Прочитайте онлайн Братья Ждер | ГЛАВА XVII Где и каким образом обнаружили старшие Ждеры своего младшего, и что они там сообща совершили

Читать книгу Братья Ждер
4116+2037
  • Автор:
  • Перевёл: Михаил Владимирович Фридман
  • Язык: ru

ГЛАВА XVII

Где и каким образом обнаружили старшие Ждеры своего младшего, и что они там сообща совершили

Конюший Маноле Ждер и его спутники сперва пустились по дороге к Штефэнешть, затем поскакали на юг вдоль прутского берега. Отряд состоял из шестерых господ и пяти слуг. Купец Дэмиан и иеромонах Никодим не имели свиты, а все же на каждом привале приходили добрые христиане поглазеть на боярина в клобуке, но при сабле и поклониться ему. Дэмиан же легко находил себе услужливых помощников, ибо то и дело позванивал гривнами с королевским орлом, от которых жаждал поскорее освободиться.

Два дня стояла пасмурная погода. На третий день осеннее солнце засияло над пустынными рощами и спаленными нивами.

На трех государевых ямских станах они переменили коней. Служители расстегивали подпруги и опускали на землю седла со всей поклажей, а ямские работники отправлялись в овраги за свежими конями. Эти кони встречаются только в Прутской долине. Вид у них весьма необычный: шерсть густая, ноги короткие, голова крупная, и потому они кажутся низкорослыми. Легко переносят голод; зимою в метель могут спокойно стоять без укрытия: идут под седлом быстрой рысью и только изредка сворачивают к Пруту, ибо пьют они много и с удовольствием. Копыта у них широкие, приспособленные к топям, и ржут они чуть слышно, дабы не учуяли их волки, затаившиеся в прибрежных рощах и камышах. Казначей Кристя поглядывал на этих лошадок недоверчиво, с презрением и решительно отказывался брать тех, у кого в хвосте торчали репейники.

Южнее города Фэлчиу преследователи Маленького Ждера свернули к Кагулу и приблизились к большим озерам. Обогнув озеро Катлабух, они помчались дальше, вдыхая соленые запахи моря, которые приносил ветер.

На пятый день, в субботу, вдали, за гладью дунайских вод показалась Килийская крепость.

Дорога вилась по пустынным полям, заросшим степным дурнопьяном, на кисточках которого блестели нити паутины, именуемой местными жителями «покровом усопших». Вокруг, сколько хватал глаз, не видно было ни одного селения; это была земля, опустошаемая то половодьем, то войнами. В стороне от дороги тяжело взлетела стая дроф. Направив полет свой в сторону заходившего солнца, птицы затем повернули к северу и растаяли в сизом мареве.

— Сегодня тут никто не проезжал, — заметил конюший Симион.

В этих местах мало пользовались сухопутными дорогами. Торговый путь к Килии из города Галаца шел по воде. Обратно суда возвращались либо под парусом, либо на бечеве.

Трудно было сказать, вспугнул ли Ионуц вчера или позавчера эту же стаю дроф. Возможно, конь его мчался и по иным местам. Беглец мог выйти к реке другим путем, а может быть, поплыл с рыбаками к островам.

Всадники, ехавшие гуськом, перебрасывались различными предположениями, неотрывно глядя на зубчатую громаду крепости, возведенную из кирпича и камня. Она медленно вырастала перед ними в косых лучах солнца. Когда же крепость полностью открылась взгляду и ее отразила река, багровая в лучах заката, вдали, выгибаясь дугой, сверкнула морская ширь.

Там, где проходило основное русло Дуная, густо чернели заросли ивняка на старых, неподвижных и новых, плавучих островах. Этот разветвленный на протоки рукав, названный древними греками Ликостоп, то есть Волчьей пастью, беспрестанно отвоевывал у моря новые и новые полосы дна, нагромождая на них с годами пласты ила, множа число зеленых рощ и пресных озер. Теперь к крепости корабли подходили по каналам. За пять лет на перешейке между пустынными морскими просторами и бойницами крепости буйно разрослись ивы; в их листве весною куковали кукушки.

По берегам старого русла виднелись дубовые рощицы. Широкий речной поток омывал молдавский берег, где разбросаны были рыбачьи хижины и склады для рыбы.

На другом берегу стояла крепость, охранявшая устье рукава.

За этим укрепленным местом, защищаемым войсками и пушками, тянулась другая протока, огибавшая другой остров. Там начиналось царство язычников. Вода там чернела под сенью леса. Над вершинами дубов вставали столбы дыма от чужих очагов. И название места звучало чуждо: Орманлы-гьол. Там стояла глинобитная малая крепость с янычарском стражей Мехмет-султана.

Выше по течению среди мелких островов, на которых властвовал лишь бог да лесные звери, скользили уносимые ветром плавучие островки. Они останавливались то тут, то там, словно искали мирной гавани в потаенных заводях реки. Воды Дуная растекались по протокам, терялись в камышовых зарослях и после многоверстных заворотов возвращались к главному руслу. В глубинах было царство рыб, входивших в пору весенних разливов на нерест в тихие, прогретые лучами солнца лиманы, дабы дать жизнь бесчисленным легионам новых поколений. А выше, в вечно изменчивом мире рощ и густых камышей, было царство пернатых, слетавшихся сюда на привал со всего мира.

