Прочитайте онлайн Братья Ждер | ГЛАВА XIII О набеге заволжских татар

Читать книгу Братья Ждер
4116+2077
  • Автор:
  • Перевёл: Михаил Владимирович Фридман
  • Язык: ru

ГЛАВА XIII

О набеге заволжских татар

В день успения богородицы 15 августа лета 1469-го, по установлениям светлого князя Штефана, народ вышел на жнивья, чтобы в лучах предосеннего солнца воздать хвалу всевышнему за ниспосланный урожай.

Тот год изобиловал дождями, и хлеба уродились богатые. В начале весны была засуха и стебель пшеницы поднялся не более чем на пол-аршина от земли, зато колосья были величиной со средний палец пахаря. На токах тяжелые, крупные зерна падали со стеклянным звоном. Хорош был и ячмень, скошенный еще раньше. А просо в Нижней Молдове уродилось как в лучшие годы: почти без шелухи. На токах теперь насыщались остатками господней благодати птицы и грызуны Зерно было надежно укрыто в свежеобожженных ямах.

Итак, в день 15 августа священники благословили собравшихся прихожан, осеняя их высоко поднятыми крестами; птицы небесные и твари земные тоже удостоились благословения по обычаю, принятому в молдавской земле. Девушки свили себе венки, а юноши прикрепили к шапкам султаны из оставленных на жнивьях колосьев.

Но радость солнечного дня была недолгой. Утро второго дня затуманила весть об опасности. К полудню стало ясно, что опасность близка.

На восточных холмах в днестровской стороне задымили костры: княжеские дозорные подавали весть в Сучаву. Из крепости тотчас же поскакали гонцы в Нижнюю Молдову и к берегу Черемуша. Вестники беды скакали во весь опор от одного почтового яма к другому, трубя в рог и предупреждая, чтобы готовили свежих коней.

Народ узнал, что хан Мамак, повелитель заволжских татар, тот самый «сын шлюхи», лютый враг крымского хана Менгли-Гирея, послал в набег свои дикие орды.

Крымцы давно стали оседлыми и жили в каменных домах среди роз на черноморском прибрежье. А ногайцы остались верны войлочной юрте и кочевой кибитке. Ели они сырое мясо, носили кожухи, запятнанные кровью, либо панцири из бычьей кожи, как во времена Чингисхана. На древко копий они привешивали пучки человеческих волос, смоченных кровью. Посылали стрелы на всем скаку. Умели стоять на скачущем коне, искусно набрасывать аркан. Ловко кидали с седла пики с горящей паклей на стрехи домов. Нанизывали детей на копья, как на вертелы. Они налетали подобно буре, сокрушая все на своем пути. Собрав в кучу пленных христиан, гнали их плеткой, словно скот, на восток. Прощупывали копьями землю на склонах холмов в поисках ям с пшеницей или ячменем, а найдя, отбирали все дочиста. Побросав в свои кибитки на больших колесах все, что казалось им ценным, — одежду, оружие, дорогую утварь, они так же стремительно поворачивали назад, избегая встреч с ратными полками князей. Нападали они неожиданно, только ради грабежа, и возвращались с добычей в свои степи. Лениво валялись в юрте, пожирали хлеб, посеянный и убранный чужими руками, заставлял рабов делать всю черную работу, и дожидались часа, когда родичи этих рабов, успевшие укрыться от беды, принесут назначенный выкуп. В ляшской и молдавской земле рассказывали немало былей о людях, отправившихся выкупить у татар брата, ребенка либо жену. Рассказывали также о бегстве из полона смельчаков, которые возвращались на родину степными дорогами, скрываясь днем в камышах, в высокой траве, а ночью вехой им служила проложенная господом в небе, тускло светящаяся дорожка из звезд, именуемая Батыевой дорогой.

Не раз случались жестокие набеги ногайцев в княжение прежних господарей. Но с тех пор, как в Молдове правил Штефан-водэ, страна не знала такой напасти.

