Прочитайте онлайн Братья Ждер | ГЛАВА II Где мы знакомимся с могучими сынами старшины Некифора

Читать книгу Братья Ждер
4116+2053
  • Автор:
  • Перевёл: Михаил Владимирович Фридман
  • Язык: ru

ГЛАВА II

Где мы знакомимся с могучими сынами старшины Некифора

Прежде чем войти в сени малой палаты, князь остановился и, повернув голову, сказал что-то отроку-служителю. Торопливо пробравшись сквозь строй придворных, тот подошел к людям, толпившимся вдоль галереи. Все узнали, что господарь зовет к себе сыновей старшины Кэлимана. Молодые охотники, выпрямившись во весь свой исполинский рост, широкими шагами направились к господарю.

Они были на голову выше всех окружающих. Приблизившись к господарю, они обнажили кудлатые головы. Князь поманил их пальцем, приветливо улыбаясь, что случалось с ним не часто. Некоторые придворные переглянулись, укоризненно покачав головой: вот они, мирские слабости, от коих не свободен и сам владыка Молдовы, хотя он и мнит, что слеплен из другого теста, чем простые люди. Теперь, когда опасность миновала, ему угодно пошутить. А ведь сперва изрядно струхнул: дойти до того места крепостной стены, где обвалилась стена башни, побоялся, а теперь изволит толковать с простыми охотниками. Ишь, расспрашивает — как их звать, поклон посылает старшине Некифору Кэлиману, уведомляет, что намерен, как в былое время, поохотиться в горах на зубров, ибо теперь сентябрь месяц, — а в эту пору зверьми овладевает любовная горячка и они ищут друг друга. Быки с могучим ревом сталкиваются лбами, бьют противника рогами, добиваясь власти над полянами, где пасутся коровы. Рев зубров глубже и страшнее, чем у благородных оленей, которые в это время тоже дерутся за своих подруг.

Сыны Кэлимана отвечали с робостью, подобающей в разговоре с князем. Затем вернулись к крыльцу капитана Петру, между тем как лучинки и немецкие наемники, успокоившись, расходились по своим помещениям. Капитан отправил гонца к пивничеру Андронику уведомить его о благосклонном распоряжении князя. Как только Штефан-водэ со своей свитой скрылся в тени галереи, появилась тощая, высокая и костлявая фигура архимандрита Амфилохие. Он медленно шагал вдоль стен и, казалось, был всецело погружен в свои мысли и далек от сумятицы, происходившей всего лишь четверть часа тому назад. Солнце стояло в зените. Преосвященный остановился, задумчиво перебирая иссохшими пальцами четки, и не увидел у ног своих тени. Повернувшись, он не обнаружил ее и позади себя. Тогда он ощутил легкое беспокойство и подумал, не обретет ли он душевного равновесия среди собравшихся у крыльца капитана Петру. Сначала он колебался, прислушиваясь к перезвону колоколов в Сучаве, извещавшему о том, что опасность миновала. Затем сделал еще несколько шагов. Сквозь черное одеяние проступали острые углы его тощего тела. Лицо, обрамленное клобуком, было цвета старой слоновой кости. Внезапно, словно хромой паук, подстерегавший в тени неосторожную жертву, перед ним появился Стратионик.

Тщедушный монах с некоторых пор бродил по стране, останавливаясь в городах и боярских подворьях. На короткий срок он останавливался и в крепости Сучаве и тогда помогал преподобному Амфилохие Шендре совершать богослужения в часовне. Порой его допускали в трапезную господаря, и князь смеялся, слушая его странные речи.

Подняв локти выше плеч, монах шевелил черными пальцами у глаз, словно собирался впиться когтями в архимандрита. Люди, сидевшие у крыльца, удивленно следили за ним, хотя знали, что ничего дурного он не сделает. В трех шагах от своего пастыря Стратоник опустился на колени и, опершись руками о землю, склонил голову, ожидая благословения. Отец Амфилохие коснулся его четками. Стратоник вздрогнул, вскочил и, схватив руку пастыря, приложился к ней. Со стороны казалось, что он кусает ее, оскалив зубы, на самом же дело он так выражал свою великую радость.

— Благочестивый брат Стратоник, — мягко проговорил архимандрит, — насколько помнится, сегодня тебе поручено было одно дело.

— Святой отец, — ответил монах, — как только выйдут бояре из господаревой трапезной, я последую за ними в город. На крещение внучки великого логофета пожалует и преосвященный владыка митрополит.