Всадники спешились у вырытых в прибрежном овраге землянок малой крепостной заставы. Купец Дэмиан выступил вперед и протянул сотнику государеву грамоту. Ознакомившись с ее содержанием и осмотрев красную восковую печать, воины поклонились и поспешили спустить на воду плоскодонный баркас, дабы не чинить задержки государевым посланцам. Погрузив честных бояр с конями и служителями в баркас, они поплевали на ладони и взялись за весла. Был час, когда человек здесь особенно ощущает свое одиночество. Но высоко в небо быстро проносились поднявшиеся из оголенных рощ станицы диких уток. А над ними раздавались крики диких гусей. Проводив их глазами, путники стали следить за величественным полетом стаи белых пеликанов, взмывших в небесную высь и опустившихся затем, словно снежные хлопья, недалеко от того места, где на крепостной башне реяло голубое господарево знамя. На развевавшемся по ветру знамени Штефана-водэ была вышита золотыми нитями голова зубра.

Казалось, воины на стенах тоже следили, опершись на свои копья и чеканы, за высоким полетом пеликанов. Дозорный у ворот затрубил лишь тогда, когда плоскодонка пристала к берегу. Старый конюший сел в седло, медленным шагом проехал вперед и остановился у рва. Из бойницы над воротами на него внимательно смотрел воин, но выражение его лица было отнюдь не враждебно. Очевидно, он узнал по одеянию господарских сановников.

Старый конюший поднял правую руку в знак того, что хочет говорить. Служитель крикнул ему сверху:

— Если дело государево, наш пыркэлаб велел впустить вас без промедления.

— Мы едем из Сучавы, — ответил конюший. — Я Маноле Черный Тимишский. У нас господарева грамота.

— Знаем, — сказал с улыбкой воин и склонил голову.

По его приказу мост опустили, звеня цепями, и ворота открылись. Конюший Маноле, немного удивленный, но гордый такой встречей, переехал через мост, за ним последовали его спутники.

Воин спустился со стены и потребовал грамоту. Купец Дэмиан протянул ее. Воин рассмеялся.

— Звать меня Дима Ворунтару, — пояснил он, — вот уж два месяца, как стою тут приставом у ворот — за этот срок я лишь позавчера видел лицо земляка. А сегодня вижу во второй раз. Приложусь сперва к печати господаря нашего, а затем попрошу вас поделиться новостями со всего света. Пыркэлаб Гоян просил долго не лишать его вашего общества. В покоях ждет угощение; каждый вечер мы стараемся скрасить как-нибудь наше одиночество.

От такой благосклонной встречи в первый же час прибытия путники почти позабыли про дорожную усталость. Одно было непонятно. Получалось так, будто их ждали. Но ведь никто не опережал их в пути. А если речь идет о тех, кто прибыл сюда два дня тому назад, то как же могли они знать, кто едет следом?

— Неужто это Ионуц? — спрашивал конюший старшину Некифора. — И хватило у него дерзости явиться в крепость? Зачем ему было лезть в ловушку, когда он должен был искать уединения, чтобы беспрепятственно перейти на турецкую сторону ради своего безумства? И все же лишь он один мог догадаться, что за ним будет погоня. А коли это он, то и слава богу, — продолжал старый конюший. — Значит, найдем его тут. Придется, конечно, побранить его за наши напрасные труды, да только не очень…

Второй конюший Симион был менее удивлен.

— Мне кажется, отец, что здешние воины рады любой христианской душе, оттого и сидят до вечера, уставив яствами стол, дожидаясь гостей. Мальчику здесь нечего было делать. Едва достигнув берега, он сразу же перебрался тайком на остров, на котором мы видели столбы дыма. А ежели не перебрался, так надо поставить стражу и перехватить его, когда захочет перейти. Иного места для переправы, кроме как близ рыбачьих хижин и складов, нет. А перейти он может только в ночное время. Но если он успел переправиться, то дело наше куда труднее. Тут нет открытых мест — его не увидишь. И тут не город — не скроешься в толпе. Тут крепость, и одному человеку не окружить ее. Либо он отсиживается в камышах среди зверей и пухнет от голода, либо выйдет из зарослей, и тогда первый же нехристь хватит его ятаганом по голове.

— А я думаю, второй конюший, — хмуро молвил старик, — что не для того скакал ты сюда со мной, чтобы терзать мою душу такими словами. Попросим лучше этого достойного пристава, пусть ведет нас к пыркэлабу.

Путники оставили на попечение слуг коней и оружие и поспешили к тому самому столу, о котором шла речь.

— Самое мудрое дело — сперва откушать, — заметил Дэмиан своему отцу. — После ужина и заботы покажутся менее тяжкими.

Его милость Гоян Албу встретил посланцев князя с непокрытой головой, в дорогом наряде и в цепи из золотых колец.

— Давно я знаю честного конюшего Маноле, — проговорил он, склонив седую голову. — Особливо по делам его в ту пору, когда господин наш был в Валахии. Не понимаю только, отчего он не живет при дворе, а уединился в подгорье.

— Уединился опять же для того, чтобы служить государю, — улыбнулся конюший. — Ты, честной пыркэлаб, уединился в другой пустыне за тем же.

— И то правда, — вздохнул пыркэлаб. — Только в нашей пустыне не пахнет еловым лапником. И поблизости живет Сулейман-бей. Порой такой падалью несет с той стороны, что с души воротит: еда в горло не лезет. Хорошо еще, что сегодня ветер дует с моря.

В палате, где накрыт был стол, собрались бояре — помощники пыркэлаба. Четверо из них имели под своей рукой четыре башни крепости, а пятый — Дима Ворунтару, — был хозяином ворот.

