Прочитайте онлайн Братья Ждер | ГЛАВА XV Ионуц замышляет вдруг величайшее безрассудство

Читать книгу Братья Ждер
4116+2051
  • Автор:
  • Перевёл: Михаил Владимирович Фридман
  • Язык: ru

ГЛАВА XV

Ионуц замышляет вдруг величайшее безрассудство

Пуще всех заговоров самой боярыни и нашептываний ключницы Ионуцу помогли приказы конюшего Маноле и лечение Симиона. Это они вывели Маленького Ждера из охватившего его оцепенения.

В седьмом часу, когда на прогалинах еще сверкал осенний иней, братья скакали по опушке леса, объезжая загоны. Порой останавливались под черешнями с увядшими, красными, словно новая медь, листьями, прислушиваясь лишь к реву оленей на лесных полянах. Спускались к водопою, где с тонким ржанием дрались жеребчики, за которыми присматривали служители. Затем останавливались под навесами для четырехлеток, где обычно холостили жеребцов. Немало и других дел в таких больших табунах. Были горячие кони — следовало их успокоить, норовистые — их надо было усмирить. Ионуца особенно хвалили за его мастерское умение укрощать самых непокорных коней. До полудня братья, бывало, так устанут, что свалятся без сил в тени раскидистых деревьев. Наскоро перехватив обед, присланный из усадьбы, они вытягивались лицом кверху, закрывали глаза, ощущая на лицах золотистые нити солнца, пронизывавшие кроны деревьев. Но стоило Ионуцу задремать, как Симион громко чихал, чтобы разбудить его.

До сумерек Ионуц не знал покоя.

— Мысли — злейшие враги человека, — твердил старый конюший. — Лучшего лекарства для Маленького Ждера нет — пусть валится без ног на постель и спит непробудным сном.

И все же бесы, именуемые мыслями, находили путь к Ионуцу и мучили его именно в те часы, когда он казался совсем спокойным.

— Любую рану можно исцелить, — добавлял конюший Маноле. — Человек, даже молодой, более понятлив, чем конь. Можно даже сказать, что он и мудростью наделен. Конь встает на дыбы и бьет копытом, а человек останавливается и задумывается Вот почему у лекаря одни средства для коней и другие для людей.

В последнюю субботу сентября братья спустились на заходе солнца в усадьбу — отчитаться перед старым конюшим и получить новые распоряжения. Во дворе стоял чужой конь, и служители снимали с него седло. Симион узнал коня.

— Братец Дэмиан прислал весть, — пояснил он Ионуцу.

Меньшой устало зевнул. На крыльце он заметил Иосипа, львовского служителя, и немного оживился, увидев знакомое лицо. У него остались приятные воспоминания о беседе у крестьянского костра в ночь вознесения, когда он один возвращался в Тимиш.

Нарочный купца Дэмиана весело поклонился братьям, затем снова обернулся к конюшему Маноле. На пороге показалась боярыня Илисафта. Сперва она было собралась слушать одним ушком, но, узнав добрую весть, тут же удобно расположилась на диване, на своем любимом местечке.

А добрая весть заключалась в том, что ее сын, купец Дэмиан, три дня тому назад отправился в Сучавскую крепость на поклон к государю. И везет он ему красивейшие собольи меха, доставленные из русских земель, от самого Ледовитого океана. Нужны они господарю для женского наряда, из чего нетрудно догадаться, что в скором времени князь украсит свой двор новой княгиней.

— Мы тоже об этом наслышаны, — подтвердила конюшиха. — Из-за моря едет невеста, наследница царей, бежавших из Царьграда.

— Что до меня, то я ничего не слышал, — заметил, пожимая плечами, старый конюший. — Благослови господь новую княгиню, и пусть она носит на здоровье собольи меха нашего Дэмиана. А нам хотелось бы прежде всего узнать о здоровье сына.

— Он здоров, боярин, и крепок, как скала. Не было еще случая, чтобы здоровье ему изменило.

— Вот и ладно. Взять бы и другим с него пример. А что до этой греческой царевны, так пусть себе приезжает на здоровье. А если Дэмиан привезет боярыне Илисафте обещанный кусок шелка, так будет совсем хорошо.

