Прочитайте онлайн Братья Ждер | ГЛАВА X О княжеской свадьбе и горестях житничера Никулэеша Албу

Читать книгу Братья Ждер
4116+2083
  • Автор:
  • Перевёл: Михаил Владимирович Фридман
  • Язык: ru

ГЛАВА X

О княжеской свадьбе и горестях житничера Никулэеша Албу

Вернувшись в Сучавскую крепость, князь стал готовиться к встрече царевны Марии. Решение его было твердо: сразу после свадьбы двинуть полки на юг, к рубежам турецкого царства.

Первым предстал перед государем по возвращении его с охотничьей потехи новый спэтар, боярин Михаил Врынчану. Именно его и снарядил Штефан с боярами и конниками из Верхней Молдовы встретить в Яссах царевну-невесту. Верным и усердным показал себя новый спэтар. Седин он еще не нажил, бороды не отрастил и ростом не вышел. В этом сухощавом чернявом боярине жила великая любовь к своему господину, отражавшаяся во взгляде больших выпуклых глаз. Господарь неустанно возвышал новых людей, подобных спэтару Михаилу, ценя их не за родовитость, а по достоинствам. Иные времена — иные люди. Для искупительных битв, которые снились господарю в его тревожные ночи, нужны были сердца, пылающее верой.

Вместе с Михаилом-спэтаром в Яссы должен был ехать Симион Ждер с двумя сотнями вершников. Осень стояла погожая, на стеблях дурнопьяна в приморских равнинах блестели паутинные нити.

Отстояв утреню в храме Иоанна Нового, царевна Мария выехала из Белгорода восьмого сентября. Испросив защиты у святого мученика и у пречистой девы, царевна в этот светлый день рождества богородицы простилась с генуэзскими купцами, хозяевами каравеллы, которые собирались плыть обратно в Кафу. Она передала через них поклон своим любезным родителям и благоуханным садам Мангупа. Никогда она уже не увидит цветущих роз на берегах Понта Эвксинского. А с отцом своим Олобеем и матерью Марией предстояло ей соединиться лишь в селениях праведных, сияющих вечным светом.

Проливая слезы, царевна Мария простилась со своими провожатыми, возвращавшимися в ее родной край. Вытерев заплаканные глаза шелковым платком, она вздохнула и увидела перед собой пустынные осенние просторы и северное небо. Далеко в той стране находилась Сучавская крепость и суженый ее, которого она еще совсем не знала.

Белгородский пыркэлаб Лука выстроил своих ратников. На стенах зазвучали трубы; государево знамя взвилось над самой высокой башней. Колымага в четыре конные упряжки тронулась в путь. Рядом с невестой сидели служительницы в златотканых покрывалах. Сама царевна тоже носила это восточное одеяние и персианские, розового цвета, вышитые туфельки. Грудь ее украшали длинные жемчужные ожерелья. По сторонам колымаги и позади ее, сидя в высоких седлах с короткими стременами ехало шестеро татарских воинов в шлемах и с копьями. Дальше широким кругом скакали господаревы ратники. Ближе всех по левую сторону ехал верхом пыркэлаб Лука, дававший царевне пояснения на единственном понятном ей греческом языке.

Поезд двигался быстро. Первый привал сделали в Выртежень. Встречать княжескую невесту вышло восемьдесят молодых рэзешей Лэпушны на белых конях. Капитан рэзешей Лека Тэтэрану поднес царевне хлеб- соль.

Девятого числа поезд остановился в городе Лэпушне. Там к княжьему поезду присоединились отец Варлаам, настоятель Зографского монастыря на Святой горе, и сопровождавшие его монахи. Настоятель Варлаам благословил царевну и преподнес ей тоненькую щепочку от креста Христова, обернутую в золотую фольгу.

Третью остановку сделали в городе Фэлчиу. Епископ Инокентий вышел навстречу во главе клира и многочисленных толп, кадя и благословляя царевну, и воздал хвалу всевышнему за то, что удостоился лицезреть господареву невесту. Царевна отправилась отдохнуть в епископские палаты. Как только колымага остановилась, перед ней предстал его милость Мирча, ворник Нижней Молдовы, чей двор находился в Бырладе. С ним были двое тиунов и сотня бырладских ратников. К ушам коней были, как серьги, привешены цветы.

Царевна с великим удовольствием наблюдала эту картину с высоты красного крыльца. Всадники и толпы народа, махая шапками, радостно шумели. Никто из присутствующих не мог пояснить гостье, что кричат люди. Пыркэлаб Лука, провожавший царевну в течение двух дней, вернулся в Белгород. А честной ворник Нижней Молдовы, не будучи умудрен святым духом, хоть и нещадно теребил бороду, ничего не мог вымолвить на языке царевны. Да и молдавские слова, которые он бормотал, мудрено было понять. В конце концов царевна заулыбалась, засмеялась. Засмеялся и ворник. Веселье передалось и всем, кто стоял на крыльце епископского дома. Заметив такое приятное расположение духа, народ еще пуще развеселился, зашумел. По приказу ворника по двору разъезжало восемь телег, нагруженных бочками с молодым вином. Одни служители раздавали кружки. Другие наливали вино, вытекавшее из четырех кранов каждой бочки.

Следующий привал сделали в Яссах в господаревом замке. Там навстречу царевне вышел Симион Ждер с двумя сотнями воинов в блестящих латах на вороных конях. Один Симион гарцевал на белом скакуне. Вид ратников, вмиг соскочивших на землю, лязг их оружия были столь грозны, что сердце царевны забилось от страха.

Преосвященный владыка Тарасий Романский благословил царевну. Более того, при нем разомкнулись ее уста ибо он разумел по-эллински. Подошел и отец Варлаам Афонский. Разговор зашел о ратной мощи Штефана-водэ, свидетельством которого были эти воины. Симион-постельничий подошел к колымаге, опустился на левое колено и поклонился. Между тем воины, держа коней под уздцы, стояли недвижно, словно каменные изваяния. Затем по знаку постельничего топнули ногой и так лихо вскочили в седла, подняв коней на дыбы, что царевна снова оробела. Но воины пришлись ей по душе, и она пожелала узнать, кто их начальник.

— Господарев постельничий, и звать его Симион Ждер, — ответил владыка Тарасий.

— А рядом с ним я вижу другого боярина, помоложе, с белым султаном на шлеме, — полюбопытствовала царевна.

— Славная царевна, то меньшой брат постельничего, — ответил владыка.

Невеста улыбнулась юноше с дерзкими глазами.