Отца Агапие, исполнявшего церковные службы в часовне, не оказалось на месте. Пришлось преподобному Никодиму благословить изобильную трапезу, состоявшую из рыбных блюд.

Пыркэлаб велел чашнику сперва налить сладкого греческого вина, затем учтиво обратился к гостям:

— Не взыщите, гости дорогие, за нашу бедность. Ничего мы не можем предложить вам, кроме белуги, осетров да севрюги. Этой постылой пищей мы сыты по горло. А вот этого двадцатисемифунтового карпа стольник прислал лишь затем, чтобы вы поглядели на него. Знаю, он вам не понравится. До чего же мы истосковались по куску брынзы да по нямецким рябчикам…

Лишь после этих слов конюший Маноле и старшина Кэлиман откинули всякое сомнение и дружески взглянули на пыркэлаба. Да и сами яства немало тому содействовали: взор боярина Маноле окончательно смягчился.

Обняв за плечи второго конюшего Симиона, старик подвел его к пыркэлабу.

— Боярин Гоян, — мягко спросил он, — хотелось бы нам — мне и сыну моему Симиону, узнать, уведомили ли тебя о нашем прибытии. И где те люди, которые сделали это?

Пыркэлаб Гоян ответил недоуменным взглядом.

— А я — то полагал, честной конюший, что о деле этом следовало бы поговорить в более тесном кругу. Я ждал конца ужина, чтобы перейти в мою тайную камору.

— Твой ответ меня крайне удивляет. Никто не мог знать о нашем прибытии.

— И все же о нем известили меня, и сделал это никто иной, как сын твоей милости. И была у него на руках господарева грамота. Я сам прочел и ощупал ее. То был, несомненно, сын твоей милости, ибо звали его Ионуцем, по прозвищу «Черный». И была у него на лице та самая метка, которую я вижу и у тебя, и у других твоих сыновей.

— В жизни не был так удивлен, — шепнул конюший и, широко раскрыв глаза, стал ждать продолжения рассказа. — Зачем понадобилось этому несмышленышу известить тебя о нашем прибытии? — спохватился он тут же. — И где он, непутевый? Уж не посадил ли ты его под замок, честной пыркэлаб? Коли так, то ты разумно поступил.

— Я бы сказал, конюший Маноле, — обиженно возразил пыркэлаб, — что не пристало седовласым людям так шутить. Если бы не было доподлинно известно, зачем пожаловал сын твоей милости Ионуц, то и нас тут не было бы. Он учтиво вошел в крепость со своим служителем. Предстал предо мной, поцеловал мне руку. И поведал, что за ним через два дня придет отряд. «А коли не придет отряд, значит, приняты другие решения, — добавил он, — и я вряд ли ворочусь из того места, куда еду. А ежели явятся воины и с ними прибудут мой родитель и мои братья, тогда надеюсь остаться живым и невредимым». Я попросил его говорить яснее, а он сказал, что это тайна и что он связан клятвой. Но он едет по государеву делу, и чтоб я ему верил. Что бы он ни совершил, я не должен удивляться, ибо так ему велено поступать. Может, теперь я узнаю, что за тайные дела совершаются без моего ведома и что вам надобно выведать. А коли и вы связаны клятвой, тогда не говорите ничего. Но если можно говорить, не оставляйте меня в неведении. Как только завечерело, ваш сын исчез — не то вознесся в небеса, не то сквозь землю провалился. Больше я его не видел. Конь и одежда его здесь, они оставлены на попечение моих слуг.

Конюший Маноле осушил чашу сладкого вина, глаза его затуманились.

— Честной боярин, — начал он, — не могу я да и не следует скрывать что-либо от твоей милости. Знай же, что сын наш в бегах и мы едем искать его.

— Понимаю, — кивнул с улыбкой пыркэлаб. — Сей беглец, теперь, возможно, в плену у турок. А ваши милости едут искать его и вызволить.

— Именно так.

— Понимаю, понимаю, как нельзя лучше. Это греческое вино хоть и крепкое, а проясняет мысль. Ни слова больше. Можешь на этом остановиться. Бывалому человеку нетрудно понять: тут дело пахнет большой политикой. Нам нужно, чтобы мир узнал о кровавых деяниях измаильтян, живущих у нас под боком. Они не только грабят, жгут и убивают, но даже малых детей не щадят. И вот с другого конца страны с опасностью для жизни едут родители на выручку кровных своих. А морские купцы разнесут об этом весть повсюду — до королей и кесарей, и даже до римского папы она дойдет. Видно, опять надо римскому архипастырю призвать всех князей и царей помочь братьям во Христе. И снова подымутся рати против язычников, как то было однажды при блаженной памяти Янку-водэ Трансильванском .

Старый Маноле опешил. Теперь уже было невозможно рассказать пыркэлабу о своем маленьком и столь незначительном деле. На помощь к нему — не словами, а острым взглядом — поспешил купец Дэмиан, советуя подтвердить слова горячего собеседника. Казначей Кристя также почел нужным добавить, что он с самого начала был сторонником меча.

— Войну следует начать, не медля ни минуты! — заключил он, стукнув кулаком по столу.