— Непременно привезет, — поспешно заверил Иосип. — Поклонится мой господин князю и не мешкая последует сюда, к своим родителям. Не забыл он и о фландрском сукне. Низкий поклон вам от его милости. Желает он видеть вас в радости и добром здравии. А пока суд да дело поведать могу разные новости. Иными вестями полнится вся ляшская земля. Другие ведомы только нам.

Конюшиха Илисафта заметалась в своем уютном уголочке.

— Конюшего, как видно, новости не занимают. От него самого я узнала о греческой царевне, а теперь притворяется, будто и слыхом о ней не слыхал. Самому небось не терпится узнать поскорей обо всем на свете, а вот же, воротит нос, все ему нипочем. А я до новостей охоча. Чем же еще в этой пустыне потешиться? Другие изъездили весь свет, а мы тут сиднем сидим; другие знают все, а мы ничего не знаем. Как же не желать услышать новости хотя бы на три дня раньше других… Но уж не принес ли ты весть о том, что сын наш Дэмиан задумал жениться? Мне во сне привиделась свадьба.

— Будет к свадьба весной, — признался Иосип Нимирченский. — Об этом пока что одни разговоры. Приглянулась ему во Львове дочь литовского купца, да не сойдутся никак в приданом.

— Раз не сошлись, значит, ничего такого и нет, — пробормотал конюший.

— А ты потерпи, не торопись, — успокоила его боярыня Илисафта. — Одни мы, женщины, знаем, какого труда требует такое дело.

— Не столько труда, сколько слов…

— Да будет известно твоей милости, что без слов ничего не делается на этом свете.

— Доказательство налицо, боярыня Илисафта: Иосип ждет, поглядывая по сторонам, и слова вымолвить не может.

— Так он и рад бы говорить, да честные конюшие не дают.

Старый Маноле смягчился и, смеясь, умолк. Симион, только что прискакавший сверху, стоял, прислонившись к столбу. Маленький Ждер, намучившись за день от всяких трудов, зевал до слез.

Наконец Иосип смог продолжить свой рассказ.

— В дни ногайского набега мой господин находился в местечко Броды, где он закупал пушной товар у королевских лесничих. Такие там были рысьи шкуры, что и не найти им равных. Мой хозяин назначил цену каждой в отдельности. Только отобрал он одиннадцатую, гляжу — скачут королевские вершники и что есть силы кричат о беде. Господин мой рассмеялся: «Какие еще ногайцы? Хе-хе-хе, тут до рубежа далеко». И стал считать шкуры. Расплатился он с лесничими, я собрал товар, и пошли мы на квартиру. А там новые вести: обезумевшие от страха беглецы. И узнали мы вскоре, что орда прорвалась в Подолию, но побоялась вторгнуться и на Волынь. Поскакали мы во Львов. По пути я все оглядывался: далеко на востоке чернела туча. Там горели селения. Добрались мы благополучно до Львова, и стали тут прибывать вести одна грознее другой; мурашки по телу бегали, волосы вставали дыбом от эдаких известий. Только из Молдовы шли утешительные слухи. Узнали мы, что подольские беглецы потянулись туда под руку Штефана-водэ. Выехал я как-то по делу моего господина в село подо Львовом и встретил там знакомца, побывавшего недавно у вас, в Тимише. Если сказать вам, что глаз затянут у него пластырем, так вы, ваши милости, сразу вспомните его, А если еще добавить, что зовут его Ильей Алапином, то вы, наверное, удивитесь: какие у меня могут быть дела с эдаким купцом? У меня с ним никаких дел не было, а он, хитрая лиса, все заводил речь об уговоре атамана Гоголи с опальным боярином Миху и все дознавался, кто мог послать весть в Молдову о замышляемом похищении коня. Я ему ответил, что ведать не ведаю и знать не знаю.

«Может статься, ты и не знаешь, куманек, — заметил мне проклятый кривой дед, — а я вот знаю. И вот я думал, гадал и так и эдак, кто бы мог поехать изо Львова в Молдову, что за купцы ездят туда от нас. И еще, с какими балагурами и добрыми выпивохами проводили время наши люди — мои и атамана Гоголи — в харчевнях Львовского посада. И с какими здешними молдаванами дружат слуги пана Миху».