Стояли тихие сумерки, вдали виднелись рыжие осенние леса на косогорах, а в низине между лесами текла речка. У стен замка вливалась речка в широкое Княгинино озеро, по которому скользили рыбачьи парусники. Ясский пыркэлаб велел, чтобы непременно изловили либо неводом, либо острогой восемнадцатифунтового карпа для трапезы царевны.

Впервые, с тех пор как царевна Мария вступила на землю Молдовы, она испытала чувство покоя и безмятежности. Господаревы конники разошлись по ратным избам, и младший брат постельничего расставил сторожевых на стенах. У кухонь возились слуги. По обрывистому берегу озера поднимались рыбаки, неся карпов, и рыбья чешуя сверкала в лучах заходящего солнца. С противоположного берега, где был город, доносился далекий голос пристава, оповещавшего купцов, ремесленников и простой люд, что пыркэлаб повелел им радоваться прибытию ее светлости царевны Марии. Как только умолк голос пристава, над замком стали стремительно пролетать станины диких уток, несшихся с востока с заводей Жижии в сторону заката, горевшего в небе пожаром. Некоторые опускались косым лётом на гладь озера. Парусник, подгоняемый вечерним ветерком, медленно плыл к далекой кромке леса.

Последнюю остановку перед Сучавой царевна сделала в городе Ботошань, отныне принадлежащем ей. Колымага остановилась у дворца княгини под охраной все тех же ратников постельничего, на которых она взирала с особым удовольствием. Мелинте, старший дворецкий, преклонив колени, поднес царевне на серебряном подносе ключи.

— Кто этот боярин и что ему надо? — с улыбкой осведомилась царевна.

Старший дворецкий был необыкновенно толст и натужно пыхтел, стоя на коленях.

Преосвященный Тарасий пояснил:

— Матушка-княгиня, то честной Мелинте, твой старший дворецкий. Ибо город этот, где мы сделали привал, отныне принадлежит тебе. Тут живут добрые купцы и искусные сборщики мыта. Армянские купцы возят товары в ляшскую землю. Ляшские и немецкие евреи привозят сукна и кожу и покупают взамен мед, шерсть, скот. Мытники твои удерживают со всех княжескую пошлину. А местные жители несут в каморы твоей светлости положенную долю урожая с полей и садов.

Тут-то и поняла царевна Мария, отчего столь тучен дворецкий, и попросила присутствующих помочь боярину подняться на ноги.

Четырнадцатого сентября путники увидели Сучавскую твердыню. Мост был опущен, ворота широко открыты. На стенах виднелась стража. Отряд пышно одетых всадников поскакал навстречу поезду. Во главе на белом жеребце ехал господарь. Он был в стальных латах и в шлеме со страусовым пером.

На расстоянии полета стрелы оба поезда остановились. Сперва спешились бояре. Как только князь коснулся ногой земли, сановники окружили его. Царевна, выйдя из колымаги, стояла, не поднимая шелковой фаты. Князь торопливо направился к ней. Сняв шлем, передал его отроку. Затем, отстегнув латы и передав их другому отроку, остался в своем вишневом бархатном наряде с золотым крестом на нагрудной цепи. Он приблизился к царевне.

Онлайн библиотека litra.info

Взявшись за руки, они низко поклонились друг другу. Затем Штефан поднял шелковую фату и, обняв царевну за плечи, поцеловал.

Рать стояла недвижно. Сановники глядели в молчании. Крепостные пушки огласили окрестности грохотом. Царевна вздрогнула, но тут же улыбнулась. Воины, подняв шлемы и кушмы, громко закричали, поздравляя новую молдавскую княгиню с благополучным прибытием. В стороне от крепости, у оврага, стояли толпы горожан. Они тоже шумели. Зазвонили разом в низине колокола церквей. Держа невесту за правую руку, князь прошел с нею несколько шагов. Затем они снова отдали друг другу поклон. Царевна поднялась в свою колымагу. Кучера хлопнули бичами. Князь снова надел латы, поднялся в седло и подъехал справа к колымаге. Царевна опустила фату.

Но все успели рассмотреть ее миндалевидные черные глаза и необыкновенно густые брови. Лицо невесты не блистало красотой: нос с горбинкой, короткий подбородок, матово-белая кожа лишена свежести. Улыбаясь, она не обнажала зубов. Улыбка у нее была печальная, но приятная, И хотя она казалась уже не первой молодости, стан у нее был тонок и гибок, как у юной девы.

Дворы в самой крепости и вокруг нее были набиты народом. На свадьбу прибыл веницейский посол Киапарелли, везя в дар дорогие уборы. Миланский герцог Лодовико Сфорца Моро также прислал двух своих вельмож, привезших в дар золотое оружие. По два посла направили венгерский король Матяш Корвин и польский король Казимир. Уже несколько дней находился в крепости с шестью своими сановниками марамурешский князь Бирток, с которым Штефан собирался породниться: у молдавского князя был взрослый сын, у марамурешского — дочь на выданье. Этот брак должен был скрепить древние узы, возникшие во времена первых основателей Молдавского княжества. Среди вельмож, пожаловавших из Трансильвании, находился и Лайотэ-Басараб, которому предстояло оставаться в стольной крепости до окончания войны против Раду — князя Валашского. Был он стар и немощен, но его по-прежнему томила жажда власти. По прибытии в Сучавскую крепость он преклонил колени на каменном полу часовни и поклялся в покорности Штефану-водэ. В княжеском поезде он скакал по левую руку Штефана, на его седовласой голове красовалась высокая княжеская шапка.

В тот же день, 14 сентября, в крепости отслужили вечерню. На второй день весь двор спустился в стольный город, и в митрополичьем соборе владыка Феоктист, окруженный собором епископов, соединил Штефана-водэ и царевну узами брака. Таинство это закрепляло дальновидный государственный замысел.

Хотя родители и деды царевны давно уже жили вдали от Царьграда и некоторые из них, отрекшись от истинной веры, породнились с татарскими ханами и мурзами, все же у них жива была память о древних правах рода Комненов. В сундуках еще хранились остатки прежних сокровищ. Усеянные алмазами кресты на коронах, изумрудные серьги, перстни с вырезанными на них изображениями царей и цариц сохраняли таинственную связь между прошлым и будущим.

Волей высшего промысла и мудрыми стараниями старого царьградского патриарха заключен был союз Мангупской царевны с воителем, готовившимся к битвам во имя Христа. И потому от имени царьградского первосвященника на церемонии бракосочетания присутствовал отец Варлаам Зографский. А из Белгорода под крепкой охраной двигался обоз, в котором на восьми крытых телегах везли царские драгоценности, а также тонкие сукна и редкостные ткани.