— Я умываю руки, — смеялся пыркэлаб, поднимая чашу и призывая старого конюшего не отставать от него. — Знать не знаю, ведать ничего не ведаю. Мы с господарем нашим умываем руки и знать ничего не хотим. Конечно, потом выкажем свое удивление таким оборотом дела, в котором повинны один измаильтяне, и разошлем грамоты князьям и королям. Вполне возможно, что вслед за этим крепостца Сулейман-бея будет разрушена, а сераль его сожжен. Но мы тут ни при чем. Купцы в крепости засвидетельствуют, что ратники мои не сходили со стен. Если я помогу вам тайком, никто о том не узнает. Уберем сию мерзость отсюда, и не будет нас с души воротить, когда задувает ветер со стороны Орманлы-гьол. Оно конечно: поднимется крик, полетят грамоты. А у нас свидетели: те же купцы, хоть веницейские, хоть с немецкой стороны, хоть из Леванта, — они покажут, что таких беззаконий, которые творил Сулейман-бей, свет еще не видывал.

Старшина Кэлиман бормотал что-то, отгоняя от себя нечистую силу, и прикусывал язык, дабы не вмешаться в этот разговор.

«Вот что может натворить мальчонка», — озабоченно думал он, то и дело прочищая мизинцем левое ухо, чтобы лучше слышать пыркэлаба.

Велики были удивление и страх гостей, узнавших от пыркэлаба, от его бояр и военачальников, что Орманлы- гьол воистину смрадная отдушина многомерзостной геенны.

Вы только послушайте, добрые люди и православные братья. В сказках такого не бывало!

В других местах, на дунайских островах и плавнях, волею всемилостивого бога, цветы цветут. А вот в Орманлы-гьол ничего этого нет: ослы Сулейман-бея все пожирают. А то, чего не сожрут ослы, оскверняют янычары, да так, что ни одно семечко, занесенное ветром, не может прорасти. Таким же порядком весной, в майские лунные ночи на этой стороне, в зелени ив на новых плавнях, так заливаются соловьи, что кажется, будто ты в райских кущах. Море колышется, сверкая волнами, а стражи стоят на стенах и не дышат, наслаждаясь пением. А в Орманлы-гьол царит тишина, как в мертвой топи. Только в глубине засохшей и пустынной рощи по утрам кричат бакланы, отдавая клювами поклон в сторону сераля Сулейман-бея.

Спросите рыбаков с молдавского берега, переплывающих на ту сторону. Спросите турецких или греческих рыбаков, что переходят сюда и сидят с нашими у ночного костра, ожидая, пока рыба попадет в верши. Они вам скажут, каков человек этот самый Сулейман-бей.

День-деньской греется он на солнце, печется и пухнет. Сам — лыс, черен и брюхат. С чего у него пошла эта хворь, неизвестно. Разбухает от скопившейся в нем дряни и никак не согреется. Кожа у него сырая, холодная, покрыта бородавками, как у жабы. Все лето жарится на солнце и стонет: «Алла! Алла!» А осенью прячется в доме, и слуги ставят вокруг него жаровни с горящим углем!

Сказывают, что при нем есть лекарь. И придумал ему греческий лекарь такое лечение: класть ему в постель молодых красоток, чтобы они согревали ему кровь. А потому завел себе Сулейман-бей посредника, который ездит в Очаков и в Крым. Там он покупает для него юных невольниц у степных разбойников или у ордынских грабителей и привозит их в Орманлы-гьол. В скором времени юные невольницы вянут, кожа у них чернеет и холодеет. Одни умирают, другие сами бросаются в омут на съедение ракам. Оттого то христиане сами не ловит раков на расстоянии тысячи саженей вокруг острова Орманлы. Эти раки, завидев человека, сразу начинают стучать клешнями.

У местных жителей есть присловие: «Сделай доброе дело — и хоть брось его в Дунай, хоть рыба карп его проглотит, а господь через девяносто девять лет об этом вспомнит и вознаградит». А вот какое возмездие будет Сулейман-бею в час Страшного суда за тех, кто кинулся в воду по его милости? Думается, бог измаильтян — Аллах — даже и не призовет его на суд, а так и оставит в котле с кипящей смолой. Да и тут, на земле, владыка его Мехмет-султан не выносит его близ себя. Оттого он и сослал сюда, на самый край черного царства.

И, услышав о том, что тут случилось, возможно, сам султан отвернется и скажет: «Эх! Лучше и чище стало на белом свете без этого чудища, которое я отринул от себя».

Слушая все эти были и небылицы, второй конюший Симион с трудом сдерживал себя. Греческого вина он чуть пригубил, ел немного, мысленно обещая себе с лихвой наверстать это воздержание, если небо смилостивится и поможет им одолеть грозящую беду.

Сотрапезники разгорячились и говорили все сразу, но Симион сумел все же кое-что разобрать. Теперь ему ясно было, что Ионуц таится в камышовых зарослях Орманлы- гьол и ждет подмоги от своих. «Этот малец оказался разумней целого совета, — размышлял он. — Повинуясь горячему своему нраву, он помчался, точно буря. Но в пути проснулся разум и подсказал ему, как воспользоваться силой, двинувшейся по его следам».

«Что же делает малец и где он?» — терзал себя вопросами второй конюший. После долгих раздумий он пришел к самому удивительному заключению: именно в словах казначея Кристи скрывалась истина, как в семени скрывается будущий цветок. Если предположения Ионуца оправдались и сила, которую он ждал, прибыла, он ни за что не согласится выйти из камышей и, повинившись, отправиться восвояси. Воинская сила нужна ему для того, чтобы прорваться в сераль мерзкого Сулейман-бея и вызволить Насту.

Где же может быть в таком случае Ионуц? В Килийской крепости он не стал ждать, чтобы не угодить в ловушку, значит, переправился со своим служителем на турецкий берег, но вряд ли далеко отошел. Даже если ему удалось приблизиться каким-нибудь образом к сералю или к глинобитной крепости, он обязательно должен снова вернуться на берег и ждать, что произойдет дальше.

