Прочитайте онлайн Братья Ждер | ГЛАВА XII Когда наведались в Тимиш ловкие и дерзкие купцы

Читать книгу Братья Ждер
4116+2078
  • Автор:
  • Перевёл: Михаил Владимирович Фридман
  • Язык: ru

ГЛАВА XII

Когда наведались в Тимиш ловкие и дерзкие купцы

Купцы, заночевавшие однажды в харчевне Иохана Рыжего в Сучаве на улице оружейников, были людьми покладистыми и мирными. По первому требованию властей они предъявили грамоты за подписью его милости Августа Хроницкого, львовского головы, и Фауста Попина, купеческого старшины того же города, ведавшего иноземной торговлей. Помимо грамот, они предъявляли и добрые злотые, приятно звеневшие на прилавках корчмарей. И с удовольствием отведывали местные кушанья, и особенно вина.

Правда, вид у них был не совсем обычный. Львовские купцы славились дородством, могучей статью. А эти были легки, подвижны и ехали верхами, что тоже было достойно удивления. Кони их не походили на тех дорогих скакунов, что покупают для княжеских конюшен. То были выносливые, быстроногие и норовистые лошадки, не подпускавшие к себе чужих. «Казацкие кони — объясняли, смеясь, купцы, — ни голода, ни усталости не ведают. Самые подходящие для наших дел».

Одни из купцов хорошо изъяснялся по-молдавски. Был он уроженцем Молдовы, о чем свидетельствовало и его имя. Звали его Тома луй Богат. В детстве отец увез его в чужую сторону. Того, кто казался главным, звали Григорием Погонатом. И борода у него была под стать греческому имени: черная, окладистая. По-молдавски говорил он сносно. Третий был нем, то есть немец, как принято у русских называть тех, кто слова не может вымолвить на понятном человеческом языке. Правда, шепотом он весьма ловко изъяснялся на чуждом наречии. Имя ему было Матиаш Крошка. Возможно, он и впрямь был немцем, только ничем не отличался от остальных: тоже ехал верхом, охотно пил вино и носил оружие. Купцы везли с собой большие деньги для покупки товаров, оттого и были при оружии и ловко владели им.

Выехав из Сучавы, они сделали первый привал и заночевали на спэтэрештском постоялом дворе над Молдовой- рекой. Наутро без спешки отправились дальше, подробно расспросив сперва корчмаря о нужном им товаре. Тогда-то и выяснилось, что промышляют они воском. И нужен им особый воск, который водится только в Молдове, преимущественно в долине Серета. Хозяин корчмы и слыхом не слыхал о подобном воске, что вызвало и смех и удивление купцов. Хлопнув корчмаря по спине, они заверили его, что веницейцы, на другом конце земли, у самого моря, т то знают об этом воске, а вот сами молдаване о нем не ведают. У этого воска зеленоватый цвет и необычайный аромат; веницейские вельможи гордятся, что в их дворцах горят свечи из молдавского воска. Во дворце дожей в зале большого сенатского совета полагается гореть только таким свечам. Они очень дороги, в двадцать раз дороже обычных. Зеленый воск и не употребляют в чистом виде — это обошлось бы слишком дорого, — а смешивают с обычным. Да и для здоровья вредно его жечь в чистом виде: он благоухает так сильно, что у людей начинает болеть голова. Но товар ценный: вот почему, объясняли иноземцы удивленному корчмарю, они его ищут и держат теперь путь в Серетскую долину к пасекам, которые известны львовским купцам.

— Дивные дела творятся на свете! — молвил корчмарь служителям княжеского яма, благосклонно глядя вслед чужеземцам.

Второй привал купцы сделали на другом постоялом дворе, за усадьбой казначея Кристи, недалеко от того места, где дорога поворачивает влево, устремляясь лесами к Серетской пойме. Недалеко от этого постоялого двора, который к тому времени стали именовать «казначейским», протекала Молдова. На другой стороне виднелись тимишские угодья с конским заводом господаря Штефана. За тимишскими пажитями тянулась волнообразная гряда пологих лесистых холмов.