Толпа постигала лишь внешнюю сторону пышного праздника: огни, краски, песнопения, благовонный дым под сводами святого храма. Верхнемолдавские боярыни были в сборе все до последней — тут были красавицы, знаменитые тридцать лет назад, и другие, что славились ныне. Все они жадно ловили мгновенье, когда невеста откинет с лица фату вместо с дождем золотых нитей.

Радость-то какая! Оказывается, царевна совсем не пригожа. Да и не молода! Только драгоценности на ней такие, каких и не знали в молдавской земле. Сказывают, в Мангупской крепости восемнадцать хранилищ, а в тех хранилищах лежат еще и другие бесценные сокровища царьградских властителей. Странно, как молодят подобные украшения лицо женщины!

Сколько же ей лет, царевне Марии?

Нетрудно их сосчитать по морщинкам в уголках глаз и рта. Да иначе и быть не могло — ведь и сам государь тоже сед и вдов. Княжича Александру нет на свадьбе, дабы не подчеркнуть преклонный возраст князя. А все остальные дети Штефана стоят между тетками господаря — Кэтэлиной и Кяжной. Их трое: Петру, Богдан и Илиаш.

Княгиня Кэтэлина — самая старая тетка господаря — в последний раз, должно быть, покинула свое затворничество. Она обрела покой и прощение в глуши Пынгэрацкой пустыни. Сюда старуха приехала вместе с преосвященным Теодором, игумном Бистрицкого монастыря, опекавшим ее в пути. Измученная дорогой, она словно в забытьи слушала свадебные песнопения, мечтая о скором избавлении от всех земных забот.

Княгиня Кяжна, тоже увечная, как и княгиня Кэтэлина, то и дело вздыхает. Ни песнопения, ни великолепие свадьбы не трогают ее. Мерещатся ей ужасные видения. Бывали часы, когда она уже не могла отличить живых от мертвых и смешивала теперешних княжичей Илиаша, Богдана и Петру с прежними отпрысками рода Мушатов. Кому она доводится сестрой? Этим или тем, давним? Но тех уже нет, извели они друг друга. Может быть, сегодняшние отроки лишь отражение прежних? Княгиня тихо плакала, качая головой. А под сводами собора радостно звучали величания.

Владыка Феоктист возложил венцы на головы жениха и невесты и благословил их. По византийскому обычаю, невеста первой поклонилась своему господину. Затем, получив из рук князей Биртока и Басараба по свече, царевна-невеста повернулась к боярам и поклонились им. Направившись к боярыням, она также склонила голову. Лицо у нее было открыто, дабы все могли ее видеть. Поклонившись боярам и сановникам, княгиня Мария прошла степенным шагом сквозь толпу присутствующих. Из нефа она с поклонами перешла в притвор, а оттуда на освещенную солнцем паперть, возле которой стояли ряды воинов и толпился народ. Всем она поклонилась, держа в руках свечи, затем воротилась к своему господину и, передав ему одну свечу, вложила свою правую руку в его руку, прося у него участия и заступничества.

Высокие голоса певчих разносились под сводами храма. Супруги всех присутствующих бояр внимательно следили сквозь тонкую пелену благовонного дыма за всем, что делалось в храме. Напрягая слух, старались не упустить ничего из того, что говорилось вокруг. В этом избранном собрании, разумеется, не обошлось без участия боярыни Кандакии. Ее огромные глаза, брови дугой, нарумяненные щеки привлекали взоры многих мужчин — и эти восхищенные взоры доставляли ей немалое удовольствие. Не меньше радовали ее и косые взгляды других боярынь, известных своей красотой и надменностью.

«Благословенна жена, делающая честь мужу», — размышлял про себя второй казначей Кристя Черный. Все поглядывают на Кандакию, зная, что она жена такого видного мужчины, как он; вот проведать бы еще, как распределены места за трапезой, как рассадят бояр и с какого места будет смотреть на них царственный жених. А уж коли государь в такой радостный час заметит казначея Кристю, не может того быть, чтобы он не вспомнил об усердии и уме такого всеведущего боярина. И опять же, если узрит государь прославленную красоту боярыни Кандакии, то непременно вспомнит про ее супруга. Только вот неизвестно, как распорядился на этот счет великий логофэт Тома. Говорят, часть пирующих будет веселиться в городском княжьем дворце. А государь покажется только иноземным гостям со своей царевной — и то ненадолго. Новобрачные скушают по яичку, выпьют по глотку вина. И в это время все гости поднимут кубки в их честь. Затем господарь отправится в крепость, где будет накрыт другой свадебный стол для его теток — княгини Кэтэлины и княгини Кяжны, княгини Анны, дяди и двоюродного брата господаря — хотинских пыркэлабов, для свата Биртока и князя Басараба да еще немногих родичей Штефана.

Если великий логофэт именно так распорядился, то порядок этот никуда не годится.

— Ну как, нравится тебе княжья свадьба? — спросил его кто-то на ухо.

Кристя вздрогнул и повернул голову. Рядом, улыбаясь, стоял Ионуц в пышном дворянском наряде.

— Нравится, — ответил казначей. — Хотелось бы только узнать, как расположены места за свадебным столом.

— Расположены они, как всегда в таких случаях, — ответил Маленький Ждер. — Посаженый отец и мать, новобрачные, послы венценосцев и высокородные сановники сидят отдельно по порядку, указанному самим господарем.

— Ты так думаешь, Ионуц?

— Я точно знаю.

— И государь не собирается уезжать в крепость?

— Нет, он уедет.

— Что же нам, прочим боярам, делать в такой день?

— Есть и пить, каждому за столом, где ему указано, — именитым боярам отдельно, именитым боярыням отдельно.

— Одно время слышно было, что государь заведет новые порядки при дворе — и женщины будут сидеть вместе со своими мужьями, как заведено в Буде и Кракове. И еще говорили, что после свадьбы государь привезет немецких и ляшских музыкантов.

— Насколько мне ведомо, государь привезет еще воинов. Что же до музыкантов, то, думаю, обойдется и без них.

Боярыня Кандакия приятно улыбнулась своему деверю Ионуцу. Она слышала его последние слова.

— А как же мы? — вздохнула она, когда все выходили, толпясь, в одну из дверей храма.

— О ком речь, невестушка?

— О нас, боярынях. О старых я уже не говорю. Они успели повеселиться при дворах прежних князей. Я говорю о нас, молодых, и о боярышнях. Хотя боярышни тоже еще успеют взять свое в годы княжения Алексэндрела-водэ и других. Я говорю о нас, тех, кому суждено расцветать в этот час.

— Будем терпеть и надеяться, невестушка.

— До каких же пор терпеть?

— До тех пор, пока господарь не закончит своих ратных дел.