«Невдомек мне, о чем ты говоришь».

«Жаль, что ты такой тугодум, — рассмеялся дед Илья. Так знай же, что мы ходили в Тишин, хотели выкрасть белого коня да вернулись ни с чем. А узнав про любовные шашни княжича, снарядили охотников изловить лисенка, да и тут промахнулись. Одна польза: встретился нам удалой молодец и достойный муж — конюший Симион, и крепко мы с ним подружились. А потом познакомились мы и с маленьким конюшим — в том кровь так и кипит. Понравился нам сей юноша — и мне, и Григорию Гоголе».

Старый конюший прервал служителя:

— Хватит сказки сказывать, Иосип!

— Да какие же это сказки, честной конюший? Сейчас узнаешь, отчего я так подробно все описываю. «Послушай еще одну новость, — говорит мне тогда дед Илья. — Посоветовались мы с Гоголей и порешили засунуть боярина Миху в мешок, взвалить его на коня и привезти к Штефану-водэ. Лукавый боярин нарушил слово, не дав нам обещанных злотых. Так что передай это нашим приятелям в Тимише. А чтобы они увидели, что мы говорим дело и не изменяем дружбе, передай им еще одну весть».

Тут рассказчик замолк и поскреб висок.

— Что он тебе еще наплел? — ухмыльнулся конюший Маноле. — Говори, не томи, видишь, боярыням не терпится узнать поскорее.

— Наговорил он мне с три короба, — пробормотал львовский посланец, — и былей и небылиц. Я уж и не знаю, было ли то на самом деле, и не хочу зря болтать и боюсь прогневить кое-кого из молодых бояр.

— Да говори же, милый человек, — жалобно взмолилась конюшиха Илисафта.

— Он сказал, что ему и Гоголе ведома судьба некой княгини и ее дочки.

Маленький Ждер чутко поднял голову, потом снова пригорюнился, устало зевнул, не спеша отошел и скрылся в доме. Боярыня Илисафта проводила его жалостливым взглядом и тут же заторопила Иосипа:

— Теперь можешь говорить открыто.

Иосип продолжал, понизив голос:

— «Их милости тогда уверятся в нашей дружбе, — сказал мне старый Илья, — когда узнают, что мы шли следом за нехристями и, сговорившись с нашими хлопцами в Приднепровье, стали нападать на отдельные отряды. Каким путем мы проведали об угоне княгини Тудосии, не обязательно всем знать. Может, попала она в руки татар по милости кое-кого из беглецов. Узнав об этом, Гоголя вспомнил своих друзей и пошел следом за ногайцами, покуда не встретился с очаковскими работорговцами. За Бугом, прежде чем вступить в свои степи, мурзы продают часть захваченного товара. Четыре польские княгини и одна молдавская со своей дочерью были проданы тут же, как только кибитки перешли вброд через Буг. Купцы повезли их в Очаков. Там в бугском лимане, ждали турецкие галеры. Молдавских рабынь погрузили, заодно со всякой купленной утварью, на судно Сулейман-бея, начальника султанской крепости, построенной в дунайских плавнях, супротив Килийской твердыни. Вот все, что мы узнали, — говорил мне дед Илья, — может, дойдет эта весть до княжича Александру и приятелям нашим будет от этого выгода. А нам от этих приятелей только одного надо: узнать у светлого князя Штефана, потребен ли ему наш товар — опальный боярин Миху. Получив ответ да узнав цену, мы тут же и доставим его».

Воротился я во Львов и доложил обо всем своему господину. «По всему видать, — сказал мне он, — что цена, которой добиваются разбойники, не превышает ковшика золотых. Хорошо, кабы родитель наш шепнул о том словечко господарю. А уж договориться мне нетрудно. Я таким товаром не промышляю и, как честный купец, не хочу встревать в чужое дело».

— А другим такого добра и вовсе не надобно, — пробормотал старый конюший. — Вряд ли заплатит господарь такую цену за шкуру беглеца, пригодную разве что на чучело.