Гонцы, передававшие служилым боярам повеления господаря, не забывали оставлять приказы и по деревням. До реки Прут всем крестьянам было указано оставаться на месте, вострить грабовые рогатины и хорошенько смолить их. Жителям селений между Прутом и Днестром велело было укрыть в лесной чаще скот, детей и жен. Мужчинам же — явиться в воинские станы, указанные служилыми боярами либо рэзешскими капитанами.

Вот уже несколько дней, как Мамак-хан, рассчитав по своему календарю, что урожай уже собран, перешел с войсками Днепр. Переправив орду, он разделил ее на два потока: один обрушился на Польшу, второй нагрянул в днестровские пределы, углубившись в лэпушнянскую землю.

Три дня длилась кровавая сеча на польской земле. Хотя его величество король Казимир получил от Менгли-Гирея такое же известие, как и князь Штефан, он предоставил событиям идти своим чередом, а каждого жителя — своей участи. Сам король с королевой и наследниками с пышной свитой шляхтичей пировал в литовских замках. Кто забавлялся танцами, кто псовой охотой. Другие, не пожелавшие сопровождать королевский двор, веселились еще лучше, сообразно своим желаниям и вкусу. Год был столь обилен, что никто не хотел ни о чем думать. Когда у рубежей ударила молния и задули гибельные ветры, владельцы замков остались каждый в своих владениях со своими ратниками. Королевские гонцы поскакали от рубежей к столице и оттуда обратно, но уже было поздно. Ничто уже не могло противостоять стремительному набегу татар. Орда двигалась подобно огню, пожирающему пороховую дорожку. Молниеносно ударив в одном месте, она неслась дальше, не возвращаясь этим же путем. Отряды петляли и снова выходили к рубежу. Они огибали крепости и укрепленные места, поворачивали в сторону, избегая встречи с ратными полками.

В короткий срок эта равнинная, открытая часть Польского королевства была разорена дотла. Среди пожарищ двигались на восток под бичами татар десятки тысяч рабов, тысячи подвод. В городах ожерельями висели на тынах внутренности торговцев. Детей нанизывали на копья. Женщин волокли за косы к вереницам рабов. Святые храмы подверглись ограблению и были преданы огню. Те, кому удавалось спастись от лютой гибели и огненного смерча, бежали куда глаза глядят, бросив все свое имущество, благодаря всевышнего за то, что он сохранил им жизнь.

Такая же участь постигла землю Лэпушны. Часть татарских отрядов шла по долинам, разоряя село за селом. Другая поскакала на северо-запад, в ботошанскую землю, нацеливаясь на стольный град Сучаву. Однако места эти, куда вторглись степные хищники, не были подобны привольным польским равнинам. Здесь холмы и овраги, заросшие густыми лесами, чередуются, словно застывшие волны древнего Сарматского океана. Вдоль лесов текут реки, теряющиеся в топях либо широко разливающиеся у запруд. Мурзы ведут свои конные орды, понятия не имея, что делается вокруг. Местные жители могут быстро укрыться в лесах, а степнякам некогда обыскивать пущи, да и непривычны они к такому делу. Орда разоряет, сколько может и где может. Малолетних и немощных убивают, сея смертельный ужас, чтобы легче завладеть богатством, скотом и хлебом жителей. Быстро собирают ватаги рабов и гонят их за Днестр под охраной копейщиков. Часть рабов оставляют в обозе, чтобы перетаскивать груженые кибитки через рытвины, ручьи, по размытым дорогам. Низкорослые лохматые лошадки не в силах тащить такую тяжесть. Рабы толкают кибитки, хватаясь за грядки, за колеса. Стонут, обливаясь потом, сгибаясь под плеткой и все же уповают на скорое избавление, о котором уже кое-что знают.

Восемь недель назад вышло от князя повеление ждать условленного знака. Теперь этот знак был подан: его слышали или видели люди, поставленные на то служилыми боярами, и рэзеши, либо конные и пешие боярские дружинники.

На гребнях холмов завертелись крылья ветряных мельниц, хотя ветра вовсе не было. На других холмах взвились столбы дыма — весть для тех, кто смотрел туда с вершины далекой горы.