Завтра же утром, решил Симион Ждер, надо выйти на берег, обследовать его, поговорить с рыбаками. Тотчас же после этого весь отряд оставит крепость на глазах у чужеземных купцов. Пыркэлаб притворится сердитым, будет угрожать гневом государя, уговаривать близких Ионуца отказаться от замышляемого дела. Затем ворота закроются, и все увидят, что власть отреклась от них, а тогда купцы, как добрые христиане, вознегодуют, и кое-кто из них призовет своих корабельных служителей пойти на помощь обиженным. Купец Дэмиан, и он, Симион, осторожно пройдут вдоль высокого берега. Двое рыбаков будут следовать чуть поодаль на лодках. Дэмиан, притворяясь мирным торговцем, попытается пробраться поближе к сералю. Симион же будет следить за Дэмианом издали. В эти часы, до полудня, обязательно должен выглянуть на свет и Маленький Ждер.

Как показали события следующего дня, предположения второго конюшего почти полностью подтвердились.

Там, в Орманлы, на холмике между янычарской крепостью и сералем Сулеймана, недалеко от пустынной дубовой рощи находилась священная могила старого воина. Тому сто тридцать лет, в царствование султана Мурада, чей двор был в Одрии, знаменитый военачальник Ибрагим, из дома Османа, первым проник со своими отрядами до самого северного рукава Дуная и здесь пал в бою. Над его могилой турки построили сводчатую гробницу на кирпичных столбах с черепичной кровлей. Рядом с гробницей посадили анатолийское дерево, названия которого на Дунае не знали. Многие правоверные приходили на могилу поклониться и повесить какую-нибудь безделицу на ветвях дерева. И потому на этом чужом дереве зимой и летом висели мелкие монеты и разноцветные лоскутки. В каждом приношении таилось желание человеческой души, и символы этих желаний висели над старой могилой, дожидаясь часа, когда святой Ибрагим повергнет мольбы паломников к стопам пророка, дабы тот шепнул о них великому Аллаху.

В четверг перед заходом солнца слуги Сулейман-бея, заметили в этом уединенном уголке двух чужеземцев, которые усердно молились, преклонив колена. Затем чужестранцы поднялись и повесили на обнаженные ветви дерева какие-то голубые нитки. Закончив свою смиренную молитву, они отошли в сторону и стали рассматривать бойницы турецкой крепости, озаренные пламенем заката. Один из них достал из сумы хлебец и отломил кусок второму. Над ними пронеслись два баклана из тех, что размножились в роще и опустошили ее; подняв голову, путники проводили их долгим взглядом.

В этот предпраздничный вечер у служителей было немало мелких неотложных дел. И потому никто из них не обратился с расспросами к чужакам. Наконец старый надсмотрщик — правоверный мусульманин, милостивый к беднякам, — подошел к путникам узнать, кто они. Шлепая бабушами, он приблизился к ним и спросил:

— Кто вы? Откуда и куда вы держите путь?

Оба путника учтиво встали, но ответил старший из них.

— Господин, — сказал он, — имя мое Тамур. Я татарин. Были у меня родичи в Крыму, а теперь я одинокий и бедный скиталец. Единственное мое сокровище — это мой брат, который от перенесенных побоев и мучений лишился речи. Слышать он еще кое-что слышит, понимает, когда скажешь ему «иди сюда» или «ступай», а говорить — не говорит ни слова. Сам видишь, господин, юнец пригожий, достойный служить у доброго хозяина. Прошли мы долгий путь до этой священной могилы, чтобы вымолить для моего брата исцеление. Коли не найдется тут для нас работы, уйдем в другое место — правоверных в мире много. Един Аллах — и Магомет пророк его во веки веков. Да ниспошлет он тебе, господин, здоровья и мира.

Исак-чауш — человек бывалый — окинул их быстрым взглядом, и сразу же обнаружил, что они в нищенском и убогом одеянии, что их башмаки вконец изношены, а чалмы изодраны. Единственной верхней их одеждой были льняные безрукавки.

— Видать, вы идете с юга, где места теплее.

— Верно, господин, с юга, — кивнул Тамур.

— А здесь в таком наряде мороз сразу прохватит вас, застудитесь насмерть. Пойдемте ко мне, я дам вам по старому шерстяному кафтану.

— Да благословит тебя Аллах за щедрость твою! — поклонился со слезами на глазах Тамур. За ним смиренно поклонился и немой татарчонок.

Они двинулись вслед за надсмотрщиком. Солнце уже зашло, и хмурый Сулейман-бей, охая, поднялся с ковра, опираясь о плечи двух черных невольников. Поднявшись на ноги, он тут же оттолкнул их острием палки подальше от своей высокородной особы. Он весь заплыл жиром и был совершенно лыс. Ступив два шага, он останавливался и натужно дышал. Но его пронизывало холодом, и он опять шагал по направлению к сералю.

— Кто эти черви? — спросил он надсмотрщика, брезгливо отворачиваясь и морща нос.

Исак-чауш остановился. Остановились и его нищие гости.

— Великий господин, это бесприютные чужеземцы.

Как всегда, если Султан-бей был в дурном расположении духа, он плохо слышал. Приложив ладонь к уху, он вскричал:

— Что ты сказал? Не слышу. Повтори…

— Великий господин, это бесприютные чужеземцы. Я веду их к себе, чтобы подарить им по шерстяному кафтану.