В этом месте львовские купцы встретились со своими сборщиками воска, приехавшими четыре недели тому назад. Их тоже было трое. Но лишь двое из них без устали ходили по пасекам и скупали воск. На ильин день, когда пасечники выбраковывают слабых маток и подрезают соты, устанавливаются и цены на воск. Вот в эту-то пору сборщики ходили по пасекам, требуя самого ярого воска и доставая из кожаных поясов новенькие злотые. Но они только показывали их, советуя пасечникам еще раз перетопить воск, продержать его девять дней в чистом источнике и выбелить на солнце, чтобы выступила вся его красота.

Третий служитель, видом тщедушный, торговлей не занимался; скорее всего был приставлен присматривать за остальными. То был полуседой одноглазый мужчина. Правый глаз его был прикрыт пластырем. Левый, тоже увечный, беспрестанно слезился. Неведомыми путями узнал этот русин, что над Тимишем, в березняке бьет из скалы родник ржавой воды, целительной для его недуга. Он ходил к этому роднику почти каждый день и уверял, что больной глаз стал проясняться и меньше слезился.

— Слава Христу и пресвятой богоматери, — кланялся дед Илья Алапин, поглядывая на трех прибывших товарищей и на собравшихся в харчевне поселян. — Тут я нашел исцеление от моего недуга. Авось доведется видеть божий свет до конца дней моих.

Сборщики воска почтительно поклонились трем прибывшим купцам и остались стоять, покуда Григорий Погонят не повел им сесть и протянуть обожженные солнцем ручищи к кружкам с вином.

Тома луй Богат громко расспрашивал сборщиков, как у них идут дела. Крестьяне, бражничавшие тут же, удивленно поглядывали на львовского купца, который так бойко изъяснялся по-молдавски, меж тем как его сборщики что-то бубнили в ответ, частенько вставляя русские слова.

Дела, оказывается, шли неплохо. В пасеках на берегах Молдовы уплачен задаток за десять возов воска. За кодрами , на берегах Серета, тянутся в лучах солнца благодатные луга — там можно достать до девятисот фунтов зеленого воску и нагрузить еще один — одиннадцатый воз. У местных жителей крепкие телеги и добрые волы. После успения можно нагрузить товар и перевезти его в ляшскую землю. Дороги охраняются надежно, пошлины невысокие, честные. К новому году, то есть к первому сентября, товар доставят во Львов. Все будут довольны.

Старший купец Григорий Погонат внимательно слушал, удовлетворенно поглаживая бороду.

— Пусть сперва честной корчмарь принесет нам второй кувшин с вином, — приказал он и бросил на стол медную монету. — А как опорожним его, то попрошу почтенного хозяина принести еще одни кувшин, на который, как всякий честный львовский купец, бросаю на стол еще одну деньгу. А уж потом пойдем в вашу хату и поглядим, хорош ли у вас товар.

Образцы товара находились недалеко от постоялого двора, в доме, нанятом на три месяца у бедной вдовы. Хозяйка погрузила на телегу свой немудреный скарб, кур и поросенка и перевезла их к дочери, вышедшей замуж за хуторянина из села Моцки, что за холмом. Львовские сборщики держали круги воска в избе, а сами спали на сене под навесом. Пока оба сборщика уходили за товаром, кривой дед Илья сторожил дом. Возвращались они в третьем или четвертом часу дня, а тогда старик брал свой посох, переходил вброд Молдову и направлялся к своему роднику, протекавшему в лесу над Тимишем. Медленно ковылял он по тропинке в гору и возвращался поздно. Обычно его товарищи к тому времени уже спали. Он подбрасывал коням в ясли корму и тоже укладывался спать.

— Ну, а теперь, други и товарищи мои, — проговорил старший купец Григорий, спешившись во дворе вдовы, — выкладывайте все по порядку.