В иных местах маячные дымы стелются по земле, — значит, там дует ветер. Но на мельницах не видно никакого движения. Вдруг одна зашевелила крыльями, потом тоже застыла.

В этот день князь Штефан покинул Сучавскую крепость, оставив там крепкую стражу. Он вел за собой три тысячи немцев-наемников в латах и четыре тысячи легкой конницы под предводительством военачальников. За ними следовал обоз из сорока телег с пушками и порохом под началом капитана Петру Хэрмана.

Штефан был верхом на белом жеребце — в знак того, что вышел на ратное дело. Отроки везли его латы и шлем, а спэтар — меч с крестообразной рукоятью. Архимандрит Амфилохие следовал в обозе, где уложен был и государев шатер; он вез с собой священные книги и серебряные складни, чтобы укрепить и утешить господаря в час испытаний.

Княжич Алексэндрел со своей свитой догнал войско Штефана на дороге к Хотину, когда до крепости оставалось лишь четверть пути. Кое-кого из провожатых княжича, которых Штефан хорошо знал, в свите не было. Зато появились новые люди, которым в этот час полагалось быть в другом месте.

Все утро Штефан ехал молча, хмуря брови и сдерживая нарастающий гнев. Рано утром до него дошла весть о событиях, случившихся вблизи Ионэшень. О них поведал князю второй постельничий Григорашку Жора, излагая все искусно и осторожно. Оказывается, в последнее время его светлость Алексэндрел-водэ нашел, помимо дорог, указанных ему государем Молдовы, и свою тайную любовную тропинку. Так уж повелось испокон веков: от напасти этой в молодые годы не избавлен ни один смертный — будь то князь или последний смерд. Пусть же государь не судит слишком строго о поступке сына. Господарь научил своих соратников и приближенных жертвовать удовольствиями ради долга, но у нынешних двадцатилетних юношей кровь, должно быть, горячее, чем у прежних. Потому-то самый близкий служитель Алексэндрела-водэ не осмеливался выдать его тайну и последовал за своим господином. Конечно, младшему Ждеру следовало предстать перед господарем и, преклонив колени, рассказать обо всем. Но он согрешил и поступил иначе, будучи, очевидно, связан клятвой.

Неприятное происшествие могло обернуться для княжича бедой, а для всего княжеского рода — великой печалью. Ибо в самом Сучавском граде нашлись злодеи, уведомившие опальных бояр в ляшской земле о любовных дорожках княжеского отпрыска.

В отношении пришлых злодеев пусть государь будет спокоен. Их допросили с пристрастием, и они во всем признались. Постельничий Жора как раз собирался этим утром доложить о них преславному господарю, но тут пришла весть об опасной стычке на Ионэшенском шляху.

— Место для виселицы злодеям подобрано? — гневно спросил Штефан.

— Подобрано, государь.

— Зовут их как?

— Григорашку Жора назвал имена злодеев и сказал, что он может тут же послать гонца в Сучаву, чтобы исполнить повеление князя.

Штефан кивнул головой.

В разглашении тайны отчасти повинны двое государевых слуг. Они бы могли рассказать, как было дело, но этой ночью оба честно сложили головы, защищая своего господина.

— Кто они? — все так же гневно осведомился Штефан-водэ.

Узнав, что одни из них — медельничер Думитру Кривэц, Штефан печально и вместе с тем презрительно покачал головой.

— Обо всем этом ты узнал только сегодня утром?

— Сегодня утром, государь. Об этом поведал мне, ничего не тая, его милость Симион Черный, второй тимишский конюший, и я поспешил немедленно донести эту весть до своего повелителя. В Тимише тоже была стычка, — продолжал постельничий и кратко описал дерзкий налет злодея Гоголи. — И, как я уже говорил тебе, государь, после тимишской заварухи всевышнему было угодно, чтобы Симион Ждер вовремя поспел к месту на Ионэшенском шляху и отогнал разбойников.

Штефан-водэ горестно вздохнул, пришпорил коня. Свита и конная рать отстали. Государь крепко сжал в кулаке поводья.

