Прочитайте онлайн Братья Ждер | ГЛАВА VI В которой снова появляется и говорит наша давняя знакомая конюшиха Илисафта

Читать книгу Братья Ждер
4116+2054
  • Автор:
  • Перевёл: Михаил Владимирович Фридман
  • Язык: ru

ГЛАВА VI

В которой снова появляется и говорит наша давняя знакомая конюшиха Илисафта

Тридцатого августа на заре Ионуц Ждер выехал из крепости вместе с татарином, велев своим приятелям-охотникам догнать его в пути. Медленно спускаясь к берегу Озаны, он думал, что единственной памятью о прежней поре безумств может служить пегий конек, на котором он едет сейчас. Все прочее ушло безвозвратно. Теперь осталось одно: принять монашеский постриг в какой-нибудь обители. Конечно, если конюшиха Илисафта разгневается, услышав об этом внезапном решении, и всплеснет руками, возводя глаза к образам, или государь повелит ему другое, тогда что ж, придется жить среди мирян. Впрочем, только конюшиха Илисафта и князь Штефан могли бы поверить подобному намерению, ибо на самом деле Ионуц был полон тайного восторга. Вопреки кроткому и смирному облику Маленького Ждера радость его так и рвалась наружу, и он скрывал ее даже от самого себя, чтобы другие не узнали о ней и не отняли ее. Немало времени пришлось ему томиться в бездействии, нагуливая жир. Самое горькое было бы вернуться в эту крепость. Но теперь сомнений быть не могло: грамота государева принесла ему свободу. Вряд ли его вызывали в Сучаву, чтобы тут же отправить обратно в Нямецкую крепость. И даже если его оставят в Сучавском замке, то жить там вольнее, товарищей больше. Вскоре прибудет и новая княгиня. Затем, как он понял из грамоты и как полагал сам пыркэлаб Арборе, князь Штефан призывает к себе на службу и Симиона Ждера. Право же, господарь будто заранее посоветовался с Ионуцем, кого именно выбрать ему в товарищи.

— С батяней Симионом я готов хоть к татарскому хану в зубы. Ничего не побоюсь! — проговорил он и смеясь оглянулся на татарина.

— Как ты сказал, господин? — спросил татарин, пришпорив скакуна и торопя двух других коней, нагруженных вьюками с поклажей Ионуца — его одеждой, оружием, охотничьей снастью. Среди одежд, оружия и охотничьего скарба находился и Пехливан, новая собака Ждера, засунутая в сумку по самую шею.

— Как ты сказал, господин?

— Я сказал, что с батяней Симионом мне не страшно ехать хоть к самому богдыхану.

Ботезату не выразил особого удивления.

— Отчего же не поехать? Можно.

— А ты видел его когда-нибудь?

— Слыхать о нем слыхал, а видеть не довелось. Это же нехристь. Какие у меня с ним дела? Только хочу я сказать тебе, господин, что до китайского богдыхана путь долгий. Ехать надо не то шесть месяцев, не то год. Сказывают, что оттуда привозят гвоздику и корицу — приправы чересчур дорогие, как жалуется ее милость конюшиха. И коли мы доберемся до тех мест, то непременно привезем ей целый мешок пряностей.

— Хорошо, Ботезату, постараемся, — улыбнулся Ионуц и подумал, что князь Штефан может и впрямь отправить их с братом Симионом в Китай. — Непременно поедешь с нами. И Кэлиманов не забудем. И Пехливана прихватим с собой.

Пес заскулил в сумке, глядя умными глазами на Ионуца и моля выпустить его на волю. Это была собака с жесткой и курчавой шерстью дымчатого цвета; вокруг мордочки до самых глаз топорщились серые завитки. Ионуц получил ее в дар от покойного пыркэлаба Албу, знаменитого в свое время охотника. Татарин заботился о собаке, кормил и от нечего делать научил ее разным удивительным штучкам — от того-то ратники и переименовали ее, дав ей прозвище Пехливан . По приказу «умри» Пехливан ложился и закрывал глаза, точно мертвый. Он умел стоять на задних лапках, кувыркаться. На охоте собака еще не успела показать себя, но уже дважды дозорные слышали, как она, вырвавшись в лес, гнала по склону зверя, подавая голос и далеко преследуя его по глубоким оврагам. Итак, Пехливану тоже надлежало ехать в Китай.

— Прихватим и его, — согласился татарин, — пусть все язычники дивятся на него. И обратную дорогу по следу найдет. С ним не заблудишься.

Беседуя таким образом, они ехали по берегу реки, затем свернули на Тимишскую дорогу. Погнали коней рысью. Ботезату старался держаться рядом, но Ждер, занятый своими мыслями, то и дело вырывался вперед.

Солнце еще не взошло. Воздух после дождя был насыщен влагой. По оврагам неслись потоки. В некоторых местах вода снесла вниз камни, загородила дорогу. Утренний ветерок шевелил листву деревьев, ронявшую холодные капли.