— Сейчас все поведаем, атамане, — пробормотал дед Илья. — Целую связку луковиц истратил я, чтобы заслезился мой здоровый глаз. От этого лука да от ржавой водицы как бы мне не лишиться и второго глаза. Что же до всего остального, то надеюсь, отправимся этой ночью восвояси.

— Так оно и будет, дед. Нечего нам тут насиживаться, надо не мешкая домой воротиться.

Старик перекрестился.

— Пошли нам всевышний и святая богоматерь удачи этой ночью. Только как старый и честный разбойник должен сказать тебе, атамане Григорий Гоголя, все что поведал мне мой здоровий глаз: в Тимише живут разбойники не хуже нашего.

— Что, почуяли?

— Нет, о том ты не заботься. Если уж за дело взялся старый Илья Одноглаз, никто не учует, зачем он ходит и что ему надобно. Может, его преосвященство киевский митрополит, просидев три дня со своим собором, что-нибудь разберет. А только и ему ничего не разобрать. Хожу я тут к своему родничку, и никто меня и слова не спросил. Да и что спрашивать с бедного горемыки! Заприметил я все конюшни, загоны, какая там стража и сколько сторожей. Проследил я, как они стоят, как меняются, какая у них сила, и понял, атаман Григорий, что вшестером не осилить нам шесть десятков.

— А мы и не собираемся осилить их. Наше дело иное.

— Знаю. Только какое может быть дело, когда конюшни охраняются, точно казна короля Казимира? Прежде всего Каталанова конюшня не стоит с краю. Не стоит она и в овраге, где можно незаметно снять стражу. А расположена она близ жилья сторожей, в десяти шагах от домика конюшего Симиона. Так крепко стерегут жеребца, что я и придумать не могу, как это возможно пробраться к нему, отвязать и увести.

— А пробраться все же надо, дед. Не то не видать нам ковшика обещанного боярином злотых.

— Ну, хорошо. Проберемся — небось не впервой. Уведем коня. Переведем на ту сторону реки во двор избы, где храним воск, перекрасим его, обвяжем копыта мешковиной, — сделаем все как полагается. Ты этого хочешь? Так ничего же не получится! Не успеешь оглянуться, а все эти караульные налетят роем на нас. И придется нам упасть ничком на землю и принять из их рук смерть. Вот оно как!..

— Дед, не болтай вздор — ты не маленький. Рассуждай толком, как положено людям в твои годы, — мягко ответил атаман. — Выслушал я тебя и вот что надумал. Раз нельзя увести коня, мы его и не уведем. Погоди, не тревожься и не радуйся. Мне бы лишь пробраться к нему и полоснуть его ножом по горлу. И еще, коли возможно, снять метку со лба, чтобы доказать, что все сделано по уговору. Ты думаешь, я ничего заранее не обдумал и не договорился с моим боярином? На что ему старый жеребец? Ему надо, чтобы коня не стало. Он знает, что, если сгинет Каталан, не удержаться на престоле и князю Штефану, ибо ратное счастье ему этот конь приносит.

— А что, если не поднимется на него рука? Сказывали, Каталан, заколдован.

— Дед Илья, опять говорю тебе: не мели вздор. Коли он заколдован, так и украсть его нельзя. А коли он обычный конь, значит, свалится, как всякая тварь. Волшебные жеребцы бывают только в твоих сказках. Пырну я его ножом, и он свалится. Вот и все. Времени много не потребуется, сосчитай до десяти — и конец. А вы должны напасть в другом месте, чтоб я мог пробраться к конюшне. Сосчитаю до десяти, сделаю то, что надо, и поминай как звали. Каждый пойдет своей дорогой кто побыстрее, кто хитро заметая следы. Встретимся в условленном месте. Можно так устроить?

— Думаю, атаман, что можно, — развеселился старый Илья, подмигивая здоровым глазом.