— А? А скажи мне, Исак-чауш, что им здесь нужно, в Орманлы-гьол, этим нечестивцам? Коли они ни на что не годны, забей их в колодки и брось в омут.

— Они пришли поклониться могиле блаженного Ибрагима.

— Что ты сказал? Не слышу. Повтори!

— Они поклонились могиле блаженного Ибрагима. Один из них немой.

— Как?

— Один из них немой.

— Который?

— Молодой.

— А если он немой, что в нем проку? Брось его в реку.

— Они припадают к стопам твоим, светлый господин, и просят работы. Оба крепки телом и могут справиться с любой работой. А коли не соизволишь принять их, они смиренно поклонятся и уйдут.

— Что ты сказал? Не слышу. Уйдут, когда я им позволю. А пока заставь их работать. Завтра пятница: пускай отдыхают, едят жирный плов и спят. А в субботу пусть носят воду для гарема, там будут баню топить.

Натужно сопя и тыча в рабов посохом, Сулейман-бей вошел в сераль. Исак-чауш поднял простершихся ниц скитальцев и повел их к себе — одеть и накормить.

В пятницу владыка острова вышел опять погреться в лучах осеннего солнца, и пришельцы старались не попадаться ему на глаза.

В субботу, надев на плечи коромысла, они до полудня носили в медных ведрах воду из протоки в гарем. Все окна были забраны решетками. На порог выходили старухи в шароварах, брали ведра из рук пришельцев, опоражнивали их во внутренних покоях и возвращали пустыми. За все время, пока Тамур и его немой брат носили воду, из гарема не донеслось ни звука, ни шепота.

После обеда из глинобитной крепости вышли двенадцать старых янычар. Выстроившись на берегу протоки и поплевав в воду, они принялись советоваться, как начать лов кефали. Одни предлагали поставить верши, другие — растянуть на концах протоки рогожи. В верши рыба сама заходит, но выйти уже не может и остается там в извилистых, плетеных из камыша ловушках. Рогожами ловят рыбу ночью. Кефаль имеет обыкновение выпрыгивать на берег и остается на рогожах. Плести верши турки научились у молдаван, способ ловить рыбу рогожами они привезли из своей родной Анатолии. Пятеро янычар хотели во что бы то ни стало поставить верши, считая, что так будет хитрее и вернее. Остальные семеро рассердились и пригрозили зарубить этих пятерых, если они не покорятся турецкому обычаю. Те рассмеялись и покорились.

В воскресенье утром старые янычары сбросили с себя шаровары и башмаки, залезли в воду и принялись срезать камыш для рогож. Исак-чауш привел своих подопечных к сералю и приказал им снова носить воду из той же протоки, теми же ведрами. На этот раз вода нужна самому Сулейман-бею, ибо врачеватель велел ему два раза в неделю прогревать тело горячим паром, чтобы смягчить затвердевшую кожу.

К полднику Тамур и его брат прервали на время работу. Тамур направился к священной могиле, а татарчонок пошел дальше вдоль берега, по направлению к молдавской крепости. На повороте ивовая роща расступается, и в просвете видно, как вдали полощется по ветру знамя с головой зубра. Дозорные четко вырисовывались на фоне неба. Из бойниц высовывались жерла больших пушек. За крепостью смутно виднелось море, такое же серое, как и пасмурное небо.

Татарчонок застыл, пристально глядя в ту сторону. Он стоял так неподвижно, что цапля, взмахивая белоснежными крылами, стала спускаться на ветви тополя в двух шагах от него. Но, не успев опуститься, птица с испуганным криком взмыла и, сделав поворот, полетела над водой. Немой не шелохнулся, стоял, словно коричневый пень. Цапля испугалась не его, а других пришельцев.

Таясь за дуплистыми и кривыми стволами деревьев, вдоль берега осторожно двигались второй конюший Симион и купец Дэмиан. Первым шел купец. Он был без оружия; через левую руку было перекинуто полотнище синего сукна, в правой он держал прут, сорванный в лесу. Следом за ним крался Симион; в руке он сжимал копье, на поясе у него висела сабля.

Только зашевелились ветви, татарчонок ожил и проворно кинулся им навстречу. В десяти шагах от них он остановился.

Онлайн библиотека litra.info

— Батяня! Батяня! — крикнул он чуть слышным голосом. — Молю вас, не мешкайте. Самое подходящее время. Янычары в протоке. У них только кривые ножи, которыми режут камыш. Потом уж все будет труднее и опаснее.

Дэмиан остановился, дожидаясь Симиона.

— Кто этот турчонок? — удивился он.

— Как? Неужто не узнаешь? — невесело усмехнулся второй конюший. — Ведь из-за него мы все лишились разума.

— Это ты, Ионуц?

— Я, горемычный. Вижу, батяня Симион отрекается от меня.

— Не отрекаюсь, — отвечал Симион. — Только хочу понять, о каких опасностях ты говоришь: ибо только твоя жизнь под угрозой. А ее ты и сам ни в грош не ставишь. Пойди сюда, потом вернешься со всеми остальными.

Турчонок насторожился и отошел на несколько шагов.

— Нельзя, батяня, покуда не откроем гарем. Я надеялся на ваш приход. Слезно молю еще раз — пойдемте со мной. А не то мне остается одно: головой в омут.

— Ты слышишь, что говорит этот безумец? — гневно крикнул Симион. — Иди сюда, чтоб я знал, что ты вне опасности.