На равнине они услышали в небе шум и гомон птичьих стай. Сквозь туман спешили к заводям Молдовы станицы диких уток и гусей. За одну ночь горные потоки заполнили оскудевшее русло реки. Ждер внимательно слушал, пытаясь различить голоса птиц. Через некоторое время ему стало казаться, что над туманом простирается бескрайняя водная ширь, по которой кружат незнакомые птицы, прилетевшие на крыльях бури.

Дорога была пустынна. Ждер увидел над оврагом одинокого пастуха. Недвижно застыв в своей бурке, он смотрел вдаль, туда, где тянулись равнинные поля. Овцы разбрелись по берегу небольшого озера. Завидев чужаков, овчар поднял посох и гикнул. Гикнул в ответ и татарин. Ждер вздрогнул и рассмеялся. Вскоре завеса туманов раздалась, отступив в сторону горной пущи, и лучи солнца на миг осветили тимишские строения.

— Теперь рукой подать, господин! — крикнул сзади татарин.

Солнечное сияние тут же померило. Ждер остановил коня.

— Слушай, Ботезату, — распорядился он. — Мне надлежит сперва исполнить волю государя. Так что я поеду прямо. А ты спустись в усадьбу и передай его милости старому конюшему и боярыне конюшихе, что я тотчас прибуду, лишь повидаю конюшего Симиона.

— Передать, что служба наша в крепости окончена?

— Передай. Но в Тимише мы остановимся только, чтобы передохнуть. Вот уж обрадуется матушка! — вздохнул Ионуц. И тут же улыбнулся, думая о скорой встрече с Симионом и радуясь солнцу, которое снова показалось на небе и отражалось в широких плесах Молдовы-реки.

Георге Татару повернул к усадьбе, а Ионуц — к конскому заводу. Симион в это время бывал в загонах для жеребят или стригунков, начиная с них свой утренний обход. Но странное дело — его там не оказалось. Не слезая с коня, Ионуц спросил служителя:

— Где конюший Симион?

— Должно быть, дома.

— Так он же обычно бывает здесь по утрам. Или случилось что-нибудь?

— Ничего не случилось. Он и теперь приезжает, только не каждое утро.

— Тут у вас все ладно?

— Все ладно, Ионуц. Будь спокоен. Сам знаешь — находит иногда на конюшего Симиона. Случается, и пьяным бывает.

Пришпорив коня, Ионуц поскакал между конюшнями и людскими службами. Перед домиком Симиона он спешился. Второй конюший, услышав топот коня, вышел, насупив брови. Но лицо его сразу прояснилось.

«Уж не напился ли он опять?» — подумал Ионуц, внимательно оглядывая брата. Он подошел я, обняв, поцеловал и прижал брата к себе.

От Симиона не пахло вином.

— Это ты, Ионуц?

— Вроде бы я, батяня. Скажи мне, чем ты опечален, и я поведаю тебе добрую весть.

— Да не опечален я…

— Стало быть, весть моя тебе не нужна.

Конюший Симион заглянул младшему брату в глаза, светившиеся легкой радостью, и пожал плечами. Ионуц снова обнял брата, лукаво ластясь к нему.

— Так поведать тебе весть аль нет, батяня?

— От кого? — спросил Симион, схватив его за руку.

Ионуцу почудилось, что Симион вздрогнул. И голос у него изменился.

— Эта весть обрадует тебя, батяня.

— Из Сучавы?

— Из Сучавы.

Симион повеселел.

— Я привез тебе повеление государя.

Симион выпустил руку брата. Лицо у него снова потемнело. Ионуц внимательно вглядывался в него, пытаясь понять, в чем дело.

— Ладно, поведай приказ государя.

— А ты что, дожидаешься иных вестей? От кого же?

— Ни от кого. Просто ждал весточки. Может, той самой что ты привез. Но если весть плохая, то лучше погоди. Возможно, государь призывает меня по уговору, чтобы отправить в Васлуйский стан или в Путненский край, на валашский рубеж.

— А разве это недобрая весть?

— Не знаю, Ионуц. Может, и не такая уж плохая. А лучше всего отправиться мне куда-нибудь подальше, на край света.

— Что с тобой, батяня Симион?

Ионуц обошел брата со всех сторон, оглядывая с ног до головы. Заметно было, что Симион исхудал, осунулся лицом.

— Ничего.

— Нет, что-то есть, батяня. Как я понимаю, в повелении государя нет ничего дурного. Вчера пришла грамота к нямецкому пыркэлабу, и сказано в ней, что мы оба должны без промедления явиться с нашими слугами на государеву службу в Сучавский замок.

— Стало быть, государь повелевает мне идти в Сучаву?

— Точно не знаю. Но так получается. «Ибо сии служители нужны государю», — сказано в грамоте. А кто эти служители? Твоя милость да я.

Конюший Симион опять просветлел лицом. Меньшой краем глаза следил за ним. Но Симион, как видно, еще не разобрался, в чем дело, и в следующий миг недовольно тряхнул головой. Повернувшись, он вошел в свою хибарку, загроможденную конской упряжью. Ионуц последовал за ним. Скрестив руки на груди, он осматривал комнату, дивясь беспорядку, царившему в ней. Постель конюшего была вся разворочена, будто Симион тут не спал, а жарился на раскаленной решетке. Хотя Ионуц только еще открыл глаза на мир, он знал, отчего бывают бессонные ночи, и понимал, что Симиона Ждера мог одолеть только один недуг — тот, что еще недавно душил стальными когтями и его самого.

