спокойно ответил:

— Гюзел-гюзел, бре!

Мы не остановились, а напротив, пришпорили коней, чтобы оказаться выше их на просторном плоскогорье. Нападающие так ощерились, что можно было пересчитать все их зубы. Они угрожали, что нападут на нас сверху. Я посмотрел на них с удивлением: все четверо так яростно размахивали саблями, что я даже пожалел их: вот кинут в нас сабли и останутся безоружными.

— Держи аркан наготове, — приказал я Ботезату.

Свой аркан я уже приготовил.

Взобрались мы на плоскогорье, соскочили с коней и двинулись на противников. Они приближались к нам с гневными криками. Я вытащил из-за пазухи итальянский кинжал, Ботезату достал из-за голенища свой нож.

— Халай! Халай! — грозно кричали наши преследователи в длиннополых одеяниях, подбадривая друг друга: — Бей их! Руби каждого на четыре части, а потом и на восемь частей!

Но тут мы бросили арканы и поймали двоих. И когда мы их дернули к себе, они выронили сабли. Ботезату тут же связал одного в кустарнике. Я подтянул второго к крутому склону, и он кубарем полетел под откос; конец аркана я привязал к кусту можжевельника. Потом бросился к двум другим. Татару успел в это время метнуть в одного из них нож и пронзил его. И когда тот, что стоял на ногах, увидел, что я приближаюсь, то вначале хотел броситься наутек, но, увидев в руке моей кинжал, упал на колени и запросил пощады.

— Пойди к нему, Ботезату, и отбери саблю, — приказал я.

Тогда тот сам отбросил от себя саблю, и лицо у него посветлело, когда он понял мое приказание.

— Смилуйся, господин, не лишай меня жизни.

Я крикнул Георге Ботезату:

— Собери и свяжи остальных.

Затем подошел к тому, что стоял на коленях.

— Кто ты такой, что говоришь по-молдавски?

— Пощади, господин; я — грешник, затерявшийся на чужбине.

— Чем ты занимаешься и кому служишь?

— Пообещай, господин, сохранить мне жизнь, и я скажу всю правду, признаюсь в своем позоре.

— Я ничего тебе не обещаю, а велю отвечать на все, о чем спрошу.

— Ох, грешник я! Молю на коленях прощения, лобызаю землю и признаюсь, что я со Святой горы, из монастыря Килиандари.

— Уж не монах ли ты?

— Милостью божьей я еще не монах, а послушник. Мне с этими тремя братьями назначено стеречь на пастбище мулов. Посылают нас сюда на все лето. Каждую неделю кто-нибудь из нас отправляется за пропитанием. Итак мы живем здесь, в великой горести и одиночестве.

— Как же вы решились напасть на путников?

— О, грехи наши, господин! — застонал он. — Живут где-то в лесах угольщики; к ним по этой тропе направляются напрямик купцы из Салоник и из других мест, покупают у них уголь. И мы приучились иногда останавливать этих купцов.

Я оставил его, чтобы он отмаливал свои грехи, а сам повернулся к Ботезату посмотреть, что он делает, не упуская, однако, из виду и этого благочестивого брата из Килиандари. Он все время украдкой следил за мной, словно пронизывал меня взглядом.

Татарин собрал остальных трех. Двоих он связал локоть к локтю, а руки закрутил им за спины и тоже связал. Третьему вывернул левую руку за спину и осмотрел рану на правом плече, нанесенную его ножом. Кони паслись спокойно, выискивая сочную траву, срывая то тут, то там еще не выжженные солнцем кустики.

Поворачиваюсь снова к своему пленнику:

— Как зовут тебя?

— Дома меня называли Илие, господин. А прозвище позволь не называть, ибо стыжусь позорных своих деяний. Мне страшно, что слух о них дойдет до родного края. Отец и деды мои происходят из хорошего рода.

Я посмотрел ему прямо в глаза:

— Не тешь себя надеждой, что ты не понесешь заслуженную тобой кару. Отвечай на мой вопрос.

— Отвечаю. Отца моего прозывают Козмуцэ; он из Нямецкого края, из Пипирига, в молдавской земле.

— Ах ты негодяй! — заскрипел я зубами. — Как ты можешь позорить наш край? Слышали мы о разбойниках, кои во искупление грехов своих становились монахами, но какой страшный грех, какой позор, коли духовное лицо выходит грабить и убивать! К тому же ты из достойного рода.