— Кто знает… Торговое дело изменчиво. После всего, что случилось, шкуры могут подняться в цене.

Конюший Симион отодвинулся от столба, к которому прислонился.

— Друг Иосип, — угрюмо проговорил он, — второй раз замечаю, что в ляшской земле рассказы длинны сверх меры.

— Однако мой рассказ в тот приезд оказался не без пользы для коней, — рассмеялся львовский посланец.

— Может, и этот принесет кому-нибудь пользу. За первый рассказ мы тебе много благодарны. За этот — поменьше. Ступай в людскую, там дожидаются тебя добрые товарищи.

Иосип поклонился боярам и вышел. Симион Ждер приблизился к матери и поцеловал у нее руку.

— Видела, маманя, — спросил он, — как посмотрел на него Ионуц? И слушать не стал. Понял, видать, что делать нечего.

— Внял умным советам старших, — угрюмо подсказал конюший Маноле.

— Должно быть, так, — печально опустив голову, согласился Симион.

— Может, оно и к лучшему, — заключила конюшиха Илисафта. — Вот уж третья суббота, как и я и Кира шепчем над ним наговоры и отводим чары. Завтра велю отцу Драгомиру отслужить молебен об исцелении.

Маленький Ждер слышал весь рассказ Иосипа. Отошел он, охваченный страхом, как бы не натворить чего-нибудь, не выдать себя. Очутившись в маленькой горенке по соседству со светлицей боярыни Илисафты, он неслышно приник к стене и напряг слух, И услышал все.

Он еще сам не мог разобраться в своем чувстве. Это была не радость, но и печали он уже не испытывал. Скорее всего острая тревога и возбуждение, от которых он тщетно пытался освободиться. Замысел и решение созрели в уме легко и быстро. Видать, уж так ему на роду написано, уверял он себя. Вмешательство княжича Алексэндрела ничего, кроме страданий и путаницы, а может, и гибели Насты, не принесет. Вот почему волею небес Наста оказалась так далеко от него: теперь она будет принадлежать только ему, Ионуцу, ибо только он дерзнет пуститься на поиски девушки и вырвет ее из рук душегуба. Обретенная ценой таких страданий и забот, Наста уже не сможет принадлежать другому. Нет, подобные мысли не могут быть навеяны безумием. Добрые мысли всегда от неба. Так же как и нежданная весть, доставленная Иосипом Нимирченским. Ему, Ионуцу, остается откликнуться на зов. Жива ли еще боярыня Тудосия, не ведомо, но Наста жива и зовет его. Он чувствует это всем своим существом.

Некоторое время он предавался подобным размышлениям со всей страстью двадцатилетнего юноши, потом вдруг осознал, что пора обдумать побег из Тимиша и путь в Килию. Самое легкое — вскочить на ноги, сесть на коня и ускакать. Но служители тут же настигнут его, и тогда уж не миновать бочки с водой в больнице искусного нямецкого лекаря. А выжидать, тянуть, обдумывая всякие решения, тоже невозможно. Внутренний голос повелевал ему торопиться. Что бы такое придумать? Как усыпить подозрения обитателей Тимиша и незаметно вылететь из гнезда?

Прежде всего надо подыскать товарища… Им может быть только Георге Ботезату Татару. Умный, усердный и надежный в беде человек. Есть у него и другие достоинства, они скажутся в свое время. Из оружия надо захватить лишь то, что можно скрывать под одеждой. Впрочем, пуще всякого оружия полагаться следует на свою сметливость и ловкость.

Нельзя также забывать, что в дальних странствиях, коли хочешь ехать быстро, нужны деньги. Можно, конечно, надеть кафтан из тонкого синего сукна и в Романе обменять его на более дешевый, взяв приплату. Да кто знает, найдется ли покупатель в тот самый час, когда они там сделают привал. А в таком предприятии дневные остановки должны быть как можно короче и реже. Ночь надо проводить в поле; а там торговцев одеждой не увидишь.

Ничего, для начала у него есть три золотых.