— Не пойду, батяня Симион, не пойду, родненький! — взмолился юноша и, повернувшись к нему, умоляюще сложил руки.

— Как же тогда нам прийти? Каким путем?

Турчонок опять кинулся вперед.

— Обойдите той стороной холма — выйдете прямо против гарема, — сказал он, сверкая глазами. — А я побегу уведомлю Ботезату и нагоню на них страху.

В предобеденный час тихого осеннего дня неведомо как, откуда и почему поднялась в Орманлы-гьол великая сумятица. Немало потрудились в сем ратном набеге, о коем с удивлением повествует польский летописец Бронислав Лещинский, христианские купцы, находившиеся в тот день в Килии. Рьяно подбадривая друг друга, они сгрудились вокруг путников, прибывших накануне, да еще попросили подмоги у хозяев двух кораблей, стоявших недалеко от крепостных стен. Матросы, услышав, что речь идет о похищенных христианах и сыновьях молдавского конюшего, которых вот-вот должны посадить на кол, недолго думая присоединились к ним.

Вооружившись кто крюками, кто топорами, они с шумом сошли на берег и окружили конюшего Маноле Черного, поглядывая с приязнью и удивлением на отца Никодима, который благодаря клобуку был выше всех, а благодаря бороде — самым грозным. Всполошились тут же и воины пыркэлаба. Да и сам пыркэлаб Гоян заколебался, даже распорядился, чтоб ему принесли тяжелую саблю. Лишь в последнюю минуту он успокоился и поднялся на стены крепости, желая хотя бы издали последить за ходом событий.

Сулейман-бей еще наслаждался горячим паром, как вдруг остров заходил ходуном и грозный шум раздался в трехстах шагах. Татарин Тамур, несший воду, уронил коромысло, и ведра со звоном покатились в разные стороны. То же мигом сделал немой, следовавший за ним. Оба кинулись к сералю и с криком принялись стучать в двери.

— Светлый господин, — звал Тамур, — неверные идут, хотят убить тебя. — Немой в ужасе издавал пронзительные вопли. Затем оба повернули к протоке, в которой копошились янычары. Глаза их выражали такой ужас, что султанские служители бросили все и кинулись к своей одежде, оставленной на берегу. Прошло лишь несколько мгновений, и из рощи показались нападающие, вооруженные пиками и саблями. Кое-кто из янычар мчался к крепости, так и не успев натянуть шаровары.

Черные рабы Сулейман-бея вынесли его из парильни.

Владыка острова лишь одно мгновенье стоял недвижно, слушая военные клики и ощущая, как дрожит земля под его ногами. Но, внезапно обретя неожиданное при его тучности проворство, оттолкнул в стороны рабов, запахнул на себе халат из верблюжьей шерсти и побежал к крепости, зычным гласом призывая янычар.

У бойниц и на стенах показалась стража. Воины, находившиеся во внутренних строениях, бросились к воротам с копьями наперевес. Иные кинулись к оружейной палате, чтобы достать для Сулейман-бея кольчугу, шлем с забралом и саблю из дамасской стали.

Пока слуги торопливо снаряжали его, повелитель Орманлы яростно кричал:

— Где Исак-чауш? Приведите Исак-чауша. Пусть пригонит сюда татарских беглецов. Только они, продажные собаки, навлекли на нас беду. Пускай приведут их, и чтобы им при мне отрубили головы.

Сераль подвергся стремительному нападению. Те, кто не знал причин схватки, спешили с гневными криками к крепости. Окутавшись дымом, грохнули две крепостные пушки. А отряд из одиннадцати ратников, шедших бок обок, возглавил бесстрашный юноша, с бритой по-татарски головой, не кто иной, как младший сын конюшего Маноле Черного.

Как только здание сераля было окружено, двери гарема выломаны, решетки сорваны крюками, Ионуц и Ботезату проникли внутрь и выгнали на улицу шестерых старух в шароварах. Из далекого покоя они вывели к свету четырех юных узниц, утеху Сулейман-бея. Но Насты среди них не оказалось. Татарин кинулся обыскивать гарем. Вернувшись, недоуменно пожал плечами.

— Нет ее.

— Быть не может! — вскричал вне себя Ионуц. — Должна быть. Не здесь, так в другом месте. Допроси этих женщин. Приставь им к горлу кинжал, пусть немедля скажут.

Торопливыми движениями Ботезату снова поднял чадры. Женщины стояли, прижавшись друг к другу. Они не казались очень уж испуганными, — видимо, знали, какова участь гаремных красавиц.

Тут пробились вперед конюший Симион и благочестивый Никодим, чтобы узнать, что случилось.

Ботезату достал кинжал и задал женщинам вопрос по-турецки.

Одна из них заговорила нежным голосом по-молдавски:

— Скажите, добрые люди, кого вы ищете?

— Ищем молдавскую боярышню, — хмуро ответил ей молодой предводитель с бритой по-татарски головой. — Мы узнали, что ногайцы продали ее в Очаков, а оттуда ее привели сюда, к Сулейман-бею.

— Кого же именно вы ищете? Тут больше никого нет. А если вы имеете в виду боярышню по имени Наста…

— Ее-то мы и ищем, — воскликнул татарчонок, широко раскрыв глаза.

— О, ее уже не найти, — произнес со вздохом нежный голос. — Боярыню Тудосию оторвали от нее и увели с остальными рабами за Волгу, а княжну Насту заперли в одной клетке со мной. Когда наш корабль вышел в море, нас обеих выпустили из заточения и повели в комнату, увешанную коврами. Прислуживали нам старые рабыни. И в это время, дождавшись удобной минуты, девушка выкликнула чье-то имя и, вывернувшись точно вьюн, кинулась головой вниз в воду. Ее затянуло под корабль: пловцы так и не нашли тела девушки.