Симион тяжело опустился на низкий стул, и, уперев локти в колени, обхватил лоб ладонями.

— Когда велено явиться?

— Без промедления.

— Сразу и поедем?

— Сразу, батяня.

— В Сучаву?

— Именно так, батяня Симион. Я-то рад-радешенек: настал конец моим мукам.

— Хорошо, что хоть для тебя настал. А мои опять начинаются.

— Так тебе в Сучаву не хочется ехать? Это же как раз на краю света. Или у тебя тут дело? Так ведь можно изредка наезжать сюда.

— Какое еще тут дело, кроме службы? Да я и с той не справляюсь. Только вчера старик отчитал меня. Прав он, — пришлось просить прощения. Так что — буду ли я тут или нет — все одно. Останется вместо меня Лазэр Питэрел — он толковый мужик.

— Можно наезжать сюда и по другим причинам, — допытывался Ионуц.

Симион не ответил. Ионуц подошел, обнял брата за плечи и прильнул лбом к его виску.

— Ты ни кому не говорил, батяня? — лукаво спросил он.

— О чем? Что ты ластишься ко мне точно баба?

— Неужто ты не открылся даже отцу Никодиму?

— Оставь меня. Не твоя забота.

— Тогда откройся мне, батяня. Полюбилась тебе девушка?

Конюший отпрянул, но тут же с горящим взглядом кинулся к брату.

— Откуда ты узнал?

— От тебя, батяня. По всему видать, иначе быть не может.

Он звонко рассмеялся. Симион никак не ожидал, что мальчишка так отнесется к его тайным страданиям. Затем Ионуц повалился на пол и замер с закрытыми глазами, точь-в-точь как пес Пехливан.

— Батяня, — закричал он как безумный и, вскочив, снова обнял конюшего, — да эта весть получше всех государевых повелений!

Конюший оттолкнул его, но тут же покорился и с улыбкой открыл объятия.

— Сумасшедший!

— Пусть. Только не я один сошел с ума. Расскажи скорее, как все случилось, а то времени у нас в обрез. Сегодня же надо выехать из Тимиша.

Лицо конюшего прояснилось от ласковых слов меньшого. Лучи солнца проникли в комнату. Издали, из загонов, доносилось веселое ржанье трехлеток и стригунков.

— Да говори же!

Конюший еще колебался. В его представлении чувство, в котором ему предстояло открыться, было постыдной слабостью для зрелого мужа. Ведь он некогда уже прошел через такое испытание и, казалось бы, мог проявлять меньше волнения. Нет, любовь снова, как смерч, обрушилась на него. Тут либо проклятие, либо чары — не иначе. Так полагает и конюшиха Илисафта.

Последнюю мысль Симион Ждер выразил вслух.

— Стало быть, маманя знает? — тихо заметил Ионуц.

— Знает. Больше по своим догадкам, чем из моих слов. Девушка ей не приглянулась, хоть она и знатного рода.

— Как так? — возмутился Маленький Ждер. — Что же это? Ведь не ей жениться-то, а тебе! Скажи, батяня, кто она?

— Выслушай сперва, как все приключилось. Думаю, тут скорее божья воля, а не ворожба, как думает маманя. Когда хоронили старого пыркэлаба Некулая Албу, прискакал из Куеждиу гонец от боярыни Ангелины, жены усопшего. Просила она, чтобы конюшиха Илисафта непременно приехала на погребение и на тризну. Ни одна из нынешних боярынь не знает лучше конюшихи всех тонкостей этого дела. А убитая горем боярыня Ангелина не в силах ни сдвинуться с кресла, ни сообразить что к чему. Так пусть конюшиха приедет и берет в свои руки все заботы о похоронах. Получив такое приглашение, маманя сперва заплакала, затем обрадовалась и стала готовиться в путь. Ясно, что кто-то должен был ее сопровождать: отвезти, защищать в пути и привезти обратно.

— Мне ехать никак нельзя, — сказал конюший Маноле. — В пути она меня до того заговорит, что придется и меня обрядить в саван и положить рядом с пыркэлабом. Так что прошу тебя, конюший Симион, — сказал мне отец, — поезжай ты с ней. По гроб жизни не забуду тебе доброй услуги.

Маманя уселась в возок, а я — на коня и проводил ее в Куеждиу, покорно выслушивая все, что она изволила говорить мне. Все прошло как нельзя лучше, никто не осмелился перечить мамане. И причитала она в голос, как заведено, и на поминках потчевала всех гостей; и боярыня Ангелина была очень довольна, что все прошло так благолепно. А я встретил там двух приятелей и разговорился с ними — ведь другого-то дела у меня не было. Подошел к нам и Никулэеш Албу, сын усопшего. Пригожий юноша, толковый. Только не видать было, чтоб очень печалился. Ходил он простоволосый, как и подобает сыну усопшего, но разряжен был сверх меры, будто и не провожал родителя в последний путь. Увел он нас в свой покой, попотчевал вином, после чего позвал на крыльцо и попросил приглядеться к гостям и сказать, какая боярыня или девушка пришлась нам больше всех по душе. И сам же показал нам тоненькую белокурую боярышню.