— Во имя господа бога нашего Иисуса, пощади меня, господин. Не отдавай меня в руки властей Святой горы, ибо они повесят меня. Во искупление грехов твоих дедов и прадедов, я не содею более ничего подобного.

— Как же я могу простить такие дела, — говорю я, — когда и сам господь не прощает этого?

— Наложи на меня покаяние, но пощади мою жизнь, как щадишь ты жизнь остальных.

— Кто твои сообщники?

— Греки с острова Крита.

— Возможно, что их племя происходит из разбойничьего рода. Но наши отцы из Нямецкого края не занимаются разбоем. А того, кто отрекается от закона и идет на подобное лиходейство, палач вздергивает на виселицу: таков порядок. Ежели еще можно простить такие дела, на которые пошел ты, безродному бродяге или цыгану, так ведь это смерды, кои стоят рядом со скотом; у рэзешей же обычай другой — из них выбирают князей и бояр. Были ли твои родичи на службе господаревой?

— Были.

— Тогда не надейся на мое сострадание.

Георге Ботезату вновь с тревогой посмотрел на меня, ибо я вздумал вершить суд в чужой стране и опять своевольничал. А ведь я направлялся на Святую гору за другим: побеседовать со святыми отцами из обители Ватопеди и Зографского монастыря да повидать монаха Стратоника из Сучавы.

Смотрю я на брата Илие. Был бы я попом, прочитал бы ему проповедь. Но я не поп. А ежели был бы я кади, как тот, из Исакчи, то осудил бы его на виселицу. Но я не кади. Будь я Храна-бек, то повелел бы арапу разрубить его надвое. Но я не Храна-бек, а Ботезату не арап. А этому Илие Козмуцэ из Пипирига далеко до Атанасия Албанца, который пронзил себя собственным кинжалом.

Что делать? Как бы я ни возмущался поступком Илие, но мне оставалось только одно — передать его в руки властей вместе с его товарищами, греками с острова Крита.

— Говори, негодяй, где мулы, которых вы пасете?

— Внизу, господин, в долине, где находится наш шалаш.

— Сколько мулов вы пасете?

— Сорок четыре, на четырех ездим сами.

— Ладно, теперь вы пойдете пешком. Далеко ли до Святой горы?

— Недалеко, ваша милость, мы доезжаем туда за два дня. А коли без отдыха — так и за сутки. Едем напрямик через горы. И как одолеем перевал, уже видим святые скиты и обители.

Говорю ему:

— Твоему преподобию больше подошло бы жить отшельником.

Он склонил голову.

Я приказал:

— Подымайся!

Он встал.

Я решаю так:

— Иди и возьми на спину того, раненного ножом. Пока что это будет тебе наказанием: нести его в пути. Двое других, связанные, пойдут за тобою, и, когда доберемся до мулов, пусть они полюбуются вами. Вы будете нашими проводниками до перевала. Я отведу вас в Килиандари; потом отыщу дорогу в Ватопеди и в Зографу. Ботезату, не забыть бы нам сабли, чтобы положить их перед приставами. Потребуются сабли и для другого: на случай, ежели эти разбойники попытаются обмануть нас.

Рабы мои подчинились без ропота, а я возгордился своим справедливым судом. Мы спустились в долину, где нашли шалаш, пропитание, попоны, одежду, а также благочестивые молитвенники.

Собрали мы сорок молодых и четырех старых мулов. На старых навьючили весь скарб. У нас в Молдове эти вьюки называются «тэрхат», а у них — «калабалык».

И пустились мы дальше — в том порядке, какой я установил; по знакомой разбойникам тропинке перебрались через овраг. Когда поднялись по его склону, устроили первый привал. Брат Илие Козмуцэ опустил раненого на траву и стал складывать и разжигать костер. Он достал из вьюка все, что нужно для трапезы: мы поели бараньей пастрамы с хлебом и утолили жажду у родника. Брат Илие принес и своим товарищам родниковой воды в своей скуфье. Я спал, а Ботезату сторожил. Потом спал Ботезату, а сторожил я. В указанные господом богом часы пел черный петух в мешке татарина, и все шло своим чередом.