— Это известно, брат Стратоник. Однако живут на свете не только бояре, есть еще и боярыни, великие охотницы чесать языки. Если и замолкают они, так только для того, чтобы выслушать советы такого искусного лекаря, как ты, и получить разные травяные настойки, полезные для врачевания, как телесных, так и сердечных недугов. А получив целебные снадобья, они опять развязывают язычки. Все бояре, которые соберутся на праздник… Сколько их?

— В точности не ведаю, владыка. Поди, двадцать с лишним бородачей.

— Все эти двадцать бояр вместе, благочестивый брат Стратоник, скажут меньше, чем одна достойная боярыня.

— Это уж беспременно, владыка. Будучи лишена бороды, женщина взамен получила от творца небесного длинный язык. Так что благослови, отче.

Взглянув на то место, где только что стоял чернец, архимандрит никого не увидел. Кривобокая тень Стратоника скользила вдоль стен к большим крепостным воротам.

Отец Амфилохие закрыл на мгновение глаза и вздохнул, перебирая четки. Затем, глядя под ноги, словно он что-то обронил и ищет потерянное, архимандрит подошел к людям, собравшимся у крыльца немецкого капитана.

Хотя по отцу капитан Петру принадлежал к племени чужеземцев, приютившихся в Котнаре, он оказался добрым молдаванином и верным служителем господаря Штефана. От матери-молдаванки он унаследовал дар слова. А от покойного отца, немца Хэрмана, — тайну нового оружия. Молдавские бояре, особенно старые, косо посматривали на него, — они признавали только саблю и копье, единственное оружие, достойное храбреца. Даже лук казался им вероломным оружием, ибо стреляет издали. А вот с некоторых пор выдумали люди немногим доступное искусство стрелять порохом из больших бронзовых пушек, которые оглушительно рявкают и бьют каменными и чугунными ядрами. Капитан Петру знаком с этой чертовщиной. Он-то и подговорил князя Штефана привезти мастеров литейщиков из Гданьской крепости. Затем господарь позволил поставить по углам крепости по две пушки, и еще одну на наворотной башне — всего девять. А как знать, к лицу ли православным христианам пользоваться оружием, которое дает силы слабым против храбрых? Государь Штефан говорит, что любое творение человеческого разума — дар божий, ибо сам разум человека — от бога, и любое его творение служит истине, то есть Христову закону. Ну, а раз господарь так говорит, боярам остается склонить головы и молчать, хоть они и не убеждены, что он прав.

Онлайн библиотека litra.info

Только кое-кто из молодых бояр, удостоенных особого благоволения князя, одобрил эту выдумку. Что же до стариков, так они признают только то, что велось еще при дедах, и всякие новшества почитают вредными и принимают их лишь по принуждению. Велико было удивленно бояр, когда они узнали, что преподобный Амфилохие Шендря поддерживает затею немца. Но безрассудство его зашло еще дальше: архимандрит привел немца в лоно православной церкви. Тут тоже не обошлось без странных и даже противных закону вещей. Отец Хэрмана отвез сына на восьмой день после рождения в костел, имевшийся в Котнаре, чтобы католические попы полили голову младенца святой водой из стеклянной кружки. Это у них называется крещением. А Смаранда Урсаке, мать новорожденного, осталась дома оплакивать потерю своего первенца. Долго плакал она и наконец уснула. Хэрман-старший, вернувшись из Котнара, приложил к ее груди новорожденного. Младенец стал сосать грудь, а женщине в это время привиделось во сне, будто вокруг шеи у нее обвился черный дракон. Поведала она о своем сне благочестивым жительницам в Хырлэу, откуда была родом, и собрание повитух и кумушек постановило принести тайно младенца в храм святого Дмитрия и там крестить его по правилам истинной веры, — что и было сделано. Смаранда Урсаке успокоилась и перестала видеть страшные сны.

А младенец ходил в капище католиков и лишь много поздней узнал тайну своего крещения.

Преосвященный Амфилохие привел его в лоно православия, а старые бояре меж тем качали бородами и воротили носы. Архимандрит же глядел на них кротко и ласково благословлял, не сердись на их слова, тем более что говорились они тайно.