— Видишь ее? — спрашивает.

— Вижу. Чья?

— Возле нее, по левую руку, стоит высокая, пышная и пригожая боярыня. Видел? То ее матушка. А рядом — высокий боярин, смуглый, горбоносый, о чем-то ласково говорит. Это отец, имя ему — Яцко. Во всей Молдове нет богаче вельможи. Из-за этого самого Яцко, други мои, принял муку и ушел в землю мой родитель, старый пыркэлаб Албу. Так неужто мне не отплатить ему за содеянное зло?

При этих словах Никулэеш засмеялся.

— Я уже знал, главным образом из дорожных рассказов мамани, что пыркэлаб занемог после той самой заварухи с боярами, казненными нынешней зимой в Васлуе. И началось все это в доме боярина Яцко. Он один только и сберег голову. Может, ни в чем не был повинен. Но и пыркэлаб Албу тоже не знал за собой вины. Маманя говорит, что, возможно, и остальные бояре не были виноваты.

Слушая рассказ Никулэеша, я посматривал на боярина Яцко. Вдруг, гляжу, поворачивает голову к нам его дочка. Увидела нас и тут же отвела глаза. Потом опять украдкой взглянула. В третий раз я понял, что она никого другого, а меня разглядывает.

Конюший Симион замолк, потом спросил с горькой улыбкой:

— Из чего извлекают яд?

— Из трав, батяня.

— Ложь. Меня отравили ядом глаза этой боярышни. Сладостная отрава пронизала всю мою плоть. Утихнет, потом опять пронизывает. Я не знал этой девушки, никогда с ней словом не обмолвился. Имени и то не ведал. Может, она увидела во мне что-то особенное? Немного погодя она улыбнулась мне. Мамане не нравится, что она так сразу и завлекла меня. Не пристало, мол, боярской дочери улыбаться мужчинам. Но девушка улыбнулась мне. Вот и любуйся, что она со мной сделала. Назавтра к полудню гости разъехались, — продолжал Симион. — Бояре сели в свои возки и отправились по домам. Гляжу, подходит ко мне боярин Яцко и спрашивает, когда мы с конюшихой Илисафтой в Тимиш собираемся: дорога, мол, у нас одна, так что ехать бы нам вместе.

— Не удивляйся, конюший Симион, моей просьбе, — сказал он.

— Удивляюсь другому, честной боярин: что знаешь мое имя.

— Знаю. И не только твое, но и отца твоего, честного конюшего Маноле Черного. Супруге моей, боярин Симион, как и всему женскому сословию, ведомо все, что делается на белом свете. А дочь моя такая же всезнайка. Она-то меня и надоумила подойти к твоей милости: надо, мол, познакомиться с самым искусным всадником и самим крепким бойцом из всех бояр нашего господаря. Ведь это ты изловил сына Мамак-хана и брата его. Так что воздай хвалу всеведущему женскому сословию. Я пришел просить тебя, честной конюший, в пути не отдаляться от нас. Тайное опасение тревожит меня. Когда-нибудь, когда удостоишь меня своей дружбой, я открою его тебе.

Я ответил ему, — пусть не тревожится. Все дороги нашей страны под надежной охраной господаря.

— Я не разбойников опасаюсь, — ответил Яцко. — У меня добрые служители. Врагов боюсь.

Тогда-то мне и вспомнились слова Никулэеша Албу. Подумал я еще о многом другом — и согласился. Хотелось заглянуть поближе в глаза, уязвившие меня. Выехали мы на большой шлях, и возок боярина Яцко и слуги его ехали впереди, мы же с маманей немного отстали, чтобы улеглась пыль, поднятая копытами и колесами. На повороте, у лесной опушки, увидел я русую головку девушки, глядевшей в нашу сторону.

Вскоре и случилось то, чего опасался боярин Яцко.

В лесу у крутого пригорка выскочили из оврага вооруженные люди и остановили коней. Служители Яцко обнажили сабли. Их было двое, и показались они мне добрыми рубаками. Тут прискакал и я на подмогу. Кинулись мы на разбойников, некоторых поранили и отогнали. Повелел я служителям Яцко погнаться за ними, захватить хотя бы одного. Но место было овражистое, воры где-то спрятались. Служители воротились ни с чем.

— Видишь, оправдались мои страхи? — говорит боярин Яцко.