— А раз можно, насыпь песку на дно этой бочки и нарисуй прутиком, где конюшня, где загоны, где овраг, где дом конюшего. А потом поворотись лицом к Тимишу и покажи мне все рукой. Отсюда до места недалеко, многое разобрать можно простым глазом. Ты ведь знаешь, как далеко видит глаз Григория Гоголи. Посмотрю, что ты нарисовал и что покажешь, а потом решу, с какой стороны ударят четверо наших хлопцев. Меня же ты поведешь своей тропкой к самому близкому месту, откуда удобней пробраться. Покажешь мне все, уговоримся и подбросим коням корму. Потом ляжем и поспим. А когда покажется месяц, мы уже будем отсюда далеко. Хорошо задумано?

— Хорошо, — ответил с сомнением в голосе дед Илья.

Атаман Григорий от души рассмеялся.

— Слушай, дед, — проговорил он без гнева, — погляди своим здоровым глазом на наших товарищей. Разве тебе удалось поколебать их решимость своими причитаниями? Нет, не удалось. Так знай же, Григорий Гоголя не настолько глуп, чтобы положить свою голову за гроши. Не тревожься. Все задумано так, чтобы воротиться нам домой целыми и невредимыми.

Дед Илья успокоился, стал молиться.

— Да поможет тебе, хлопче, царь небесный и святая богородица.

Он трижды широко перекрестился, положил земной поклон и уснул, улегшись ничком на сене рядом со своими товарищами.

В двенадцатом часу ночи лунные лучи косо падали с востока на воды Молдовы, петлявшей между отмелями и прибрежными рощицами. Ночь благоприятствовала «купцам»: с юга то и дело наплывали громады облаков, застилавшие луну. Потом небо очищалось, но немного погодя на небесное светило опять надвигались скользящие горы, многоголовые змеи и прочие чудища, непрестанно менявшие очертания. Ветра не было, лишь изредка тревожил листву торопливый, тут же угасавший шепот.

На Тимишском заводе, наверху, где стояла хибарка второго конюшего, а рядом конюшня Каталана и недалеко от нее жилье служителей, все шло как обычно в ночное время. Караульные стояли на своих местах. Когда кукарекал старый петух, спавший на своем насесте среди упряжи и инструментов, позади домика конюшего, они громко звали сменщиков. Из каморок выходили служители и только им знакомыми тропками пробирались в самые дальние уголки завода сменять караулы.

Вот уже четыре недели Симион Ждер стоял ночами на страже, следя со своего места за сменой караульных, ловя любой необычный, новый звук или движение. Если со стороны гор налетали грозовые ливни или бури, люди, согласно приказу, неусыпно стояли в своих укрытиях, держа оружие наготове.

В тихие ночи служба казалась сторожам куда более легкой, но для начальника стражи Лазэра Питэрела она была самой трудной. А второй конюший проводил время в тревожной дремоте. Свою засаду он устроил на верхушке невысокого стога сена, в открытом месте, откуда можно было ловить все ночные звуки. С наступлением темноты, когда прекращалось всякое движение, он неслышно пробирался в свой тайник, о котором рядовые служители ничего не знали. Один лишь Лазэр Питэрел знал место и при надобности мог обратиться к Ждеру. Даже старый конюший Маноле, который иногда поднимался ночью в гору проверить стражу, не знал об этом укрытии.

— Где второй конюший? — хмуро допытывался он.

Лазэр Питэрел отвечал, по уговору, что конюший Симион отправился проверять дальние угодья и либо шагает вдоль линии застав, либо, захватив копье, пустился с собаками в сторону родников, где в овраге слышался волчий вой. В этом году в лесных зарослях объявились два волчьих выводка, — один в месте, именуемом Петрэрия, другой в топях Пахомия.

Маноле Черный недовольно озирался. Отвернувшись, он скреб в бороде всей пятерней, заглядывал в конюшню к Каталану и уходил. Двери конюшни были всегда широко открыты. Изредка из темноты доносился удар копыта или фырканье лошади.

— Вот они, порядки второго конюшего, — шептал старик Лазэру Питэрелу. — Раньше конюшня-то всегда запиралась пудовыми замками. Не сказал бы, что мне по праву эти открытые двери в ночную пору, когда в станке стоит драгоценный конь.