В день усекновения главы Иоанна Предтечи архимандрит соблюдал строгий пост. По монашескому обету, данному им в царьградской патриархии, преосвященному Амфилохие полагалось два раза в неделю есть только овощи, и то единожды в день. Три дня в неделю он позволял себе есть хлеб и пить по глотку вина, утром и на заходе солнца. А среда и пятница были днями полного поста, тогда он ничего не ел. Тощее тело его светилось светом духовным, особенно глаза и высокий лоб. На висках просвечивали голубые жилки, по которым некий добрый врачеватель и искусный звездочет, узнав, что архимандрит рожден под знаком созвездия Весов, сентября 14-го дня, когда звезда Юпитер особенно ярко горит в утреннем небе, предсказал ему великие победы духа, что и подтвердилось многими деяниями преподобного. А так как было известно, что господарь Штефан родился при тех же небесных знаках, но на семь лет позднее, то сей звездочет предрек ему великие ратные победы. Этим же совпадением объяснил он то, что отец Амфилохие стал ближайшим тайным советником государя. Бородачи бояре были и этим недовольны.

Благочестивый Амфилохие Шендря, все так же рассеянно глядя перед собой, дошел до крылечка, у которого беседовали люди и где стояли теперь и сыны Некифора Кэлимана. Разговоры смолкли. Все поклонились ему. Архимандрит, заметив капитана, дружески улыбнулся ему. Лишь после этого он, казалось, совсем очнулся. Сыновья старшины подошли к нему и приложились к его руке, державшей янтарные четки.

— Это вы — новые государевы ловчие?

— Мы, святой отец, — ответил один из великанов.

Тут вмешался в разговор сербский монах, с трудом отодвинувшись от резного столба, к которому привалился.

— Надлежит вам, молодые охотники… — громко начал он.

Преосвященный Амфилохие резко повернулся и пристально посмотрел на него.

— Что им надлежит, брат Тимофтей? — кротко вздохнул он.

Смутившись от пристального взгляда его серых глаз со стальным блеском, монах внезапно запнулся.

— Я хотел, владыка…

— Что ты хотел, брат мой?

— Я хотел…

— Ну, что ты хотел, благочестивый брат мой?

— Первым делом, святой владыка, я смиренно молю опрощении. Перед лицом господа и сих братьев во Христе молю простить мне грех, в коем я опять погряз. Я ел мясо в святой день, когда монаху надлежит поститься. Я хотел поправить этих невежественных хлопцев, кои не знают, что архимандрита не величают только святым отцом. Узнайте же, неучи, — сказал он сурово, повернувшись к охотникам, — как положено обращаться к преподобному отцу архимандриту.

Великаны с удивлением и робостью уставились на него. Архимандрит сделал легкий знак рукой, и отец Тимофтей тут же прикрыл рот ладонью, остановив поток рвущихся с языка слов, и отступил подальше от глаз владыки своего, спрятавшись за спины остальных. Рядом с капитаном Петру стояло шестеро сотников и среди них усатый Атанасий Албанец. Здесь же был и пивничер Андроник, пожелавший услышать подробности о распоряжении господаря. Как только благочестивый Тимофтей отошел, Андроник встал на его место. То был человек могучей стати, с круглыми пунцовыми щеками, по цвету напоминавшими вареных раков.

Амфилохие Шендря улыбнулся охотникам, внимательно оглядывая их с ног до головы.

— Насколько я понимаю, вы сыновья старшины Некифора.

— Верно, преподобный и святой отец, — ответил на этот раз второй, тот, что говорил густым басом.

— Как же звать-то вас? До сих пор я вас не видел. Наш друг Некифор Кэлиман ни разу и словом не обмолвился, что у него такие сыны, ни разу не привел их ко двору.

— Так что, святой отец архимандрит, ответил обладатель густого баса, — нас было дома у родителя шестеро сынов. Мы двое — старшие; остальные, значит, появились на свет уже после нас. Оттого-то нас еще в малолетстве определили к овечьим отарам в горах. Пасли мы овец и присматривали за чабанами. Ходили мы с отарами от горы Рарэу до Кэлимана, где наша вотчина, и до самой Чахлэу-горы. И с разбойниками пришлось иметь дело, и от волков да медведей отбиваться. Много лет служили мы в горах, покуда не выросли младшие. И тогда отец повелел нам спуститься в долину, а вместо нас в горы поднялись четверо младших. И как мы холостые и уже стукнуло нам по тридцать пять, приспело время обзаводиться нам женами да сынами. Сам старшина тоже в эти годы женился. И еще определили нас в государевы охотники, и несем мы службу в Нямецкой твердыне.

— Все это я отлично уразумел, — улыбнулся Амфилохие Шендря, — остается только одно: чтобы вы еще назвали себя.