Вот уже три года, как боярыня Илисафта пользовалась святой водой, которую на крещение привозили ей в зеленой бутыли из Нямецкой обители. Для этого дела не было служителя усерднее Маленького Ждера. Не долго думая, выбрав самые легкие сани и самых быстрых скакунов, Ионуц закутывался в бараний тулуп и мчался стрелой по накатанной дороге. И каждый раз конюшиха за старание совала ему в руку по золотому. Видно, это тоже было предусмотрено свыше. Не будь на то господня воля, он бы их давно растратил. Но вот же — не растратил, а хранил свое сокровище под серебряным окладом иконы божьей матери, что висела в изголовье.

Встав с постели, он пошарил под окладом иконы и при свете лампады нашел свое сокровище. Осталось придумать, как уговорить Татару. Ботезату бесценный человек, да вот беда — соображает туго. И нрав у него крутой: упрется так, словно сто дьяволов засело в нем.

Если не сладить с татарином — все может рухнуть. Ботезату не даст ему уехать из Тимиша, позовет на помощь и старого и молодого конюшего.

Но если суждено ему совершить задуманное, то и татарин, по милости всевышнего, покорится.

Когда конюшиха Илисафта явилась со своей рабыней Кирой в каморку Ионуца, чтобы поворожить над ним и подложить сонных трав под подушку, юноша спал глубоким сном. Огонек лампады освещал его спокойное лицо.

Конюшиха постояла у его изголовья, шепча слова наговора и поплевывая по сторонам, чтобы отогнать духов. Затем осенила его лоб крестным знамением.

Вдруг Ионуц открыл глаза, улыбнулся и, обхватив мать за шею, притянул к себе и поцеловал в глаза. Не успела конюшиха вскрикнуть от удовольствия и спросить, что случилось, хорошо ли ему, как он тут же сомкнул веки и погрузился в сон.

— Смилостивилась над нами пречистая дева, — шепнула ключнице боярыня Илисафта.

Смиренно поклонившись лику божьей матери, с застывшей улыбкой смотревшей на нее с иконы, конюшиха еще раз оглядела спящего и довольная вышла. Как только в ее покоях воцарилась тишина, Ионуц Черный вышел из своей боковушки и направился к задним сараям искать татарина. Он знал, что Ботезату спал в клетушке на чердаке под самой крышей, рядом с людской. Оттуда можно было высовывать голову наружу и глядеть на звезды. Ждер обошел вокруг строения. Отыскав тонкую жердь, он стал нащупывать ею на сене постель татарина. Наконец тот завозился.

— Кто там? — пробормотал он.

— Выходи, Георге, — позвал Ионуц, — Погляди, какой иней.

— Ага, это твоя милость?

— Я.

— Разумные люди в этот час спят.

— Знаю. Спустись и послушай неразумных.

Татарин ничего не ответил. Высунув всклокоченную голову, он внимательно оглядел своего господина, в голосе которого послышалось ему что-то необычное. Подавив зевоту, он приподнялся на своем ложе, отбросил сермягу и, поправив исподнее, спустился на землю.

Ионуц повел его в сад, к беседке. Там, рассудил он, самое удобное место для разговора: никто не может незаметно подкрасться к ним.

— Садись, Ботезату, — велел он слуге. — Я тоже сяду рядом. Надо поговорить. Только раньше поклянись, что никому не откроешься, что бы ты не услышал. Перекрестись. Поклянись своей душой и моей жизнью.

Татару таращил глаза, да так и застыл с открытым ртом. Потом произнес клятву, запинаясь от великого смятения, смутно понимая, что Ионуц затевает какое-то опасное дело.

— Мне нужно непременно уехать из Тимиша, — сдержанно продолжал Ионуц. — Узнал я, что княжна Наста жива и продана в рабство турецкому служителю по имени Сулейман-бей на Дунае. Если не поеду и не вызволю ее, — я больше не достоин жизни.

Татарин потупился. Ему казалось, что, прислушавшись внимательнее к спокойным словам Ждера, можно различить рев бури. Безрассудный юнец шел на верную гибель.