— Жизнь Алексэндрела-водэ была в опасности, — проговорил он, метнув грозный взгляд на постельничего. — За легкомыслие княжич получит свое — для острастки. Что же до младшего Ждера, то, хоть и жалко его, но отменить наказания мы не можем.

— Государь, — мягко заступился Григорашку Жора, — сынок конюшего Маноле не покинул своего господина. Когда пал медельничер, Ионуц встал грудью против злодеев и выказал великое усердие, на диво самим разбойникам. Особливо бесстрашно, словно лев, оборонялся Александру-водэ. Конюшему Симиону даже не пришлось обнажить саблю.

Штефан ехал молча, только на челюстях у него перекатывались желваки, выдавая гнев и тревогу.

Когда на привале перед ним предстали виновники, он пригвоздил их к месту ледяным взглядом и долго держал их так в трепетном ожидании.

Наконец Алексэндрел-водэ приблизился и склонился к руке родителя, чтобы облобызать ее.

— Стой передо мной, я хочу видеть тебя, — проговорил князь тихим и хриплым от волнения голосом. — Так-то ты вознаградил меня за мои старания и мою любовь! Скрытничал и лгал мне.

Княжич затрясся, залился слезами.

— Прости, государь!

— Приходится простить, Александру, ибо ты наш сын. Но печаль останется в нас наподобие яда. Твоя ошибка могла стоить тебе жизни.

Конные полки расположились в низинах вокруг озер. Княжеский стан находился в негустом дубняке. Служители двора спешились в стороне. Сановники отошли, чтобы не слышать, как князь выговаривает своему наследнику. Остался только по долгу духовника архимандрит Амфилохие, стоявший по левую руку от князя.

Господарь отыскал глазами младшего Ждера и пронзил его взглядом; не смея говорить, Ионуц потупился и опустился на колени.

— Верный слуга наш, — сказал Штефан, обратясь взором к второму конюшему Симиону Черному, — этому юнцу за его скрытность и двуличие следовало бы снести голову. Но мы оставляем ее Ионуцу в награду за мужество. Пусть здравствует долгие годы. Однако вынуждены мы с печалью отдалить его от нашего двора. А ты, конюший Симион, проследи, чтобы он некоторое время пожил в покаянном воздержании. Так же мы поступим и с нашим сыном.

Симион Черный молча поклонился. Алексэндрел опустился на колени у ног господаря. Штефан как бы невольно и случайно коснулся рукой русых волос сына.

— Преподобный отец Амфилохие, — проговорил он, — напомни еще раз сему отроку, каковы законы жизни князей и повелителей народов. Мы, князья и повелители народов, должны следовать примеру солнца: разливать ежедневно тепло и свет, не получая ничего взамен. В сем порядке, установленном всевышним, есть особый смысл: родись ты простолюдином, — обратился он к сыну, — то гнуть бы тебе спину в рабстве. Был бы червем могильным, грыз бы тело мудреца. Но ты княжий отпрыск…

Ионуц вздохнул, хотя мало понимал из того, что слышал. Его трогала напевная речь господаря, и в душе он ликовал, что сберег свою голову.

— Скажи мне, Ионуц Ждер. кто они, эти женщины, заманившие Алексэндрела-водэ? — спросил князь все тем же усталым голосом.

Ионуц не осмелился ответить. Вместо него заговорил Симион.

Штефан удивился.

— Кто она, эта боярыня Тудосия из Ионэшень?

— Государь, — очнулся от своих раздумий отец Амфилохие, — ведомо мне, что в давнее время в Ионэшень жил некий Петрилэ. А муж боярыни Тудосии доводился племянником этому Петрилэ. Звали его Ионашем, и погиб он в годы известных тебе неурядиц и смут. А теперь подо Львовом живет некий Константин Арамэ, он доводится боярыне двоюродным братом. Старшая сестра Константина Арамэ замужем за Савой Блынду — тоже беглецом. А на сестре этого Савы Блынду женат известный твоей светлости боярин по имени Миху.

Господарь сделал знак рукой, словно хотел отмести от себя все эти имена.

— Когда воротимся, пусть княгиня и ее дочка предстанут пред нами, — проговорил он.