Тут вышла из кареты и боярышня. Увидел я ее вблизи, и в глазах у меня помутилось. Слышу — говорит она что-то, а что — в толк не возьму. Только матушка, подоспевшая к этому времени, разобрала, что она говорила. Позднее она сказала мне, что дочь боярина Яцко — просто-напросто белобрысая и веснушчатая русинка с зелеными глазами. Ну и что из этого? Мне такая как раз пришлась по душе. Будь она другая, может, и не полюбилась бы. Поговорили мы, подружились и двинулись дальше — на этот раз вместе. И ехали мы без помех до самой речки Кракэу. На привалах женщины без умолку тараторили, а пуще всех наша матушка. Да, пожалуй, и боярыня Анка от нее не отставала. И так ласково беседовала с ними конюшиха Илисафта, так улыбалась им и приглашала к себе, что я было поверил ей. На самом же деле в сердце ее не было приязни. Сам сейчас увидишь.

Подъезжаем к речке. Первым перебрался на тот берег возок боярина Яцко. Стали переезжать мы, и тут стряслась беда, которую никто не ожидал. Наехало переднее колесо нашей колымаги на камни, она немного накренилась, но и этого оказалось достаточно, чтобы конюшиха упала в воду. Завопила она как зарезанная. Ну, я тут как тут. Хвать ее за крылышко — и на седло. Глянул ненароком вперед, вижу — дочь боярина Яцко смотрит на меня и смеется.

Возможно, смеялась она больше над бедой конюшихи, над ее мокрыми юбками. Только мы выбрались на берег, мать и дочь кинулись к ней, стали ее утешать. Боярина Яцко они тут же выставили из возка, отослав к нашей колымаге, а сами усадили на его место маманю. Сняли с нее мокрое платье, укутали ее, принялись лечить, так что я опять подумал было, как все мудро начертано в небесной книге нашего творца. И такое установилось между ними согласие, что боярыня Илисафта не могла не зазвать путников на ночевку в Тимиш. Надо же, во-первых, чтобы люди узнали и увидели, какое у нее хозяйство. А во-вторых, отведали ее пирогов с брынзой, — она ведь печет такие пироги, что сам господарь кушал да пальчики облизывал. Гостей встретили радушно, как положено. Особенно доволен был конюший Маноле. Съел вместе с боярином Яцко каплуна, да выпили они по кувшину вина и тут же подружились. А конюшиха Илисафта казалась еще более ласковой и довольной. Засыпала боярыню Анку вопросами, так что пришлось им в конце концов уединяться в горенке, подальше от посторонних ушей, чтобы пошептаться вволю. Пока боярыни сидели вместе с нами, Марушка держалась словно святая мученица. Ее так звать — Марушкой. Краше нет имени.

«Сдается мне, матушка-то права, — подумал про себя Ионуц. — Статочное ли это дело — говорить, что нет краше такого имени…»

— Сидела она на диване такая строгая, — продолжал Симион с улыбкой, словно видел ее наяву перед собой. — Сидела, чинно сложив ручки на коленях. То и дело перебирала пальцами. А на меня не глядела и слова не молвила. Но как только боярыни удалились, она неторопливо поднялась, прошла мимо стариков, беседовавших за чарою, и, дойдя до открытой двери, спросила меня, что там виднеется у самого леса под заходящим солнцем.

Я подошел к ней и ответил:

— То господарев конский завод. Там находится кобылы с жеребятами и знаменитые княжеские жеребцы.

Она слушала меня, а сама незаметно отходила в тень дикой виноградной лозы, обвившей галерею. Мы остались вдвоем, и тут только я понял, до чего же она сообразительная. Времени терять нельзя было — боярыни могли сразу же явиться за нами. Хотел я сказать ей что-то, да слов не находил. А она сразу показала мне, что никаких слов и не нужно. Придвинулась ко мне и положила голову мне на грудь. Я обомлел, закрыл глаза. Возможно, конюшиха и права: что-то кольнуло меня в сердце. Обнял я ее, а она подняла ко мне уста, словно хотела вскрикнуть, но тут же притихла, покорилась. Когда я захотел поцеловать ее во второй раз, она выскользнула из моих рук. Потом отступила на крыльцо, вошла в комнату и присела на диван, скромно опустив глаза, точно ангел божий.

Поняв, какой огонь пожирает меня, я пустился бегом без шапки к лесу, чтобы остудить голову и все обдумать. Только ни головы я не остудил, ни придумать ничего не смог. Вернулся я уже в сумерки. Матушка велела зажечь свечи и снова накрыть на стол.

Конюший Симион смолк.

— А что же дальше? — настаивал Маленький Ждер.

— Дальше ничего.

— Когда все это случилось? Ты мне об этом ничего не говорил.

— Недавно случилось. Нынче летом. Ты летом приезжал один раз в Тимиш. Но тогда я еще крепился. А теперь кончено. Поток уносит меня.

— Ничего, батяня. Увидишь ее опять — успокоишься.

— Я с тех пор и впрямь не видел ее. Но раз государь зовет меня в Сучаву, то я, конечно, постараюсь найти ее. Усадьба боярина Яцко недалеко от крепости. Только бы не оказалось все наваждением, игрой злого духа, как уверяет матушка. Теперь она стала прятать мне в одежду наговорные травы. Пана Кира мастерица отводить чары, особливо любовные. Только не верю я им, не хочу, чтобы надо мной шептали. У меня своя голова на плечах.