Кто может преградить ему путь? Если его остановить, помешать совершить побег, он может лишить себя жизни. Если он, Ботезату, вздумает стать на его пути, то и сам может лишиться жизни от руки безумца, а тот все равно умчится куда глаза глядят. И сказать никому нельзя, раз ты связан клятвой. Дело, задуманное Ионуцем, могло иметь лишь один исход: гибель юноши и его слуги. А что, если тут перст божий? Вдруг по воле господней совершится чудо? Тогда Ионуцу надо помочь. Возможно, что той же божьей волей или по стечению событий путешественники окажутся и вовсе в другой стороне. Тем более ему следует сопровождать Ионуца. А если суждено им оказаться в земле измаильтян, так только он, Татару, может помочь Ионуцу, ибо и язык нехристей, и их вера знакомы ему. А ежели там не окажется княжны Насты и ничего они не добьются, все же будет кому уберечь юнца и сопровождать его на обратном пути.

И потому Ботезату ответил так же сдержанно и спокойно, как и Ждер:

— Видать, на роду мне написано быть тебе товарищем в самом неразумном деле.

Онлайн библиотека litra.info

Ионуца удивил ответ слуги. Он ждал отказа. И потому подозрительно покосился на татарина.

— Верь мне, господин, — ответил Ботезату, — ведь я перекрестился и клятву дал. Я тут пораскинул умом и вижу — иначе нельзя. Да и долг великий мне надо уплатить конюшему Маноле. Мне минуло только десять лет, когда отец мой и матушка умерли от чумы около Телеки-Джами в турецкой земле, куда они ходили на богомолье к могиле святого. И вот я остался один, проливая слезы возле мертвых родителей. Взяли меня янычары и продали старому чаушу в Силистрийской крепости. Оттуда я попал в рабство к другому хозяину в Брэилу. А когда пошел на нас походом Влад-водэ , всех хозяев моих порубили. Я ждал, что и меня постигнет та же судьба. Такая была тогда война: ни одного басурманина не оставляли в живых, ни одного дома не миновал пожар. И когда к тому месту, где я лежал, подошли воины, чтобы прикончить тех, кто еще остался в живых, я, невинный отрок, поднялся среди убитых и подставил шею, чтобы кто-нибудь отрубил мне голову. И тогда один из воинов крикнул: «Погодите! Отдайте мне отрока!» То был боярин Маноле Черный. Уж коли нет возможности остановить тебя и непременно надо тебе ехать за Дунай, то я не могу пустить тебя одного. Господу, может быть, угодно, чтобы я сложил там голову, а ты воротился.

— Воротимся оба, Ботезату, — ответил Ионуц, — и добычу с собой привезем.

Татарин вздохнул.

— Что ж, пусть сбудутся твои слова, а не мои страхи. Денег нам не надо. Коли уйдем от тимишских охотников, то я притворюсь измаильтянином и проведу тебя среди опасностей.

— Мне будут служить государевы подставы. Лучших коней будут давать нам. Никто не сможет нас догнать, — весело заметил Ждер.

— Так у тебя ость золото?

— Лучше золота: грамота государя. Я храню ее в седельной сумке с самого вознесения, когда был в Нямецкой обители.

— Что ж, коли ты с той поры хранишь государеву грамоту, выходит, не миновать мне участия в твоей затее. Укажи, куда принести одежду и еду, каких коней отобрать, чтобы не узнали твоего пегого. Какой дорогой поедем, чтобы выбраться на Романский тракт.

— Слушай, Ботезату, — улыбнулся Ионуц, — не будем торопиться. Надо все обдумать. По твоей прыти вижу — мы обязательно достигнем тех мест, куда я стремлюсь. Только надо, чтобы дома не сразу хватились нас. Надо выиграть время, уйти подальше от погони. Когда наши кинутся за нами, мы должны быть уже на Дунае. Только рассветет, я отправлюсь к мамане и скажу ей, как умею, что я исцелился. И да будет ведомо ее милости, что нынче в воскресенье я решил поехать к брату моему, отцу Никодиму, ибо он велел мне явиться к нему в тот день, когда настанет мир в моей душе. Мы и сделаем вид, будто едем в Нямцу, а как скроемся из глаз, свернем в лес и отыщем то место, где ты спрячешь снаряжение, нужное для дальнего пути. А оттуда выйдем к Роману и Фэлчиу.