— Опять ратные дела! Князья только о них и помышляют. Хоть бы спросил нас, боярынь. Или вот эту девицу, что проходит мимо нас.

— Это дочь боярина Яцко, милая невестушка.

— Она? А ведь прав деверь Ионуц, — повернулась она с нежной улыбкой к казначею. — Я ее едва узнала. Девушка как будто еще больше отощала и подурнела.

Ионуц развеселился.

— Гляди, невестушка, как бы не услышал постельничий Симион.

— Да может ли это быть? Неужто не прошла у него эта блажь? Ох-ох-ох! Я-то ведь знала, что братец слаб духом, что любая пришлая бабенка может завлечь его, как завлекла однажды гречанка, из-за которой он просто затворником сделался. А теперь только призвал его государь ко двору, он сразу и подставил шею под другое ярмо. Права маманя, когда оплакивает его. А возможно, другие слухи тоже подтвердятся…

— Не случись оно в ту пору, не было б и разговору, — мудро заметил второй казначей. — Боярыня Илисафта, родительница наша, осведомлена лучше всякого другого, хоть и живет в Тимише и не разъезжает, как мы, по княжеским свадьбам.

Кандакия тоненько рассмеялась.

— Ничего, она немало поездила на своем веку. А слухи ходят не только такие, про которые ее милость говорит.

Ионуц, удивленный ее словами, увел в сторону брата и невестку. Мимо них непрерывным потоком шел народ. Княжеская чета еще не выходила из храма. В ожидании выхода свиты воины стояли ровной стеной, держа коней под уздцы. Полуденное солнце метило огненными искрами острия копий. Постельничий Симион подошел к рядам конников, и перо на шапке его развевалось по ветру. На нем был великолепный наряд, и неказистая дочь боярина Яцко не могла оторвать глаз от него. Оглядываясь, она то и дело отставала от матери, которая дергала ее за руку. Девушка смеялась и продолжала оглядываться.

Немалое удовольствие получал и боярин Яцко, глядевший на воинов господаря и их начальников.

Толпы людей — кто прижавшись к стенам, кто взобравшись на них — смотрели во все глаза. Бояре, не очень именитые и кое-кто из высокородных, теснились у выхода. Житничер Никулэеш Албу, прежде чем пройти под своды ворот, остановился, глядя вслед боярину Яцко, его жене и дочке, затем сделал знак кому-то в толпе. На этот знак господина отозвался хорошо одетый и вооруженный служитель. То был Дрэгич, уже чуть-чуть навеселе. Бросив несколько слов какому-то человеку, с которым до этого говорил, Дрэгич стал пробиваться сквозь толпу, спеша к житничеру.

Ионуц заметил все это, но не придал увиденному значения. Он был всецело занят тем, что объясняла ему Кандакия.

— Боярыня Илисафта столько наговорила мне, — сказал он, смеясь невестке, — что я уж и не знаю, что можно к этому прибавить.

— Прибавить-то можно кое-что, о чем немногие знают. И думают, что именно тут скрывается истина.

— Что же именно, милая невестушка? — вкрадчиво спросил Ионуц.

— Молодым не следует все знать, — возразила боярыня Кандакия. — Много будете знать, скоро состаритесь.

— В таком случае изволь сказать хоть мне, — распорядился казначей Кристя.

— Честной казначей, мне не хочется, чтобы и ты состарился. Но уж коли вам обоим так не терпится знать и иначе никак невозможно, скажу: эта девица не дочь Яцко Худича.

— Это известно.

— Что тебе известно, Ионуц?

— Об этом и конюшиха говорила. Будто Марушка дочь чужеземного боярина, погубленного турками в темнице Семи башен.

— В таком случае ты ничего не знаешь.

— Известно, что девушка дочь боярыни Анки.

— Ах, как мало знают конюшихи и их сыновья! Да будет вам известно, что она и боярыне Анке не доводится дочерью.

— Ну тогда она свалилась прямо с небес на подворье боярина Яцко, — сказал Ионуц.

— Истинно так.

— Может, змей высидел ее?

— Истинно так: не гляди на меня, вытаращив глаза, а то я перепугаюсь и прикушу язык. Имя того змея нельзя называть — можно лишиться головы. На нем княжеский венец, а сейчас он надел еще и венец жениха.

— Как это можно? — удивился младший Ждер. — Откуда тебе это известно?

— В этом мире ничего не скроешь.

Ионуц покачал головой.

— Не верю я. Другое ведомо доподлинно: государь сказал боярину Яцко Худичу, что сам подберет девушке жениха. Приданого давать ей не надо: у боярина Яцко целая гора золотых, поди, всю угрскую землю купить на них можно.

— Вот и получается, как я говорила и как говорят другие. Ты бы лучше посоветовал, дорогой деверь, неразумным постельничим умерить свой пыл. Хоть она и неказиста, эта девица, да сила стоит за ней великая. И тот, кто доводится ей истинным отцом, сумеет найти ей родовитого жениха. Верно рассудил господь, лишив высокородных девиц красоты, иначе было бы несправедливо.

Между тем новобрачные вышли из храма, и Ионуц торопливо пробрался к своему месту. Вскочив в седло, он гордо загарцевал среди воинов. На всех звонницах Сучавы загудели колокола. В крепости то и дело грохотали пушки, сотрясая землю.

Свадебный поезд направился ко дворцу.

Между тем Никулэеш Албу отчитывал своего служителя Дрэгича. Прежде чем перейти в дом, где для него и других бояр его чина был накрыт стол, он пожелал узнать, выполнены ли все его приказания, которые он еще накануне дал Дрэгичу.

— Из Куеждиу поклажа отправлена?

— Отправлена, господин. У Прутского брода все готово. Мы условились со смотрителем переправы заплатить десять злотых за перевоз: по два злотых за подводу. Как только стемнеет, переправятся. И паром останется на той стороне до самого утра. Кто бы ни кричал на этом берегу, — по своему ли делу либо по государеву, — никто не отзовется. А за ночь твои подводы успеют добраться до условленного места, и мы их там найдем.

— Именно так ты договорился с логофэтом Стырчей?

— Да. А Стырча — хозяин своему слову. Скажи он тебе, что за ночь построит церковь, значит, непременно построит.

— Попридержи язык, любезный. Нос у тебя больно красный.

— Так это я на радостях, что служу тебе, батюшка. Со вчерашнего дня пребываем мы с моим монахом в честном питейном доме — празднуем государеву свадьбу.

— Он не догадывается ни о чем?

— Где ему догадаться, отец родной, когда он беседует с Дрэгичем? Дрэгич умеет отговариваться. Это раз. А потом сам же горазд тянуть за язык других.

— Ну, не проболтался его преподобие?