Некоторое время братья молчали, глядя в открытую дверь. Солнце осилило непогоду, рассеяло мглу и теперь озаряло ярким светом тимишские угодья. Печальные воспоминания, горькие сожаления завладели на мгновенье душой Ионуца. Но он тут же опомнился, тряхнул кудрями. То же сделал и конюший Симион. Тут во дворе раздался голос старого Маноле. У дверей стоял Лазэр Питэрел.

— Теперь мы со стариком помирились, — сказал Симион Маленькому Ждеру. — Он держит мою сторону. Торопит со свадьбой, покуда еще в силах плясать. А матушка — ни в какую!

Братья вышли на залитый солнцем двор. Конюший Маноле так и не успел слезть с коня. Ионуц забрался к нему наверх, обнял, расцеловал.

— Скачи в усадьбу, — велел старик, освобождаясь из его объятий. — Конюшиха ждет тебя не дождется, чтобы наказать за все твои проделки. Как я понял, государь зовет к себе в Сучаву конюшего Симиона. Добрая весть. Но боярыне Илисафте она не по вкусу. Чем старше моя боярыня становится, тем больше привередничает. Не иначе — пришла охота помолодеть. Да это невозможно. Ты еще здесь?

— Скачу сей же час, честной конюший и дорогой родитель. Вот дождусь только батяни Симиона.

— Оставь его. Посоветоваться мне надобно с ним насчет здешних дел. А потом он возьмет коней, поклажу, слугу и спустится в низину.

Конюший Симион слушал, уронив голову, — он покорно отдавался на волю судьбы.

Маленький Ждер вскочил на коня и поскакал в усадьбу. На заднем крыльце в нос ему ударил аромат жареной курятины. Не успел он просунуть голову в дверь, как очутился в объятиях старой боярыни.

— Ну ка, говори, злодей ты эдакий, — накинулась на него конюшиха, — как ты осмелился свернуть в сторону и не явиться сперва сюда, к матери?

— Маманя, родненькая, побей меня, а потом выслушай. Я торопился передать батяне Симиону государево повеление.

— Слышала. Ступай за мной. Небось голоден? Но я веду тебя в эту комнату не для того, чтобы накормить, а хочу присесть. С некоторых пор ноют у меня ноги. Вот уж две недели, как не сплю по ночам. И в толк не возьму, что делать, сыночек. Позвала отца Драгомира читать молитвы. Заставила пану Киру творить наговоры, а проку никакого. Доживу до успения, так непременно отправлюсь в святой Негуренский скит. Там есть чудотворная икона, исцеляющая ломоту в ногах.

— Маманя, — проговорил Ионуц, улучив мгновение, когда она переводила дыхание, — как быть с батяней Симионом?

Конюшиха Илисафта вздрогнула и заерзала на диване, точно сидела на угольях.

— Он сказал тебе? Что он тебе сказал?

— Сказал, что любит дочку боярина Яцко.

— А я скажу тебе, родненький, что тут другое. Тут хворь, и название ей «куриная слепота». Разве он не видит, что девка не толще пальца? Обнять нечего! Волосы конопляные, щеки конопатые. Что он в ней нашел? Горе мне! Сколько забот и печали с этим сыном! Тут колдовство — любому видно: она дала ему приворотное зелье, либо прицепила к одежде коготь летучей мыши. Уж нам-то известно, как это делается. Теперь мы стараемся вызволить его, да не знаю, как добиться толку.

— Сам выздоровеет, как только она станет его женой.

— Что ты, мой батюшка! Возможно ли? Говоришь, словно дитя несмышленое. Мало того что уродлива. Тут, скажу я тебе, много и других причин. Начну хотя бы с того, что Яцко Худич — чужеземец, из новых бояр государевых. Кажись, он армянин, из тех, что приехали с Украины. Разбогател на торговле в польских землях, служил верой Штефану-водэ и дал ему в долг в тяжкую для него годину двенадцать тысяч немецких талеров. Теперь он получил свой долг сполна и с немалым прибытком. Денег у него куры не клюют… Да будь у него все сокровища земные — все равно он был и остается еретиком, Ариевым единоверцем. Хоть он и отрекся от греховной ереси и сучавский митрополит крестил его в православную веру, а все же разумно деды наши говорили: кафтан-то новый, да дыры старые. Так что эта Марушка, помимо прочих изъянов, еще и дочь армянина. Поговаривают, что она вовсе и не его дочь. Будто матушка ее по роду малороссиянка и вышла уже вдовой за Яцко и принесла ему эту дочь. Во всем остальном боярин Яцко — человек добрый и справедливый. Из любви к боярыне Анне удочерил он девочку и оказался отцом получше того, кто бросил ее вместе с матерью и оставил без призора. То был скиталец, погибший в турецкой земле. Теперь уж никто о нем ничего не ведает. Вот я тебя и спрашиваю: мыслимое ли это дело породниться с девушкой малороссийского, да еще низкого рода? Хоть бы ты, сыночек мой, помог мне разобраться. Сама я уже не в силах. Если она дочь Худича — нельзя. Если она не его дочь — тоже нельзя. Господи, владыка небесный, говорю я про себя, трудны и запуганы наши пути на этом свете! Только на том свете ждет нас праведный путь. Немало повинен во всем этом и преславный господарь наш Штефан, допустивший в свою раду пришлых вельмож. Теперь Яцко Худич — боярин в Молдове и владеет самыми большими пасеками. А раньше был простым армянским купцом. Худича князь Штефан пригрел, всячески потакает ему, а вот исконных бояр наших обидел. Иным даже головы снес. Другие от печали сникли. Так случилось с бедным пыркэлабом Албу, которого пришлось мне оплакивать. Тяжкая доля выпала молдавским высокородным боярам и вельможам. Штефан не прощает, не щадит их, хотя ими-то и держалось государство, когда князей сдувало, словно ветром. Слышала я, как вздыхает родовитая знать: покоряемся, мол, ибо князя страшимся, но вздыхаем о прежних временах, когда все было в нашей власти. Так что же скажут наши исконные бояре, услышав, что старший сын конюшего Маноле породнился с пришлым арианцем? Невозможное это дело, сыночек. Я уж велела нане Кире сделать все, что положено. А если не поможет ворожба, так захвачу с собой наговоренные восковые свечи и отправлюсь к иконе пречистой богородицы в Негуренском скиту. Спадет пелена с глаз Симиона, и он сам удивится, как это Марушка могла ему понравиться. Ты-то знаешь ее? Видел когда-нибудь?