— Так что, святой отец архимандрит, меня звать Онофреем, а вот брата моего — Самойлэ.

— Чему смеешься? — спросил монах, пристально оглядывал его.

— Да вот дела, вишь, у нас такие… — нерешительно ответил Онофрей.

Самойлэ тоже широко улыбался, показывал все свои белые зубы. Оба брата были в теплых зипунах из толстого домотканого сукна и в дымчато-серых смушковых шайках. У обоих стан был стянут ременным поясом, а на боку висел длинный кинжал в ножнах. Обуты братья были в сапоги, в знак того, что они не простые крестьяне. Оба молодца были ширококостны, чернобровы, загорелы, с пышными усами каштанового цвета. По временам они сжимали огромные руки в увесистые кулаки, на которые архимандрит восхищенно посматривал. Онофрей был немного толще и шире в плечах, чем Самойлэ.

— Что ж, коли у вас свои тайны, я молчу, — продолжал все так же благосклонно монах. — Мне не нужны чужие тайны.

— Да тут нет никакой тайны, — вмешался Самойлэ.

— Ну и ладно. Что говорил вам государь? Доволен ли он вашей дичью и рыбой?

— Доволен, особливо рыбой. Мы хариусов вечор изловили в нашем озере. Государь обещался подарить нам княжеские серебряные метки с гербом его светлости, какие есть у нашего отца, да еще кое у кого, с кем мы вместе охотимся.

— И это хорошо. А о чем еще расспрашивал вас господарь?

На этот раз заговорил Онофрей, обладатель густого баса.

— Государь спросил, не оробели ли мы, когда земля затряслась.

— И что же вы ответили государю?

— А мы ответили, что не оробели. Известно ведь, святой отец, что дни наши в руках божьих, и конец заранее записан, так что бояться нечего. Будь оно суждено, чтобы крепость рухнула на нас, так рухнула бы, и все. Благодарение господу — не рухнула. Значит, не очень сильно ударила хвостом.

— Кто?

— Не очень крепко плеснула хвостом та самая рыбина, на которой держится земля. Как сказывают древние люди, по той самой бескрайней воде, что зовется морем, плывет большая рыбина, которой с самого сотворении мира указано носить под солнцем землю. Изредка и той рыбине нужно выспаться, а как заснет, то набирается у нее вода в ноздри, и рыба чихает. А чихнув, просыпается и бьет хвостом, — раз, а потом еще. Вот и сегодня земля дважды затряслась.

Тут вмешался и капитан Петру:

— Плохо, когда слишком много воды.

— Верно, верно, — кивнул Шендря, — оттого господь и создал виноградную лозу и благословил сок плодов ее.

Отец Тимофтей, прячась за спину других, смиренно заговорил:

— Когда настанет мой час ответить за все прегрешения, господь поставит меня вместо рыбы-кита, чтобы не попадало мне в рот ничего, кроме воды.

— Притом соленой, — заметил архимандрит.

Благочестивый Тимофтей смеялся, но глаза его были полны слез. Сыновья Кэлимана смотрели на него с изумлением.

— Мысль, ниспосланная нашему возлюбленному брату во Христе, — его единственная кара, — продолжал словно про себя Амфилохие. Затем он поднял печальный взор на Хэрмана. — Я говорил тебе однажды, капитан Петру, что был некогда греческий философ по имени Пифагор. И он учил он нас распознавать на Луне тень Земли. Называется это затмением и означает суетность ересей. Любезные друзья мои, вы опять смеетесь? Уж не настало ли время открыть вашу тайну?

— Есть у нас приятель, молодой боярин, — начал Самойлэ Кэлиман, — и дал он нам прозвища. Мы с ним часто охотимся вместе. Свет не видывал более искусного ловца. До того ловок, в схватке даже нам при всей нашей силе не одолеть его. Так что, отправляясь добывать вепря, мы берем с собой на подмогу его и слугу его — татарина по имени Георге. Да еще гончую суку. Голос у нее — что твой колокол: слыхать в самом дальнем овраге. Как только загоним вепря в теснину, мы, по своему обычаю, наставляем на него рогатины — длинные и толстые, с обожженным острием. Кинется зверь — мы и проткнем ему грудь рогатинами. А у нашего приятеля другая повадка. Держит в руке тоненькую, как тростинка, пику, да так ловко кидает ее, что попадает зверю под лопатку — прямо в сердце.