— Сболтнул, что отправляют новую грамоту боярину Миху. Неизвестно, кто повезет ее в Польшу. Может статься, сам отец архимандрит повезет ее и вручит его светлости королю, прося выдать боярина.

— Сказал ты ему, что король выдаст его?

— Сказал, что король непременно выдаст боярина. Но чернец лукав: не хочет верить. А все же посол от господаря повезет грамоту. Не позже чем через неделю.

— Что ж, это хорошо. За неделю успеем управиться с божьей помощью.

Дрэгич рассмеялся:

— Божья помощь в твоей силе и нашей удали.

— Удаль должна дружить с умом, Дрэгич. Как писано в книге некоего ритора: «Витязь, именуемый Смелостью, должен скакать на старом коне Благоразумия».

— Истинно так, господин.

— Люди твои готовы?

— Готовы. Старые рубаки. Теперь они очистили сабли от ржавчины. В нынешние времена трудно стало им промышлять.

— Уж не велел ли ты им ждать в корчме?

— Возможно ли, батюшка боярин! Я не забываю твоих приказов. Размещены они по разным квартирам. Ни один не знает об остальных. А вечером, когда запылают смоляные котлы на стенах крепости, они соберутся позади Рэдэуцкого почтового стана. Там я проверю, каково у них оружие и кони. По уговору каждому выдано по злотому. Вечером получат по второму. А еще по три злотых получат, как только переедут за рубеж.

— Велел ты им оставаться трезвыми?

— Велел. Так что они будут в самый раз.

— Хорошо, когда так.

— Так ты, батюшка мой, больше не гневаешься на меня?

— Нет. Иди и будь начеку.

— С богом, — шепнул Дрэгич и, осенив себя крестным знамением, поклонился своему господину.

Хотя Никулэеш ходил еще в нижних чинах среди служилых бояр, родичи у него были знатные. Его любили и баловали, прощая проделки последнего времени. Более того, об иных его подвигах боярыни говорили с похвалой, ибо, по их сведениям, любовные и питейные страсти находят прощение у самого творца небесного. Тем более следовало прощать эти слабости житничеру Никулэешу Албу, что был он мужем весьма видным и красивым. Молдавским женщинам всегда нравились отвага и шалости молодых людей.

Поэтому житничер отправился искать товарищей не в дом, куда ему по чину полагалось идти. Попал он в дом его милости Дажбога, великого кравчего и правителя котнарских виноградников. Сам кравчий находился во дворце, где он должен был наполнять золотые кубки господаря-жениха и царевны-невесты. Но родичи его были в сборе и уже приступили к трапезе. Боярыни радостно встретили Никулэеша Албу. Иные из тех, что постарше, велели тут же знаменитому в то время в Сучаве цыгану-лютнику по имени Кострэш спеть любимую песню бояр-забулдыг:

Ах ты, молодость непутевая, Ты когда прошла, прокатилася?

Никулэеш Албу недолго задержался в доме кравчего. Беспокойство, томившее житничера, гнало его с места на место. Немного погодя он спешился во дворе его милости логофэта Томы. За трапезой сидели одни седые бородачи. Справа от логофэта Томы восседал сам Яцко Худич.

Житничер поклонился с порога высокородным гостям, покорно улыбнулся дяде — логофэту Томе, затем перешел в палату, где пировала женская половина. Понимал, что здесь должна была находиться и княжна Марушка: кто знает, может, она сегодня встретит его ласковее, чем обычно.

Дочь Яцко была действительно там и с хрустом грызла сладости. Увидев его, насмешливо улыбнулась, сверкнув белыми зубками.

— Кого ты ищешь, честной житничер?

— Сказал бы, княжна Марушка, да слишком много вокруг ушей слушает нас.

— Тогда пойдем поближе к матушке, чтобы услышала только она.

— А я хочу, чтобы слушали меня только ушки, украшенные смарагдовыми серьгами.

Княжна Марушка прошла мимо зеркала, висевшего у окна, и краем глаза проверила, идут ли ей серьги. Убедившись в этом и во многих других своих прелестях и предоставив Никулаэеша вниманию других боярынь и боярышень, она покинула собрание и вышла на крыльцо посмотреть, какая на дворе погода. Под чистым небом расстилались вольные просторы. Но с севера набегало студеное дыхание ветра.

Продрогнув, она собралась было вернуться в горницу, но тут, звеня шпорами, к ней торопливо подошел Никулэеш Албу.

— Княжна Марушка, — проговорил он взволнованно, — дай мне ответ на те слова, что я тебе столько раз говорил.

— Какие слова? Не припомню что-то.

— Хочешь, чтоб я их повторил?

— Не надо. Все равно не успеешь. Мне пора возвратиться к матушке.

— А ведь ты нарочно вышла, чтобы мы могли поговорить с глазу на глаз. За что же ты караешь меня?

— Дивлюсь твоим словам, честной житничер!

— Ты же знаешь, что люба мне. Я же говорил тебе.

— Знаю. Отец говорит, что я не должна тебе верить. У него иные мысли. Гневается за тот случай в лесу около Кракэу.

— Там были разбойники.

— Нет, то были слуги твоей милости. Только простолюдинкам лестна такая любовь. А мне бояться нечего: меня никто не может украсть.

— Зачем ты так со мной говоришь, сердце надрываешь?

— Говорю, как и подобает говорить с человеком, совершившим подобный поступок. Будь еще доволен, что отец не пожаловался государю.

— Действительно, не понимаю, зачем он не пожаловался. Сразу бы стало ясно, что я ни при чем.

— Не жаловался, оттого что я воспротивилась.

— Значит, я тебе не противен?

— Нет, Никулэеш.

— Может, порадуешь меня и более теплым словом?

— Нет, — ответила девушка, пристально глядя на него своими зелеными глазами.

— Как? Уж не ослышался ли я? Хочешь, чтобы я лишил себя жизни?

— Нет, — ответила она тем же голосом и все так же глядя на него.

— Верно ли то, что говорят мои тетки? Тебе мил другой?

— Этой тайны я никому не открывала.

— И ты смеешь говорить мне о ней теперь?

Она ответила взглядом, в котором не было ни злобы, ни вызова, ни страха. Скользнув мимо него, пошла в комнаты. Вспомнив, что в левой руке у нее еще оставался кусочек печенья, снова принялась за него.

Никулэеш растерянно глядел ей вслед. Его пошатывало, словно он только что выпил хмельную чашу. На мгновение ему захотелось очертя голову броситься за ней и сказать ей несколько крепких слов. А там будь что будет! Но гнев его тут же схлынул, и он еще больше почувствовал себя во власти любви к зеленым глазам и смарагдовым сережкам.