— Не видел, маманя, и слышать о ней слышу впервые. Только знаю, что все, что ты говоришь, чистая правда. И зовут-то ее как-то не по-людски — Марушкой!

— Господь с ним, с именем! Давным-давно и у господаря Штефана была зазноба с тем же именем. Была бы девка хоть пригожа — в мать, в боярыню Анку. А то глядишь на нее и только диву даешься. Да что говорить! Все на этом свете удивления достойно. Коли дойдут мои молитвы до пресвятой богородицы и брат твой обретет покой, а ноги мои перестанут ныть, я непременно поеду в Сучаву, посоветоваться кое с кем из старых боярынь. Загляну и на подворье боярина Яцко. А коли тут замешана некая тайна, я уж непременно ее раскрою.

Маленький Ждер рассмеялся: он-то знал, что конюшиха поедет в Сучаву прежде всего, чтобы повидать сыновей.

— Ахти мне, горемычной! — жалобно произнесла конюшиха. — Остаюсь одна с конюшим Маноле, а он все больше тиранит меня. И слышать ничего не желает. Поверишь ли? Сам уже дал согласие Симиону. Раз, мол, люба ему дивчина, пускай сватается. Ха-ха! Внучат ему, вишь, захотелось! Ну, что ты на это скажешь?

Маленький Ждер счел излишним сказать что-либо. Боярыня Илисафта окинула его подозрительным взглядом.

— Уж не томит ли и тебя тайное влечение, сыночек? Откройся скорей, а то задохнешься. Братец твой тоже молчал неделями, так что стала я даже бояться за его жизнь. Тут недолго задохнуться, а то и вовсе помереть. А откроешься, сразу полегчает.

— Что касается меня, то я, благодарение богу, здоров, — рассмеялся Ионуц. — В Нямецкой крепости не видишь женского лица, — хоть с веснушками, хоть без веснушек. Порядки там монашеские…

— А в Сучаве тоже так?

— Не совсем, матушка боярыня. В крепости находится и двор государя. И дозорных смен там больше, так что можно жить в самом городе, а он знаменит своими красавицами. И да будет тебе еще известно, матушка и боярыня, что служить государю можно и в иных местах. Князь может, коли пожелает, послать нас в ратные станы — либо на угрский, либо на ляшский рубеж. Молва ходит о том, что сразу же после свадебного веселья будем готовиться идти ратью в Валахию. Для этого дела, должно быть, и призывает нас государь.

— Слышала, как же, — горестно вздохнула боярыня Илисафта. — Прежде-то у князей порядки были иные: невест своих они искали среди родичей угрского либо польского помазанника. Не сказала бы, что это мне по душе, да так исстари повелось. А тут, видишь ли, понадобилось господарю послать сватов в другую сторону, к татарской царевне.

— Что ты, маманя и именитая конюшиха Илисафта! Она внучка царьградских владык!

— Не думаю. Я слышала, что она из татарок. Иные молдаване, как известно, питают к ним слабость.

Боярыня Илисафта внезапно замолчала, прикусив губу. Затем незаметно плюнула в сторону сына, шепча слова наговора.

— Лишнее сболтнула я. Нечего тебе все знать.

— А я знаю, матушка. Уже не маленький. Дай поцелую тебе руку, Прости уж конюшим любовные прегрешения и дозволь князю взять себе жену, какую он сам пожелает.

— Верно, верно, — смирилась конюшиха. — По нраву она мне или нет — все равно Мангупская царевна уже едет в Молдову. А что ты знаешь о других татарках?

— Знаю, что говорят о конюшем Маноле. Будто родительница моя, которой я не знаю, была татаркой.