— Так приказал конюший Симион, — мягко отвечал Лазэр Питэрел.

— Знаю, — потряхивал старик бородой, — да не нравится мне это.

— Осмелюсь сказать, боярин: не тревожься понапрасну.

— Сказать-то можно, да мне от слов ваших ни сна, ни покоя не прибавится.

Лежа на своем стогу, Симион держал оружие наготове у изголовья. Не забывал он прихватить и зипун и башлык на случай грозы или дождя. Тут же лежала Долка, собака Ионуца. Чуткая и послушная гончая без приказа не двигалась со своего места за спиной Симиона, на котором он приучил ее лежать. На любой подозрительный шорох она отзывалась легким рычаньем. Пес Бора в таких случаях поднимал громкий лай и визг, и Симион велел убрать его подольше. А тихое рычанье Долки словно пронизывало его, отгоняя внезапную дремоту. Правда, грех дремоты случался с конюшим крайне редко. С тех пор как он по-новому расставил своих людей и сам сел в засаду, Симион приучил себя спать днем. Кроме того, он крепко-накрепко остерегался пить. Он берег свои силы так же тщательно, как следил за вверенными ему скакунами. «Ты тоже помни о трех правилах, — говорил он Лазэру Питэрелу. — Голова в холоде, ноги в тепле, брюхо — налегке».

В эту ночь собака подала голос лишь через два часа после первой смены караула. Облака закрывали луну. Вокруг было темно.

Долка зарычала. Конюший Симион поднял голову, ощупал оружие у изголовья и напряг слух.

Ветерок затих. Но Долка, подняв нос, продолжала нюхать воздух. Чутьем она улавливала одной ей доступные запахи, и рычание ее становилось все более тонким и гневным.

Ниже по склону, там, где стояли конюшни кобылиц, послышалось гиканье, оглушительный шум. Собака вздрогнула. Конюший Симион обхватил ей голову рукой, успокоил. Там, где раздалось гиканье, зажглись факелы. Немного погодя эти факелы исчезли. Караульные в низине перекликались, спеша к месту происшествия. Около строений послышался голос Лазэра Питэрела. Отряд вооруженных служителей вышел из караульных изб и поспешил вниз.

Гончая забилась в руках конюшего. Симион еще крепче обхватил ее, не двигаясь в своей засаде.

Вблизи, скользя, неслышно, словно тень, появился какой-то человек. Облака прикрыли луну, и разглядеть его было трудно. Все же Симион Ждер определил, что он высок и ловок. Нетрудно было догадаться, что обувь у него была обернута тряпьем. Второй человек, слегка согнувшись, тихо следовал за ним. Он остановился в десяти шагах позади первого.

Едва успел конюший заметить фигуру пришельца, как он тут же исчез. В следующее мгновение второй подошел вплотную к открытой двери конюшни. Но первый выскочил оттуда, толкнув его и приглушенно чертыхаясь.

— Что такое? — шепнул второй.

— Конюшня пуста, — проскрежетал первый, поднимая руку, в которой тускло поблескивал кинжал. — Назад! Назад! — вскинулся он внезапно.

Долка, выпущенная на свободу, залилась звонким лаем. В нескольких шагах от разбойников появились в темноте конюший Симион и Лазэр Питэрел.

Атаман Григорий Гоголя прыгнул вперед, склонив голову, словно бык, готовый боднуть. Кинжал его, которым он наносил молниеносные удары во все стороны, был гораздо подвижнее и опаснее бычьих рогов. Однако для конюшего Симиона подобные быстрые движения были не внове. Зная, что сбоку его поддерживает Лазэр Питэрел, он бросился, держа в одной руке железные вилы на длинном древке и сеть со свинцовыми грузилами. Размахнувшись, он кинул сеть на Гоголю и опутал его.

Спутник атамана, пав на колени, поднял руки над головой и крикнул:

— Братья православные, смилуйтесь над подневольной душой!

То был дед Илья Одноглаз. Когда Питэрел кольнул его копьем в бок, он хрипло заскулил, озираясь единственным своим глазом.