«Ничего, — размышлял он, — мудрый не гневается, он смеется и ждет. И между тем размышляет, кто тот самый «другой», о котором говорят. Девушка не отпирается. А уж коли это на самом деле так, а не новая блажь и злая уловка, чтоб еще больше взбесить его, то нужно найти того «другого» и расправиться с ним».

Вскочив в седло, Никулэеш направился к дому, где жил верный Дрэгич. Медленно проезжая сквозь суетившуюся, как на ярмарке, толпу, он перебирал в уме молодых бояр, придворных. Неужто поджарый и лупоглазый Михаил? Не может он приглянуться женщине. Кто же тогда? Григорашку Жоры нет при дворе: услан в путненскую землю — следить за строительством крепости на Милкове-реке. Второго кравчего Костю Стурдзу господарь отправил в Новую крепость возле Романа — в свиту княжича Алексэндрела. Уж не позарилась ли она на самого Алексэндрела? Такая, как она, могла бы на это осмелиться, но нет, опасаться этого не приходится. Стоит господарю нахмуриться — и сразу наведут порядок как с той, так и с этой стороны. А если перебрать бояр Сучавы и господарского двора, то разве найдешь другого такого видного, такого пригожего молодца, как Никулэеш Албу? Из двух Ждеров, явившихся недавно ко двору, опаснее младший. Да только таких соперников Никулэеш может отстранить простым мановением руки. А что до постельничего Симиона, то какой это воин? Скорее — монах: трезвый — улыбки не выдавит, напьется — мрачнее тучи. Такой девушка нужен муж ослепительный, как солнце. Никулэеш вздохнул. Кто поймет женскую душу с ее странными прихотями? Всего от нее можно дождаться. Возможно, что именно его, Никулэеша, она и любит. Такое не раз случалось. Отталкивает, чтоб еще крепче привязать к себе. Может, повернуть коня, постараться узнать это по ее глазам? Или выяснить у боярынь-родственниц, кто этот соперник, на которого она намекает.

Узнать бы только имя и удостовериться, что все это правда. Тогда он знает, как поступить. Горе злосчастному! Счастливей будут завтра даже эти смерды, что шумят вокруг: им еще радоваться солнцу, а тому — нет.

В душе житничера снова закипел гнев. В харчевне Антохи на улице шорников, где жил Дрэгич, шумела толпа. В одну из комнат, с окнами на улицу, допускались только люди высокого звания да их слуги. В другой собирались смерды. Обычно тут и было самое веселье. Правда, порой дым коромыслом бывал и в господской горнице, когда бояре забывали о своих чинах и званиях. Тогда они тоже не прочь были повеселиться, как простолюдины.

Рядом с той комнатой, где, потягивая вино из кружек, пировали смерды, находилась еще небольшая каморка. Вот уж два дня, как в ней жил Дрэгич. Оставив коня во дворе харчевни на попечение работников Антохи, Никулэеш Албу пробился сквозь толпу. Тут сидели люди всякого звания. Одним музыканты по заказу играли над самым ухом. Другие поднимали кружки с вином в честь господаря и, только осушив до дна, опускали их. Были среди пирующих и такие неистовые, что, осушив кружку, непременно разбивали ее об пол.

Все обрадовались, увидев важного боярина, и посторонились, давая ему место. Корчмарь Антохи, самый толстый и широкоплечий человек в Сучаве, поклонился из-за своей стойки, уставленной кувшинами с вином.

Служитель боярина сидел с двумя собутыльниками: однако надежным товарищем в питейном деле был только один: он был высок и крепок, опоясан саблей, в сапогах со шпорами. Его кушма с павлиньим пером лежала на полу. Выглядел он усталым. А никудышным собутыльником был благочестивый отец Стратоник. Вот уже два дня сидел он скособочившись в этой комнате. Глаза у него округлились, словно от страха, но держался он крепко и не поддавался сну. Когда его товарищи прикладывались к кружкам, отведывал и он хмельного, чмокая языком. Изредка, когда ему хотелось свежего вина, он выплескивал в окно содержимое своей чары и снова наполнял его из кувшина.

Когда вошел Никулэеш, благочестивый инок с удивлением наблюдал за хитрыми проделками Дрэгича. Сперва служитель выпивал три глотка вина, после чего доставал из сумки, висевшей у него на боку, серебряный талер. Положив монету на язык, он мигом проглатывал ее. Проглотив, начинал вытаскивать ее наружу. Поднеся правую ладонь к виску, доставал талер из уха. Потом опять всовывал его в ухо и доставал из другого уха. И снова, спрятав в ухо, выплевывал на стол. И наконец подбирал талер со стола и прятал на прежнее место, в сумку.

И еще проделывал он такую штуку: кидал кушму на стол, и, приподняв ее, показывал лежащие на столе три талера. Не успевал отец Стратоник протянуть жадную руку, как Дрэгич снова опускал на стол свою кушму и говорил монаху:

— Бери деньги.

Тот дважды пытался это сделать, но так и застывал с разинутым ртом. На столе уже ничего не было.

— Больше всего дивлюсь я, — проговорил благочестивый инок, — что у тебя столько талеров.

— И все же, как видишь, нет ни одного. Да если бы они и были, то вскоре их не станет.

— Что это еще за загадка, брат Дрэгич?

— Это не загадка, а талер, — весело ответил Дрэгич и, положив монету на язык, проглотил ее.

— Какой такой талер?

— А вот какой. Видишь, достаю его из уха: польский талер. Но как только выплюну его в шапку, он окажется немецким.

— И ты говоришь, что они есть, хотя их нет?

— Нет. Я говорю, что хотя они есть, их не будет.

Широкоплечий служитель со шпорами и саблей рассмеялся, потом тоже достал талер и показал его на ладони.

— Ты тоже делаешь такие чудеса? — удивился Стратоник.

— Я сделаю другое чудо: к вечеру из этого талера получится два.

Инок задумался, пощипывая бородку. Затем, повернувшись к Дрэгичу, наклонил кувшин и наполнил кружку.

— Вижу, брат Дрэгич, что ты все знаешь и все умеешь делать. А вот говоришь ты не обо всем. Со вчерашнего дня я пытаюсь узнать, что за неслыханное дело задумал твой господин, а ты все откладывал ответ на сегодня.

— Откладывал оттого, что был трезвый. Пока не напьюсь, не могу открыться.

— И ты еще не напился?

— Нет, еще не напился: вижу только двух чернецов. А я, как напьюсь хорошенько, вижу троих.

— Стало быть, теперь я обратился в двух монахов!

— Нет, ты-то один, святой отец, а благочестивый Стратоник — второй.

— Что ж, коли так, можешь, открыться не мне, а второму.