— То сынок конюшего Маноле, — пояснил тихим голосом капитан Хэрман.

Архимандрит внимательно слушал.

— Так вы служите под рукой Ионуца Черного? Сумасброд этот все еще находится в Нямецкой крепости? Верно, государь соизволил услать его туда, покуда не образумится. Скажите, он в добром здравии?

— Да что тут скажешь, святой отец? — ответил Онофрей. — Парень пригожий, из себя видный. И когда он нами, так мы вроде сильнее делаемся — никого на свете не боимся. И уж до чего весело с ним, когда он начнет куролесить! Так вот он все глядел на нас, глядел, примеривался — да и прозвал меня Круши-Камень, а братца моего Самойлэ — Ломай-Дерево. Есть такая сказка про этих двух молдаван, как отправились они с Фэт-Фрумосом в дальнее царство. «Настанет час, — говорит Ионуц Черный, когда мы тоже отправимся совершать подвиги». А мы сидим у костра, слушаем и смеемся. Уж до чего занятно говорит — и вина не надо!..

— Вы же говорили, что служите в Нямецкой крепости. Когда же вам веселиться у костра да гоняться за дичью?

— А вот же успеваем, отец архимандрит. Видно, не все знают нашу службу в крепости. И коли ты, святой отец, будучи занят другими делами, тоже не знаешь, так я тебе объясню. Три недели служим. Стоим в дозоре у больших ворот и на наворотной башне. Когда приезжает наш пыркэлаб, поднимаем знамя. Когда пыркэлаб уезжает по своим делам, спускаем знамя. Ночью поднимаем мост и опускаем колючую решетку. При восходе солнца трубачи трубят, и мы опускаем мост. Следим, чтобы вода не убывала. А в июле чистим тот колодец, что в самой середке крепости. И опять же следим, чтобы в амбаре было пшена на три месяца для ратников, которых всего две сотни. Отслужим три недели на стенах и получаем свободную неделю. Вот тогда-то мы и ходим с нашим приятелем на охоту. У него тоже есть прозвище, старик наш придумал. Только парень не любит, когда его так называют, так что мы остерегаемся. А случится, натворит он что-нибудь и нам это не по душе, тогда я вот так гляжу на Самойлэ, и он сразу догадывается, что я хочу сказать.

— Что же ты хочешь сказать?

— А хочет он сказать, — вмешался Самойлэ, — что Ионуц еще жеребчик, как прозвал его наш батька. Значит, еще не отучился беззаботно резвиться. Правда, теперь ему уже не до шалостей. О чем-то все думает, вздыхает. Говорит, опостылело ему заточение.

— Да погоди ж ты, Ломай-Дерево! — рассмеялся Онофрей. — Дай мне досказать отцу архимандриту. Как пройдет эта свободная неделя, мы несем службу еще и за стенами крепости, — то у моста через Молдову-реку, то у государева ямского стана, а то — когда надо, выводим крестьян на гужевую повинность или собирать коней для рати. В других местах с этой работой справляются простые рэзеши. А вокруг крепости на расстоянии двух почтовых перегонов делаем это мы, охотники. И коли хочешь знать, святой отец, то мы приставлены еще и ловить воров в этом краю. Только родитель наш говорит, что лихие люди перевелись с той поры, как установилась в молдавской земле власть Штефана-водэ. Так что особенно утруждать себя с поимкой воров нам не приходится. И когда настает свободная неделя, так мы иной раз и веселимся с конюшонком Ионуцем. Только это бывает редко; у его милости Ионуца, помимо всего прочего, есть еще одна работенка. Велено ему государем являться каждую пятницу в святую Нямецкую обитель исповедоваться брату своему отцу Никодиму. А в свободные недели он должен жить у отца Никодима три дня — пятницу, субботу и воскресенье — и учиться грамоте. Трудное это и неприятное для охотников дело, по нашему разумению. Грамота нужна попам да монахам. А нам она на что? Нам положено другое. Вот и видим мы, что мутнеют глаза конюшонка Ионуца Черного. И тогда он ходит по крепости, сам с собой разговаривает и пишет углем на стенах.

Слушая рассказ Онофрея, отец архимандрит благосклонно кивал головой и незаметно отходил по направлению к княжескому дворцу, уводя за собой обоих охотников. Люди, собравшиеся у крыльца капитана Петру, остались позади.

— Ступайте за мной, — приказал преподобный.