Услышав этот ледяной голос, Ионуц Ждер содрогнулся.

— Передайте мое повеление Григорашку Жоре, — добавил князь.

«Если с Настой случится беда — мне не жить», — думал в отчаянии Ионуц.

Князь сделал новый знак. Княжич и все остальные отступили на несколько шагов, оставив его одного. На глаза Штефана набежала тень новых печалей и тяжких мыслей. Прежде чем созвать своих сановников на военный совет и выслушать вестников, нагонявших его в пути, он жаждал всей своей удрученной душой и усталым телом вышнего озарения и утешения. Отец Амфилохие зажег свечу у серебряного складня и прошептал своему господину слова псалма на эллинском языке, столь же сладкозвучные, как и на языке наших дедов.

И волны накатывали на меня, но я устоял, И гром надо мною гремел, но я был тверд как скала. Ибо крепка во мне вера В Господа моего Иисуса Христа…

Князь осенил себя крестом и, обнажив голову, опустился на колени лицом к востоку, слушая моление инока. Оттуда, из далеких степей востока, стремительно несся огненный и кровавый смерч на его землю и землю его народа. И Штефан клал земные поклоны, прося сил для победы. Ведь в его стране служат истинной вере. Бедный ее народ трудится без лукавства, сея хлеб и выращивая скот, и радуется плодам трудов своих, не притесняя другие племена.

Придворные, собравшиеся на опушке дубовой рощи, и конные ратники в низинах преклонили колена. Тишина окутала леса и степи, облитые лучами заходящего солнца.

Господарь пожелал услышать из уст преподобного Амфилохие девятый псалом:

Господь — царь навеки, навсегда; исчезнут язычники с земли Его… Господи! Ты слышишь желания смиренных; укрепи сердце их; открой ухо Твое, Чтобы дать суд сироте и угнетенному, да не устрашает более человек на земле.

Князь тоже напевно шептал про себя слова псалма. Так он стоял в лучах заходящего солнца, углубленный в себя, отрешенный от всего мирского. Закат ширился по небу, червонным золотом рассыпая горящие угли сквозь сетку ветвей, — и вдруг из-за леса выплыл сокол и стал парить в вышине, подобно черному кресту. Князь, погрузившись в горькие раздумья, еще не заметил его. Но воины уже знали, что это небесное знамение победы.

Гонцы, прискакавшие со всех концов страны, ждали вблизи, держа коней под уздцы. Потные лица их запорошило пылью. Князь поднялся, тут же позвал их к себе, повелев сановникам подойти и расположиться вокруг. Вести были самые грозные. Кочевники рвались к Пруту, где их ждала рать гетмана Боди. Словно огненный змей, они выжигали все на своем извилистом пути, оставляя позади черный след запекшейся земли. Ордынцы наводнили землю Лэпушны, опустошили села и боярские усадьбы. Но со стороны Фэлчиу и Измаила обходили орду заранее подготовленные князем отряды во главе с капитанами княжьей конницы. Из белгородской земли должны были спешно двинуться на север конные отряды и телеги с пушками пыркэлаба Мырзы, отрезая татарским полчищам путь к Днестру.

Вот о чем извещали, то двигая крыльями, то застывая, ветряные мельницы на приднестровских холмах. Эти знаки были видны до самых Сорок. Легкая тень улыбки мелькнула на лице князя при этой вести. Посоветовавшись с военачальниками, он тут же решил двинуть свою рать на юг, поближе к Днестру — до места соединения с вышедшими из лесных укрытий отрядами молодого боярина Раду Гангура. Если на второй и третий день княжьим и местным конным полкам удастся поставить этот подвижный невод между грабителями и днестровскими бродами, то, значит небо вознаградило их усердие.

Еще не совсем стемнело, когда двинулись в путь ряды ратников, получивших повеление идти всю ночь по холодку. За ним последовал и князь с отрядами латников и пушками.

Онлайн библиотека litra.info

Конюший Симион со своими служителями, захватив с собой Ионуца, двинулся за князем. Чтобы уберечь меньшого от гневного взгляда господаря, Симион держался особняком от придворных. Лишь на второй день утром князь, сделав припал в долине Кэлмэцуя, прислал за ним, велев ему явиться со «всем хорошим и дурным, что при нем имеется».