— Могу, коли тебе хочется. Только ты не подслушивай.

— Ладно, не буду подслушивать.

— Не слушай. А если и услышишь что-либо, никому не говори ни словечка — ни мирянину, ни монаху, ни даже архимандриту.

— Ладно, не скажу даже архимандриту, — заверил с кривой усмешкой Стратоник.

— И ты не говори, святой отец, и второй пусть молчит.

— Хорошо. Будь по-твоему. Аминь. Благословен язык, глаголящий истину.

— Целую руку твоего преподобия и сознаюсь, — сказал Дрэгич, скособочившись на своем стуле, как и монах. — Ты как думаешь, Тоадер Калистрат, открываться ли нет?

— Что ж, откройся, — пробормотал рослый служитель, — только не хорошо ты поступаешь. Отец Стратоник, дозволь ему молчать, а не то быть беде.

— Кому грозит беда?

— Головушкам нашим.

— А я возьму да скажу, — рванулся Дрэгич. — Так знай же, отче, что господин мой, житничер, побился об заклад с другими сумасбродами, что выедет на улицы Сучавы ни в одежде, ни без оной. Три дня будет пить, потом сделает, как я тебе говорю. Спустится вскачь со стороны садов, промчится что есть духу до церкви в Мирэуцах, взберется на колокольню и станет звонить в большой колокол и вопить, что идет татарва.

Благочестивый Стратоник задумался. Потом улыбнулся.

— Нет, тут что нибудь другое.

— Так ты, отче, но веришь мне?

— Верю. Но должно быть другое. Это не шалость. Я бы даже сказал, что это мудрый поступок. Ибо господаревы служители, изловив его, посадят в подземелье, чтоб он утихомирился. А ему более пристало делать такое, чтобы его не спускали в подземелье, а вздернули повыше.

— Нет, мой господин боярского звания, его не вздернешь, как какого-нибудь смерда, — решительно возразил Дрэгич. — А изловить его никто не может, будь уверен. Ты думаешь, например, что он здесь, а он совсем в другом месте.

Но Никулэеш Албу все же был здесь. Он стоял на пороге и, глядя на троих собутыльников, слушал их речи. Судя по выражению его лица, видно было, что слова слуги ему по вкусу. Инок Стратоник поднялся и учтиво поклонился, прижав руки к груди. Служители вскочили на ноги и переглянулись.

— Раз пришел честной боярин, господин ваш, — проговорил монах, — то я могу уйти. Бью челом твоей милости, честной боярин Никулэеш, и ухожу.

Никулэеш едва заметно усмехнулся:

— Душа моя опечалится, святой отец, коли ты покинешь нас. До завтрашнего дня еще много времени.

— Кто же поможет архимандриту в часовне, честной боярин? Старец сурово отчитает меня.

— Ничего, отчитает да и простит, святой отец. Хочешь, чтобы удовольствие мое было полным, так не нарушай сей троицы.

Стратоник тревожно огляделся. Окно было забрано решеткой.

Не изменяя благожелательного выражения лица, Никулэеш Албу подозвал к порогу Дрэгича. Потянув его в сени, закрыл за собой дверь.

— Дрэгич, — быстро проговорил он, — у меня горе.

— Знаю, господин, твою кручину, — покорно ответил служитель. — Не дальше как сегодня вечером развеется она. Я готов, батюшка боярин, согласно уговору и данной клятве. Или ты передумал?

— Нет, не передумал. Я бы даже сказал, что еще более укрепился в намерении своем. Тут другое. Час тому назад видел я княжну. Поговорили мы, и слова ее нанесли мне новую рану. Поехал я сюда — к тебе за советом, и завернул по пути к Юрию, второму кравчему. Боярыня Руксанда — жена его — доводится мне родной теткой. И, узнав о моих любовных неудачах, она не удивилась, напротив, сразу же открыла мне тайну, которую я и не чаял узнать так скоро. Теперь я знаю, кто полюбился княжне, и, прежде чем оставить Сучаву, я должен расправиться с ним.

— Не верь слухам, боярин. Не может быть, чтобы кто-нибудь иной, а не твоя милость полюбился княжне. Она хочет раззадорить тебя. Оттого-то так хорош дедовский порядок. Увезешь девицу — она сама потом будет рада.

Житничер слушал, нахмурившись. Потом тряхнул кудрями.

— Нет, этого оставить нельзя. Боярыня Руксанда назвала его по имени. И хотя постельничий мне друг, делать нечего.

— Какой постельничий?

— Второй постельничий, Симион Черный.

Дрэгич почесал пальцем кончик носа и озабоченно поднял брови.

— Батюшка боярин, это дело мне не нравится.

— Ну и что из этого? Ты слуга мне, значит, пойдешь за мной.

— Куда? Когда? Мы наняли людей на этот вечер и не можем впутывать их в другое дело. Оно верно — постельничего Симиона нетрудно найти в господаревом дворце среди его воинов. Но стоит нам что-нибудь учинить — мы сразу очутимся в ловушке. Ну, допустим, удастся вызвать его в укромное местечко и уговорить, чтобы он пришел один, или, на наше счастье, он сам решится прийти один. Не гневись, господин, но я не надеюсь справиться с ним. Даже вдвоем его не осилить.

— Так прихватим и Калистрата.

— С Калистратом мы сговаривались насчет другого дела. А кроме того, ему надо стеречь монаха. Как только выпустим Стратоника, он кинется куда надо и давай чесать язык. Я понял, что он кое о чем догадывается, и уже несколько дней не отпускаю его от себя. А теперь что же, выпустить его из рук в самое горячее время?

— Верно говоришь, Дрэгич, — процедил сквозь зубы житничер. — Но я тоже знаю, как сказано в одной из книг, по которой учили меня в Кракове, что коли не сделаешь того, что хочется, не потешишь душу, то и на коне от горя не ускачешь. Вытащишь из седельной сумки баклажку, чтобы утолить жажду, а там — яд. Так вот, если мы сами не можем зарезать этого треклятого дружка, наймем людей. Мне надо быть спокойным с этой стороны. До сих пор все шло гладко, а теперь на тебе — эдакая напасть!

— Оно так, боярин, — размышлял вслух Дрэгич. — И впрямь напасть, о которой я и не помышлял. Что княжна поглядывает на него, это еще полбеды. Такого видного мужа поискать. Я, конечно, не говорю о тебе, господин, с тобой никто не сравнится. Я говорю о других. Среди них немногие могут сравниться с постельничим. Ничего, что княжна поглядывает на него — на то она и боярская дочь. Худо, если постельничий знает об этом и тоже прилип к ней. В таком случае он непременно поскачет за нами.

Житничер улыбнулся.