Гоголя дважды рванулся в ловушке, бешено размахивая кинжалом. Симион Ждер слегка ткнул его вилами. Железные зубья уперлись в кольчугу.

— Ложись, Селезень! — крикнул он без гнева, но решительно. — Не то достану вилами до горла.

Атаман опустился на землю; он тяжко сопел, скрипел зубами, чертыхаясь на своем языке.

— Брось кинжал!

Атаман Григоре презрительно швырнул кинжал. Показалась луна, и при свете ее блеснуло широкое лезвие.

— Уж лучше бы повернуть его против себя и заколоться, — хриплым от гнева голосом сказал Гоголя.

— Ничего, — успокоил его Симион. — У государя Штефана искусный палач, он умеет казнить, не проливая крови.

— Вот оно что! — ухмыльнулся с великой обидой атаман Григорий Гоголя. — Уж не думаешь ли ты, конюший Симион, что я боюсь смерти? Мне позора стыдно. Освободи меня из сетей и надень мне на руки колодку. И знай, что не боюсь я палача господаря Штефана. Умереть суждено мне не на виселице. Нагадали мне ворожеи еще в детстве, что умру я от сабельного удара.

— Нет, у нас в Молдове разбойников вздергивают на сук, и ветер качает их.

— Ладно. Поглядим, — снова ухмыльнулся атаман. — Отшвырните прочь старую одноглазую рухлядь. Скажите деду — пусть перестанет выть. Спаси тебя бог, конюший, за то, что высвободил меня из сети. Видно, на роду мне было написано встретить разбойников почище меня — как говаривал этот подлый старец Илья Алапин. Что же вы не побежали вниз, когда там начался шум?

— Я ждал тебя и готовил достойную встречу.

— Неужто знал, что я приду?

— Знал.

— Может, ты и о том догадался, зачем дед Илья ходит к родинку?

— Догадался.

— Небось проведал, каким товаром промышляли мои товарищи?

— Как только они показались в наших местах, я узнал о них и велел следить за каждым их шагом. Меня заблаговременно известили, кто тебя посылает и зачем посылает. Жду я тебя давненько, и, как видишь, служители уже несут колодку, заранее изготовленную для твоей милости.

Отбросив сеть, Григорий Гоголя покорно протянул руки, и служители Ждера надели на них деревянную колодку. Затем по знаку конюшего они отошли в сторону.

— Ну вот, теперь я уже не опасен, — улыбнулся разбойник. — Наденьте и старику колодку, чтоб и с ним не ведать заботы. Четырех моих товарищей, с факелами, никто уже не изловит, и сюда они больше не воротятся, так что, конюший Симион, волею всевышнего я целиком в твоей власти. И все же осмелюсь еще раз сказать, что конец свой я приму не в петле. Умереть мне суждено на земле. И еще осмелюсь добавить, и прошу тебя не смеяться, конюший Симион, что ты сам отведешь меня к рубежу и отпустишь на все четыре стороны.

Удивленно подняв голову, Симион Ждер пристально всматривался в лицо Селезня. Но разбойник был трезв, говорил ясно и при этом самоуверенно улыбался.

— Не пожимай плечами, конюший. Я не пьян и не обезумел. Но прежде всего я не дурак. Еще там, у себя, я знал, что дело мне предстоит нелегкое, что здесь, в Тимише, находятся верные слуги господаря Штефана — да продлит господь дни жизни его и поможет ему одолеть треклятых измаильтян, — недаром в других народах идет слава о нем и называют его защитником христиан. Еще там, в Запорожье, мы узнали, каков конюший Маноле и конюший Симион. А узнав, по достоинству оцепили вас и решили, что только скудоумный опальный боярин мог вознамериться угнать в Польшу заколдованного молдавского жеребца. Мы же, люди, знающие свое дело, понимаем, что возможно, а что нет. И ответили мы боярину, что не беремся похищать господарского жеребца. Тогда нам позволено было заколоть его. Но и это дело нелегкое. Можно, конечно, попытаться, раз за это дают целый ковш злотых. Но вдруг наткнемся на более хитрых разбойников, как говаривал дед Илья. Тогда не миновать нам петли.