Бритоголовый покачнулся, и купец, Дэмиан едва успел подхватить его.

Очутившись рядом с четырьмя гаремными узницами, второй конюший Симион и благочестивый Никодим внимали последним словам рабыни, говорившей приятным голосом по-молдавски. Краткое беспамятство меньшого не тревожило их, — от такого недолгого забытья любой приходит в себя. Да им и некогда было жалеть Ионуца.

— Кто ты? — спросил Симион узницу.

Он взглянул на нее и, вздрогнув, поднял глаза на Никоарэ. В его глазах он в тысячной доле мгновения угадал воскресшее неистовство давней губительной страсти, подобной той, что владела теперь их несчастным младшим братом.

Оба молчали, растерянно глядя друг на друга, оцепеневшие, будто оглушенные ударом обуха, но вдруг женщина подняла голову и сразу поняла причину их оцепенения. Еще утром тайна, принадлежавшая им троим, была, казалось, забыта навеки, но лучи полуденного солнца вдруг затянула мгла, и из плавней поднялось видение смерти.

— Боже! Боже! — вскричала узница и, отвернувшись, протянула руки, словно ища защиты.

Благочестивый Никодим глубоко вздохнул, сдерживая пламя, вспыхнувшее в сердце.

— Это София гречанка, — спокойно сказал он Симиону. — Когда-то мы оба знали ее.

Второй конюший отстранил рабыню и шагнул к бритоголовому. Зацепившись шпорой за желтые шелковые шаровары одалиски, он рванулся, оттолкнул ногой цеплявшуюся за его колени женщину и обхватил Ионуца. По тому, как юноша сжимал рукоятку кинжала, он понял, что тот снова готов ринуться в схватку.

— Уведите хлопца в сторону, — распорядился старый Маноле Ждер. — Нехристи идут на нас.

Торопливо собрав янычар, Сулейман-бей повел их на противника. Седые воины, час тому назад срезавшие камыши в протоке, шли теперь в бой, как умелые рубаки. Сучавские гости и мореходы тоже выстроились, и оружие их сверкало в лучах полуденного солнца.

Жалобное стенание, звучавшее позади них, внезапно переросло в вопль отчаяния. Гречанка, выпрямившись, вырвала из рук княжеского служителя саблю, мигом повернула ее рукоятью к земле и бросилась на острие. Сталь пронзила ей горло. Она осталась лежать на земле, протянутые руки ее бились, словно она уже плыла по реке вечности.

Услышав вопль, люди повернули головы и увидели все. Старый Ждер провел рукой по лбу и громко закричал, приказывая отступить к Килийской крепости, ибо вся эта затея уже не имела смысла. Он это понял давно; а другие, казалось, все еще не понимали.

Гнев Маленького Ждера, во сто крат усиленный отчаянием, нашел поддержку в ярости казначея Кристи. Грозно выглядел также благочестивый Никодим, у которого из-под клобука свисали, извивались и бились на ветру длинные космы. Второй конюший находился рядом, оберегая и защищая его.

В этот тяжкий час, когда люди могли погибнуть во имя несбыточных грез влюбленного юноши, сохранял спокойствие один лишь старшина Некифор Кэлиман, стоявший рядом со старым конюшим.

— Чур тебя, нечистая сила! — воскликнул он, обратясь к своему приятелю. — Надо удержать их и поворотить к крепости. Такие безумцы, разгорячившись, могут погибнуть все до последнего, оттого что мы, разумные, оказались безумнее их.

Схватка прекратилась столь же странным образом, как и началась.

Ионуц, Симион и Никоарэ пуще всего старались добраться до Сулейман-бея. Но как только они приближались к нему, на пути оказывались янычары. Тут вырвался вперед татарин Георге Ботезату. Сделав прыжок, он остановился, вскинул кверху кинжал, держа его за острие, и метнул в просвет между подбородником шлема и кольчугой Сулейман-бея. Владыка Орманлы-гьол рухнул без звука лицом вниз. Черной лужей растеклась под ним гнилая кровь. Янычары поняли, что эта кровь — знак кары господней, и. побросав оружие, закричали:

— Алла, алла!

Так завершилось ученичество Ионуца Ждера.

После этого, согласно повелению князя, Ионуц явился ко двору. В день пятнадцатого октября князь Штефан находился со своей свитой в Яссах. Конюший Маноле Ждер смиренно испросил дозволения господаря, чтобы его младший сын не обнажал головы, когда будет стоять на коленях и вымаливать прощения за свои безумства. Князь усмехнулся и шепнул на ухо сыну несколько слов. Александру-водэ поднял ладонь к усикам и отвернулся.

Двадцатого октября Ионуц Ждер предстал с обнаженной головой перед матерью, боярыней Илисафтой. Конюшиха горячо обняла его и поцеловала, затем, осмотрев Ионуца, подняла глаза к образам и принялась креститься.

Двадцать первого октября благочестивый Никодим с печалью вернулся в монастырь и вошел в свою келью, где на столике у оконца еще лежал Часослов. Прежде чем открыть его и прочесть святую молитву, инок обмакнул орлиное перо в чернила и обозначил на обратной стороне переплета день своего возвращения, после чего добавил на память о происшедшем:

«Когда мы были в турецкой земле».

Перевод М. Фридмана