— Ты в этом уверен, друг Дрэгич?

— Не уверен, но опасаюсь. Да дело не только в том. Поговаривают люди еще кое о чем. Так что я скажу тебе, господин: не следует нам задерживаться ради такого безрассудства. Не будем откладывать на завтра то, что следует сделать сегодня. А там да свершится божья воля.

Никулэеш Албу по-прежнему улыбался, сощурив глаза.

— Добрый совет, приятель, — ответил он. — Но что до твоих опасений, так все это глупости. Постельничему неоткуда знать. А если он будет искать нас там, куда мы едем, то в опасности окажется он, а не я. Я бы рад встретиться с ним в ляшской земле.

Дрэгич почесал румяный нос и покачал головой.

— Господин, мудрость твоя велика. Не мне, слуге твоему, идти против твоих решений и мыслей.

— И правильно делаешь, любезный.

— Одно позволю себе заметить: к вечеру тайна уже раскроется. Вся страна будет знать, кто увез дочь боярина Яцко. Скажем, убьем монаха — пользы никакой. Все равно узнают, что ты перешел рубеж и побежал в Польшу.

— Кто может узнать? Хотел бы я знать, кто поймет язык ветра и пыли?

— Не прогневайся, батюшка, но в крепости есть один архимандрит, а уж он-то разумеет язык ветра и пыли. Это я хорошо понял из слов нашего чернеца. Думаю, тебе это тоже ведомо: однажды этот архимандрит так ловко во всем разобрался, что у нескольких родовитых бояр слетели головы. А родитель твоей милости умер от сердечного недуга после этих догадок архимандрита. Вот как он будет гадать и рассуждать: Никулэеш Албу — житничер, племянник его милости логофэта Миху, сбежавшего к ляхам. Никулэеш увез дочь боярина Яцко. Где можно заставить боярина Яцко простить его? В молдавской земле? Вряд ли. Тут господарь, чего доброго, сгноит виновников в соляных копях или отдаст в руки палача. А вот в ляшской земле логофэт Миху и король Казимир могут сломить упорство боярина Яцко, ибо некоторые его вотчины и торговые заведения находятся там под рукою короля.

— Меня другое удивляет, — проговорил Никулэеш Албу. — Как это ты смог, приятель, додуматься до всего этого?

— Пораскинул умишком, — смиренно ответил Дрэгич. — В Кракове я не учился, а кое в чем разбираюсь. Не будь оно так, как я говорю, то затея наша не стоила бы и выеденного яйца. Если бы приданое осталось в Молдове, то от невесты не было бы никакого проку. С таким опасным грузом в дороге хлопот не оберешься. Так что уж дозволь, господин, довести до конца начатое дело, согласно уговору. Ну как, батюшка, верно я говорю?

— Верно. Только сдается мне, что слишком часто ты к губам кружку подносил: рука у тебя притомилась, а язык осмелел. А мне надо, чтобы слуга мой меньше болтал, да побольше делал. Смотри будь в условленный час со своими людьми у Рэдэуцкой заставы.

— Непременно буду, батюшка, — покорно поклонился Дрэгич.

Пока они шептались, волнение боярина улеглось. Более того, кое-какие замечания проницательного служителя убедили его в том, что его затея, пожалуй, окажется выгоднее, чем он предполагал. Все было именно так: свадьба и приданое ждали его за рубежом. Значит, нужно остерегаться опрометчивых поступков.

Дрэгич легко прочел эту мысль на пухлом лице житничера, и особенно в его черных глазах, что светились огнем, но не умом. Молча посмотрел ему вслед. Погладив нос, вздохнул и вернулся к товарищам.

Благочестивый Стратоник казался опечаленным. Подпирая голову рукой, он глядел в оконце, за которым свет постепенно угасал. Солнце уже зашло. Вечерело.

— Горек боярский хлеб, — проговорил Дрэгич, опускаясь на свой стул. — Оттого надобно подсластить его вином, — прибавил он с деланным смешком.

Схватив инока за руку, он притянул его к себе.

— Может, ты благословишь питье, святой отец? Вот опрокину эту кружку, а там встану и прощусь с тобой: служба велит. Одному господину известно, найдется ли еще такое вино там, куда мы отправляемся.

Отец Стратоник очнулся от своих грустных мыслей, благословил вино и сам пригубил чару.

— Уезжаешь?

— Уезжаю, отче.

— Далеко ли?

— Далеко.

— А нельзя ли узнать, куда именно, любезный брат Дрэгич?

— Куда именно, пока нельзя узнать. Это станет известно позднее, когда малоумные монахи отправятся к умным.

Благочестивый Стратоник еще пуще вылупил глаза, покачиваясь на стуле. Смутно догадавшись об опасности по глазам служителя и его жестокой ухмылке, он отодвинулся, съежился, скрючился, точно червь. Хотел было закричать, но голос не повиновался ему. Дрэгич обнажил кинжал, висевший у пояса.

— Братец Тоадер Калистрат, — заговорил он совершенно другим тоном, — встань и затяни потуже пояс. Затянул?

— Затянул, — спокойно пробасил рослый служитель.

— А теперь возьми-ка платок и кляп. Заткни кляпом рот благочестивому иноку Стратонику и закрепи его платком, завяжи потуже узлом на затылке. Бери теперь эти ремни и стяни руки и ноги божьего человека. Да будет тебе ведомо, братец Тоадер Калистрат, что немало женщин и детей изошли слезами после того, как исповедовал их этот монах. Нам велено не лишать его жизни, а только отметить меткой, чтобы творец небесный узнал его в день Страшного суда.

Монах извивался, дергая кривым плечом. Глаза его были полны ужаса, лицо помертвело от страха. Дрэгич рванул его вверх и сделал ему на лбу крестообразный надрез. Затем, бросив на пол, засунул кинжал под сутану и слегка кольнул тело.

— Перестань дергаться, а то войдет поглубже.

Дрожь била монаха. Но он напрягся, заставил себя спокойно терпеть боль. Когда Дрэгич отнял кинжал, тело пленника скорчилось, затем вытянулось. Он фыркнул, чтобы стряхнуть кровь, заливавшую лицо, и закрыл глава, полные слез, вверяя святому покровителю своему изувеченное тело и перепуганную душу.

Служители затолкали его под лавку и, опрокинув стол, заслонили им монаха. Выйдя из комнаты, они задвинули засов и повесили замок.

— Гляди, чтобы никто не входил сюда, — велел Дрэгич харчевнику. — Мы вернемся поздно ночью.

Они вывели коней и вскочили в седла. Дрэгич закинул ключ в стог сена. Затем они погнали коней в поле, навстречу холодному вечернему ветру.