Ионуц робко шагал за спиной брата. Он не поднял лица к высокому повелителю и не ответил на дружелюбную улыбку княжича. От тоски его лицо осунулось, глаза потускнели. Сабельный удар, поцарапавший ему висок, рассек и кунью метку, Этот кровавый след и мрачный испуганный взгляд придавали ему какой-то странный вид. Рану он не перевязал, стыдясь, как бы его не сочли бабой и неженкой. Он и не промывал ее, ибо этого не дозволяли лекарские порядки батяни Симиона, По его приказу Георге Ботезату смазывал ее утром и вечером настоем зверобоя.

— Как мне быть, батяня Симион? — вздохнул Ионуц.

— Прежде всего молчи, — посоветовал ему конюший, — и готовься достойно поработать саблей рядом со мною, как я учил тебя в Тимише.

— Хорошо, батяня.

Но Маленький Ждер не думал о том, как будет драться в близком ратном деле. Он пытался представить себе, что последует после битвы. Мысль о возможной гибели не волновала его. В двадцать лет человек мнит себя бессмертным. Он боялся, что гнев князя может разлучить его с Настой. Вот если бы совершить такой подвиг, чтобы господарь похлопал его по плечу и сказал: «Проси, Ждер, все что угодно твоей душе!» Но известно, что князь редко говорит подобные слова и от своих решений никогда не отступает. Единственный выход в том, чтобы татары похитили княгиню Тудосию и княжну Насту. Тогда они сохранят свою жизнь. А уж он, Ионуц, совершит сказочные подвиги, найдет их и вырвет из когтей драконов и людоедов.

Конечно, куда проще было бы подумать, что обе женщины перед лицом опасности, грозящей им либо со стороны князя, либо от татарской орды, поспешат укрыться от беды у родичей в ляшской земле. Но, допустив такую мысль, Ждеру пришлось бы мириться с тем, что он навеки потерял Насту. Ведь от родичей в Польше было бы труднее вырвать Насту, чем от татар.

В ночь на двадцатое августа братья отдыхали, лежа бок о бок в густой траве ложбины, лицом к звездам, слушая, как похрустывает трава на зубах коней. Конные полки господаря тоже отдыхали в соседних долинах. Князья со свитой сделали привал в роще у Гнилой Яблони на краю Сорокских степей. Придворные разбрелись кто куда по необжитым просторам, где коням было вдосталь корму. Бесчисленные, как звезды на небе, букашки шелестели на бескрайних просторах в свежей траве, пробившейся сквозь заросли старой. Здесь еще никогда не звенела коса. До ближайшего поселения надо было идти не меньше суток. На этих просторах паслись дикие овцы с тринадцатью ребрами. Иногда, в бесснежные зимы, сюда добирались зубры. Но больше всего тут было волков, безжалостных гонителей дичи.

Едва уловимый звон поднимался с земли к звездам, и сквозь этот звон второй конюший Симион Ждер услышал, как меньшой горестно вздыхает в третий или в четвертый раз.

— Ты спишь, Ионуц? — спросил он.

— Не сплю, батяня Симион.

— Сдается мне, Ионуц, что ты взвалил на себя тяжелую ношу.

— А я вижу, батяня, что государь отвернулся от меня.

— Я говорю о другой ноше, дружок. Какие у нее глаза? Черные или карие?

Маленький Ждер закусил губу. Сердце у него сжалось.

— Ответь мне, правильно я угадал?

Ионуц молчал.

— Что же, тогда давай и я вздохну, — пробормотал Симион. — Эта напасть и это страдание — как черная оспа. От нее никому нет спасения. Если выйдем невредимыми из завтрашнего боя, то отвезу тебя к отцу Никодиму или к мамане на исповедь.

— Я могу исповедаться и тебе, батяня, — прохныкал меньшой и, повернувшись на бок, прижался лбом к груди брата.