— Конюший Маноле твердит, что это неверно. Господи, владыка небесный, — вздохнула и перекрестилась боярыня, — вот они — муки мои мученические, и не легче они креста твоего на Голгофе.

Вытерев слезы, конюшиха Илисафта наконец обрадовалась приезду меньшого своего и, позабыв о ломоте в ногах, побежала за яствами и свежим хлебом. Поставив перед Ионуцем тарелку, она с удовольствием смотрела, как ловко он обгладывает куриную ножку своими белыми и крепкими как сталь зубами.

Расположившись затем на диване, она вернулась к первоначальному разговору.

— Твоя невестка Кандакия тоже в обиде на государя.

Ионуц так н не успел ответить или задать вопрос.

— Знаю, знаю, — продолжала с удовольствием боярыня Илисафта, — тебе хочется узнать, отчего обиделась твоя невестка Кандакия. Вздумалось ей, видишь ли, стать пыркэлабшей. Как только нямецкий пыркэлаб преставился, она тут же стала торопить Кристю ехать в Сучаву: пусть, мол, бьет челом господарю на нямецкое пыркэлабство. Только не пришлось ему ехать в Сучаву. Не успели мы воротиться с похорон, как пошел слух, что в крепости уже объявился новый пыркэлаб. Закручинилась тогда боярыня Кандакия: не видать ей гайдуков на запятках возка, не играть бучумам на крепостных стенах, не толпиться ратникам у подъемного моста при ее въезде с мужем в крепость. Приехала сюда и горько сетовала, что давно жаждет пыркэлабского чина, а вот-де опять ей страдать и терпеть. И стала она возить Кристю по разным боярским сборищам. После кончины пыркэлаба Албу сборища эти участились. Таких страждущих бояр и боярынь, как она, немало. Вот и собираются они, шепчут друг дружке на ухо всякие сплетни про господаря. Мол, слышно стало, что князь собирается идти войной в Валахию. Что ж, давай сообразим. Первой удачей государя была война с Матяшем Корвином, когда он рассеял угрскую рать у Баи. Вторая — в год, когда он вступил в секейские земли и двинул конные полки до самой Сигишоары. Тогда-то и изловил он Петру Арона-водэ и велел снести ему голову. И заныли тогда шеи у всех бояр. Третья удача была ему дарована у Липинцких дубрав, когда татарва в страхе пала ниц перед ним. Что, если после этих трех удач в четвертый раз государю не повезет? Ведь у Раду Валашского какая опора? Турки. А их еще никто не побеждал с самого сотворения мира, ибо турки — это кара, ниспосланная на христианский мир, и поддерживает их сам сатана. И вот иные надеются на четвертое испытание, предстоящее Штефану, и раздумывают, не искать ли им милости у господаря валашского.

К концу ее рассуждений Ионуц уже управился с куриной ножкой.

— Милая моя матушка, конюшиха Илисафта, — промолвил он озабоченно, — за подобные слова слетели головы ворника Исайи и его приспешников. И казначеи могут потерять голову, если не возьмутся за ум. Неужто ты не вразумила боярыню Кандакию? Сборища эти опасны. Промысел божий управляет рукою князя — конюший Маноле и старшина Некифор не раз говорили мне о том. И не людям судить о его победах и славе. Вот увидишь, одолеет он князя Раду и накажет шептунов.

— Господи, сыночек, как же у тебя загорелись глаза! Верно ты говоришь. Я тоже велела боярыне Кандакии поскорее увезти мужа домой. Вот уже двенадцать лет правит наш господарь Штефан. А ведь ученый ляшский поп по знакам зодиака определил, что если он благополучно прокняжит двенадцать лет, то быть ему владетелем Молдовы еще двенадцать лет. А коли пройдет и этот срок, то сидеть ему на престоле еще столько же.

— Я тоже о том слышал.

— Как-то вечером, пожаловал к нам полоумный чернец по имени Стратоник. Это он рассказал нам о зодиачном предсказании. Затем пожелал утолить голод. И покуда ел, все выспрашивал конюшего Маноле о всякой всячине. А конюший — сам знаешь — словно зубр, идет напролом, все крушит перед собою. Взглянул он, насупившись, на монаха и велел ему бросить расспросы, ибо нет в молдавской земле человека, который бы не желал господарю здоровья и победы. А инок смиренно попросил прощения. Только вышел конюший, как он повернулся ко мне и давай выведывать, не думаю ли я по-иному. А я ему и ответила, что надо, мол, позвать сюда конюшего и спросить его еще раз, коли ты, благочестивый инок, недоволен тем, что услышал. Из разговора с ним я поняла, что он бывает на боярских сборищах. Выходит, придурковатый монах умнее, чем мы думаем. Как узнала об этом Кандакия,яжеские енно зрии у тревья амолившиѷде с Маленожий.

хнула боярыня Илисо он расблизКогда всезду меат шииянулась на нтили яившяла, чт, нва Ѱнасчнает, на ушка, коемнѴыры сѽюша помонюшишла уна веѸчилонул ашс