На первом привале мы мало разговаривали. На втором, большом, привале, поблизости от новой вершины, пленники мои завели разговор о том, о сем, а Ботезату был толмачом.

От их преподобий услышал я историю святого монастыря Ватопеди. Когда послушники с острова Крита рассказали мне ее, я велел Ботезату развязать им одну руку, дабы смогли они взять пастрамы, хлеба и сушеного инжира.

Рассказывают, что невдалеке от берега, у Святой горы, был застигнут бурей корабль. Было это в давние времена. Император тогда был Феодосий, а жена Феодосия находилась на том корабле со своими сыновьями Аркадием и Онорием. Когда корабль стал тонуть, императрица с сыном Аркадием перебрались в лодку и на ней поплыли в другую сторону, а Онория подхватили волны и понесли к берегу. Последняя волна выбросила его под малиновый куст. Императорский наследник — малое еще дитя — очнулся на доске, на которой спасся, и тут же заснул от изнеможения. Святые афонские отцы, узнав по облику и по приметам в спасшемся ребенке императорское дитя, отвезли его в Византию. И затем, во славу Христа, совершившего чудо, император Аркадий повелел на берегу том воздвигнуть монастырь.

— Чудесная сказка, — говорю я. — Ботезату, развяжи братьям с Крита обе руки, чтобы они могли утолить свой голод.

Когда братья с острова Крит насытились, отыскали они в поклаже своей кувшин сладкого вина и дали из него отпить раненому, дабы у того прибавилось сил, затем преподнесли кувшин мне, а сами стали на колени и с великим смирением прочитали свои молитвы.

— Милостивый и честной господин, — сказал тогда брат Илие Козмуцэ, — вижу, что от наших сказок теплеет твой взгляд. Дозволь сказать, что в Зографе, куда, как я понял, ты направляешься, я был послушником три года. И там я увидел чудо, еще удивительнее, нежели то, о котором ты услыхал.

Основателем Зографской обители был великий император Лев. Когда его величество увидел, что монастырь построен, он повелел живописцу своему расписать стены. Живописец тот, по имени Макарий, написал всех святых, но никак не мог написать святого Георгия. Благочестивый живописец все вспоминал чудесный лик святого Георгия, виденный им в монастыре у горы Синай. Такую икону он никак не мог написать. Из-за этого очень он печалился и целыми часами в задумчивости сидел перед пустой нишей, куда должен был вписать образ великого мученика Георгия. И вот однажды поутру, придя в церковь, он увидел в нише ту самую икону, что была у горы Синай, и от великого изумления припал лицом к земле. Затем, осмелившись встать, поклонился чуду. Ведь в самом деле свершилось чудо. А спустя некоторое время стало известно, что икона с ликом святого Георгия пропала из Синая. И когда появился в Зографе монах из Синая, он узнал ее. Защемило у него сердце от таких проделок святого, подошел он к иконе и такие укоризненные слова произнес: «Как мог ты, преславный святой Георгий, покинуть древний монастырь в Синае и очутиться на Афоне, у неумытых греков? Неужели у тебя нет жалости к нам? Как тебе не стыдно было пойти на такое дело?» И в гневе ударил тот монах кулаком по иконе прямо в лик Георгия. За это святой Георгий укусил его за мизинец.

— Истинно, — сказал я, — удивительное чудо!

Вели беседу мы о многом; монахи рассказывали мне, что делается на святом Афоне, и уразумел я, что всевышний вкладывает мудрость в иные поступки людей, кои кажутся нам преступными. Эти братья пустынники приняли нас за измаильтян, потому и бросились на нас с саблями. Однако у нас хоть и была грамота Храна-бека, но мы остались истинными христианами.

Когда на следующий день мы снова вышли к берегу моря, то увидели монастыри, скиты, кельи и сады святого Афона. Я велел Ботезату развязать пленникам руки, сабли же их положить на землю. Сами мы вскочили на коней, а их освободили, чтобы они могли возвратиться в свои долины.

Я сказал:

— Всевышний рассудит поступки ваши на Страшном суде. Я лишь возношу хвалу владыке нашему господу Иисусу за то, что мне, заблудившемуся в горах, послал он добрых провожатых, кои указали мне верную дорогу.

Они пошли обратно в долины, а я спустился к святым монастырям, дабы разыскать отца Стратоника.