— Горе-горюшко, — скулил одноглазый старец, кланяясь до земли.

— Говори! — приказал конюший, повернувшись к Гоголе.

— Уразумев, что дело опасное, — продолжал Гоголя, — решил я связать его с другим. Тот самый скудоумный молдавский боярин дал мне, конюший Симион, еще одно поручение. Около рубежа находится село Ионэшень ь, куда повадился ездить сынок господаря Штефана. И вот сей опальный боярин велел изловить княжича Алексэндрела и взять его заложником. Тогда он вывезет из Молдовы свое богатство, задержанное князем. Возможно, что у него есть и иные расчеты. Это дельце показалось мне полегче первого, однако я решил не спешить с ним. Нынче ночью мои хлопцы изловят княжича в Ионэшень. Но он мой, а не боярский заложник. Я думал так: если в Тимише выйдет у меня неудача (как оно и случилось), я смогу откупиться. Насколько я знаю, при Алексэндреле-водэ находится твой меньшак, конюший Симион. Так что у меня и второй хороший заложник. После всего сказанного прошу тебя — не медлить более. Надо поскорее освободить парубков. Не стряслось бы с ними беды. Горячие ведь головы!

Конюший Симион слушал, широко раскрыв глаза. Потом с трудом глотнул, словно в горле у него застрял комок.

— Ты сказал, что княжич Алексэндрел схвачен в Ионэшень?

— Не говорил я этого. Сказал только, что мои хлопцы нынче ночью изловят его и твоего меньшого брата. Давай обменяемся. Твоя милость освободит меня, а я их.

— А может, твои слова всего лишь хитрость и обман?

Атаман Григорий Гоголя гневно качнул головой.

— Конюший, если не веришь мне, убей.

— А может, ты правду говоришь…

— Вот именно, что правду. Конюший Симион, освободи мне правую руку, дай перекреститься во имя отца и сына и святого духа и поклясться страшной клятвой.

Симион Ждер колебался.

— Отпусти руку, — смело и решительно потребовал атаман.

Конюший кивнул служителям. Разбойник отвесил смиренный поклон, повернувшись лицом к луне…

— Клянусь, что говорю истинную правду, — горячо шепнул он. — Клянусь душой своей. Как только прикончу девяносто девять басурманов, пойду босыми стопами в Киевскую лавру во искупление грехов своих и буду жить смиренным иноком, ежечасно вымаливая прощение за свои злодейства. Клянусь перед лицом твоей милости страшным божьим судом, когда по скончании веков положены будут на весы деяния мои. Теперь веришь?

— Верю, — ответил конюший Симион Ждер.

— Тогда медлить нельзя.

— А все же придется. Надо собрать служителей да отправить вестника в стольный град.

— Слуг бери. Меня вели опять заковать, дабы жизнь моя в любое мгновенье была в твоих руках. Но не посылай в Сучаву вестников. Если мы не поспеем в Ионэшень вовремя, отчаянные отроки могут погибнуть. Хотя я и крепко наказал своим хлопцам щадить их жизнь, кто знает, что может случиться. Извещать князя не след: нам могут помешать отправиться этой ночью. А если не веришь мне и после моей клятвы и хочешь поступить по-своему, от меня не услышишь больше ни слова. Сяду вот тут и буду молчать… На Страшный суд каждый придет со своим товаром и владыка небесный взвесит его по справедливости.

Симион Ждер раздумывал недолго. Иного выхода не было. Приходилось делать так, как указывал атаман. Отобрав служителей, он послал сказать конюшему Маноле, чтобы тот сейчас же явился на завод, затем велел оседлать быстрых скакунов. Коротко объяснив старому Маноле причину спешного отъезда, он к полуночи спустился к Молдове-реке и перешел ее вброд. Пленные скакали между ним и Лазэром Питэрелом. Луна стояла высоко в небе, на юге небо прояснилось. Но впереди, прямо перед ними, на краю небосклона, чернели тучи и сверкали молнии.