Второй конюший опустил веки и молча выслушал рассказ Ионуца. Когда тот кончил, он открыл глаза и увидел звезды сквозь пелену слез.

— Меня не так уж печалят твои горести, — сказал он, обхватив брата за шею и прижимая его к себе, — и не сердят те глупости, какие ты наделал. Горестно мне, что ты еще не возмужал, и боюсь, как бы не потерять тебя.

В этих последних словах Ионуцу послышался плач конюшихи Илисафты. Но он знал, что не может освободиться от своего любовного недуга и от своего греховного безумия. Страсть владела им, как неодолимая сила стихии.

На второй день среди Липинцских лесов началась кровавая охота на Мамаковы полчища.

Длинные вереницы возов и толпы полонян замедляли продвижение татарских отрядов. Сзади нападали, точно злые псы, крестьянские ватаги, скрывавшиеся на лесных опушках. Затем оказалось, что дороги, по которым татары вторглись в молдавские пределы, перерезаны. В засадах стояли уже не испуганно вопившие взлохмаченные смерды верхом на худых клячонках, а крепкая рать. Мурзы понимали, что им надо вывести обозы к бродам, а не ввязываться в сражения. Поэтому, натолкнувшись на конные рати Нижней Молдовы, они поворачивали на север, надеясь найти там свободный проход. Вскоре им пришлось прорываться уж с боем. В стычках татарва стала терять обозы и рабов. И вдруг в достопамятный день двадцатого августа на пути татарских отрядов оказались конные наемные полки Штефана-водэ. Все действия войск, теснивших и окружавших грабителей, были направлены к тому, чтобы, подгоняя их из долины в долину, подвести к одному-единственному выходу.

Здесь и ждала их погибель. Отброшенные с холмов к дубравам, отряды ногайцев рвались к узкому, казавшемуся свободным проходу между двумя косогорами, выводившему к днестровским лугам. Но как только они достигали самого узкого места, на них обрушивался огонь пушек Петру Хармана. Часа не прошло, и проход был запружен толами убитых. Ногайцы в страхе разбежались кто куда; тогда господаревы ратники начали рубить их саблями и рубили, пока не устали руки.

В третьем часу дня конюший Симион, бившийся рядом со своими служителями и младшим братом, заметил в глубине балки странную толчею: какой-то отряд ногайцев старался незаметно проскользнуть вперед. Опытный пасечник знает, что отроившиеся пчелы так толкутся вокруг матки, пряча ее. Конюший догадался, что там был какой-то крупный сановник хана Мамака.

Направив туда своих служителей, Симион велел младшему Ждеру держать наготове аркан. Сам он тоже перебросил на левую руку веревочный круг. Как только его отряд показался в низине, татары рванулись вперед, оставляя на пути для обороны часть бойцов. Служители Штефана-водэ завязали с ними бой, пустив в ход сабли и копья. Конюший быстро нагнал остальных татарских всадников и сразу заметил того, кто был среди них за старшего. То был юноша в голубом халате. У него не было кожаного нагрудника, как у рядовых ногайцев. На голове его блестел серебряный шлем с белым страусовым пером, изогнутым к затылку. В правой руке он держал обнаженную саблю. Вокруг него были не рядовые слуги, а седовласые мурзы. Слуги держались в отдалении по сторонам и на всем скаку пускали стрелы в преследователей.

Натягивая лук, Ионуц Черный выказал все свое охотничье мастерство. Кони сбросили в овраг татар, настигнутых его стрелами. Остальные ускакали. Тогда, приблизившись с двух сторон, братья заарканили и осадили скакуна юноши в серебряном шлеме. Конь повалился. Татарский отряд во главе с Эмином Сиди Мамаком, сыном хана, был полонен и повернут обратно, к вершине холма, откуда князь Штефан следил за ходом боя.

Господарь похвалил своего конюшего, а младшего Ждера одарил беглой улыбкой. Ни слова похвалы он ему не сказал и даже, казалось, не узнал его. Вот почему этот день великой победы и мщения, когда были освобождены рабы и захвачены десять сотен возов с добычей, принес Ионуцу Ждеру одни лишь страдания, один горькие минуты.