Самойлэ и Онофрей робко вошли в полутемные сени, а затем в келью; лучи солнца едва пробивались сквозь оконную решетку, освещая в углу иконостас, перед которым теплилась лампадка. Среди икон великомучеников выделилось изображение распятого Христа. Нямецкие охотники потупились и, сняв шапки, торопливо перекрестились. Оглянувшись, они увидели нишу с полками, а на них — толстые книги в тяжелых переплетах и свитки бумаг. Был еще в келье столик, низкий стул и узкая постель, слишком короткая для его преподобия.

— Мне понравился ваш рассказ, — проговорил отец архимандрит, опускаясь на стул и глядя на сыновей Кэлимана, стоявших перед ним. — Как вы думаете, лучше в крепости порядки с той поры, как государь назначил нового пыркэлаба?

— Да что тут скажешь? — ответил с сомнением Самойлэ Кэлиман. — Служили мы и под рукой покойного пыркэлаба Албу, да недолго. Нам больше по нраву молодой боярин. Каждый день, когда трубит трубач и поднимается знамя, его милость напоминает нам, что мы на службе у государя Штефана-водэ. А государь Штефан-водэ, говорит наш новый пыркэлаб, связан сыновним долгом и клятвенным обещанием вызволить Царьград из рук нехристей. Так что, выходит, прав Ионуц Черный, когда говорит, что пробьет час, и мы пойдем в то самое черное царство.

— Прав, — вздохнул архимандрит, задумчиво глядя на них.

Долго стояло молчание: горцам чудилось, что серые стены душат их. Мягко ступая, они отошли к двери.

— Погодите, — приказал им монах.

Они остановились, охваченные какой-то смутной тревогой, и отвели глаза от острого взгляда, сверлившего их.

— Вы вот говорили сейчас, что знаете наши горы, долины, вершины и тропки.

Онофрей шагнул к монаху.

— Знаем, святой отец, Пятнадцать лет мы жили в той глуши по соседству с лесными тварями.

— Ходили ли вы со стадами старшины до горы Кэлиман?.

— А как же? И поднялись там на гору, где есть древняя пещера. Положили туда по приказу отца хлеб и воду, постояли и помолились. Старик наш говорил, что в этом месте — древняя могила.

— А он говорил вам, кто лежит в этой древней могиле?

— Не говорил. Он и сам не знает.

— Были вы и на горе Чахлэу?

— Были, святой отец.

— Знаете ли вы все тропки, ведущие к вершине Панагии?

— Знаем семь тропок, про которые ведают все чабаны. А как-то раз отец повел нас по дорого, которую никто не знает. Остановились мы перед глубоким оврагом. Старик положил в том месте зарезанную овцу и два мешка пшена, потом велел Самойлэ трижды протрубить в бучум — два раза протяжно и один раз коротко. Мы поняли, что там живет отшельник. И по другим местом ходили мы со стадами. Отец иногда приходил к нашим загонам.

— А смогли бы вы найти эту восьмую тропку, неведомую другим?

— Не знаем, отче. С тех пор прошло немало времени. Мы сразу же и забыли обо всем, — ведь у нас свои дела, недосуг искать пещеры отшельников. А вот теперь, когда ты проник своим взором в глубь души моей, где хранится все забытое, я об этом вспомнил. Только тропку ту навряд ли отыщу.

— А я тебе говорю, что стоит вернуться в горы, — сразу вспомнишь.

— А зачем туда возвращаться? Там с отарами ходят теперь наши младшие братья.

— Повелит государь, так вернетесь.

— Коли будет на то повеление государя, то, понятное дело, вернемся, — выдавил с трудом Самойлэ.

Онофрей в страхе проглотил готовый сорваться с языка ответ и не проронил ни звука. При всей мягкости, с которой говорил архимандрит, в его голосе слышалась угроза.

Повернувшись к столу, монах взял лист бумаги, обмакнул перо в чернила и начертал какие-то знаки. Охотники, округлив глаза, неотрывно смотрели на них. Архимандрит сложил бумагу, протянул к огоньку лампады палочку красного воску и скрепил им края. Сняв с безымянного пальца левой руки перстень, он приложил печатку к воску.

— Онофрей и Самойлэ, — проговорил он, глядя поочередно на охотников, — вручаю вам эту грамоту. Передайте ее завтра в руки его милости пыркэлаба Луки Арборе в Нямецкой государевой крепости. И помните, что в ней начертано повеление нашего государя князя Штефана. Да благословит вас господь. Целуйте руку и отправляйтесь.