Так они скакали без отдыха до самого рассвета.

Атаман Григорий Селезень говорил правду. Это подтвердилось, как только они достигли того места, где близ дороги был овраг. Конюший Симион тут же велел остановить коней и, обнажив саблю, занес ее над головой Гоголи.

Между оврагами у озера еще дымились снопы. При первых лучах рассвета видно было, как хлопцы из ватаги Гоголи, толпясь и гневно крича, то бросались вперед, то отступали, словно в какой-то странной игре. Одни лежали, смертельно раненные, другие перевязывали раны. Но ярость нападавших явно затихала, число их заметно поубавилось.

— Дед Илья, — крикнул в удивлении атаман Григорий, — гляди — и тут наших побили!

У обочины дороги лежал, свернувшись калачиком, раненный в голову Коман, слуга постельничего Жоры. Со стороны дымившихся снопов навстречу отряду побежали люди, думая, должно быть, что прибыла подмога. Однако, заметив, что на служителях молдавское одеяние, они повернули вспять, вскочили на коней и, припав к гривам, умчались по направлению к Ионэшень.

— Что тут произошло? — тревожно спросил конюший Симион Ждер, хмуря брови. Рука его, сжимавшая саблю, напряглась.

Над Гоголей нависло видение смерти, предсказанной ему гадалками.

— Потерпи, честной конюший, — торопливо попросил он. — Дай позову своих гайдамаков и остановлю их.

Заметив среди беглецов одного из своих верных людей, он что-то крикнул ему вслед. Беглец остановился, и, когда Гоголя позвал его еще раз, повернул коня и подъехал поближе.

— Афанасий! — крикнул ему атаман. — Затруби в рог и созови людей. Скажи им, что атаман здесь. Пусть они сложат оружие. Мне угрожает опасность пострашнее, нежели им.

Афанасий приставил к губам изогнутый рог и торопливо затрубил. Знаками он указывал тем, кто оглядывался, чтобы они отошли от оврага. Затем он закричал им, что атаману грозит опасность. Разбойники поняли, что надо отступить. Но, казалось, сзади их настигали злые духи этих мест.

— Атаман Григорий, — пояснил трубач, — не думали мы, что так намаемся с этими шальными парнишками. Особенно один из них — ну, прямо сатана. Княжич держится крепко и отважно, и мы не можем никак с ним справиться. А уж товарищ его — сущий черт, так и пышет огнем.

Симион Ждер глазам своим не верил, когда из оврага выскочило, освещенное солнцем, грозное взъерошенное существо с окровавленным виском, в изрезанной саблями одежде. Существо это истошно вопило, широко раскрыв рот, полагая, очевидно, что оно преследует обратившихся в бегство разбойников. Узнав батяню Симиона, Ионуц пристыженно опустил руки и застыл на месте. Позади него показались из кустов служители, державшие коней под уздцы.

— Ну и дела! — причитал дед Илья Одноглаз, горестно покачивая головой. — Не видать нам ковша со злотыми.

Гоголя сдержал вздох и ухмыльнулся.

— Ты был честен, атаман Селезень, — сказал Симион Ждер. — Полагается ответить тебе тем же. Гони людей своих к рубежу. Как только последний отъедет подальше, я прикажу снять с тебя колодку. Иди, куда хочешь.

— Конюший Симион, — печально ответил злодей, — ты, понятно, волен не верить мне, но, право же, ты ошибаешься. Посмотрим, получу ли я награду, ради которой приложил столько стараний? Коли не получу, так, может, еще услужу князю Штефану — доставлю в мешке опального боярина.

Как только разбойники скрылись из виду, Симион Ждер спешился и преклонил колено перед княжичем Алексэндрелом. Пришли на поклон и атаман с дедом Ильей. Затем Григорий Гоголя по прозванию «Селезень» попросил прощения за то, что вынужден столь поспешно оставить княжича и лишить себя его милостей и лицезрения его светлого чела.