Прочитайте онлайн Братья Ждер | ГЛАВА IX В которой рассказано, как к Маленькому Ждеру пришла любовь

Читать книгу Братья Ждер
4116+2132
  • Автор:
  • Перевёл: Михаил Владимирович Фридман
  • Язык: ru

ГЛАВА IX

В которой рассказано, как к Маленькому Ждеру пришла любовь

На другой день, в понедельник, в утренний час, когда солнце поднялось вровень с башнями крепости, повеление Штефана-водэ было исполнено. Маленький Ждер был представлен ко двору, где ему предстояло потешать и веселить княжича Алексэндрела. Латники пропустили в крепость пышно разодетых казначея Кристю и его боярыню, проследовавших в своей колымаге, словно королевские послы. Ионуц соскочил с коня, как только у сводчатого входа во дворец заметил княжича Алексэндрела. Кинув Георге Татару поводья, он шагнул к своему повелителю, преклонил колено и схватил его за руку. Это нарушение этикета расстроило казначея, который полагал, что именно он должен прежде всего поклониться княжичу, сказать подобающие случаю слова, а уж потом представить Ионуца. Поступок Ионуца не пришелся по вкусу и боярыне Кандакии, которая полагала, что ей надлежит предстать перед княжичем рядом со своим супругом, сделать изящный поклон господареву наследнику и одарить его улыбкой, на которые она была мастерица. Между тем Алексэндрел-водэ, подняв Ионуца, радостно обнял его, затем, повернувшись спиной к прочим гостям, поманил за собой юного товарища и служителя. Не будь тут преподобного Амфилохие Шендри, все пошло бы кувырком, боярину Кристе и боярыне Кандакии осталось бы лишь глазеть на воинов, стоявших на стенах и у ратных служб. Но отец архимандрит Амфилохие, воздев руку, благословил юнцов и умерил их пыл.

— Ее светлость княгиня Кяжна дожидается сына конюшего Маноле, — сообщил он.

И княжич Алексэндрел, потемнев лицом, тут же отпустил Ионуца. Отроки-служители показались на пороге и поклонились казначею и боярыне Кандакии. Княжич тоже на мгновение остановился, отвечая на поклон гостей и служителей, затем первый вступил в сени, которые вели в приемный покой. Ионуц собрался было последовать за ним, но отец архимандрит остановил его. Боярская чета вошла впереди него.

В хмурой зале с узкими окнами стояла в окружении своих служительниц княгиня Кяжна, сестра усопшего князя Богдана, отца Штефана. Она была в скорбном монашеском одеянии. Ее худое лицо покрывала бледность, широко раскрытые, словно завороженные внутренними видениями, зеленые глаза растерянно смотрели на мир.

Княжич Алексэндрел в ярком воинском наряде шагнул, звеня шпорами, к тетке и поцеловал у нее руку. Княгиня коснулась тонкими губами его лба. Казалось, на лицо Алексэндрела легла тень печали, витавшей в этом мрачном покое, пронизывавшей всех, кто там был. Между тем за высокими окнами сияло солнце и ликовала жизнь.

Казначей прошел между двумя рядами отроков, сопровождавших княжича, и смиренно склонил голову перед Кяжной. Боярыня Кандакия, шурша юбками, быстрыми шажками приблизилась к княгине и опустилась на колени. Старая государыня слегка кивнула им, еще выше подняла голову и глухо произнесла что то невнятное. Архимандрит Амфилохие догадался о смысле ее слов и подтолкнул к ней младшего Ждера. Ионуц, смущенный угрюмой обстановкой и печалью тщедушной инокини, неподвижной, словно фигуры на иконах, шагнул вперед, споткнулся и опустился на колени.

— Государыня велит тебе встать, — сказал отец архимандрит.

Ждер встал, не смея взглянуть на старую княгиню.

— Посмотри в глаза государыне, — приказал ему отец Амфилохие.

Ионуц, вытаращив глаза, взглянул на княгиню, и она к великому удивлению придворных, улыбнулась ему. Все тут же заулыбались и переглянулись.

В низкую боковую дверь вошли трое детей господаря — Метру, Богдан и Елена, — осиротевшие после кончины их матери, княгини Евдокии. Наряженные, как взрослые, в парчовые одежды, они выстроились рядом с княгиней Кяжной и улыбнулись, похожие на крохотных святых. Церемония приема была завершена. Государыня собралась было уйти с крошечными святыми, но вспомнила, что должна дать одним наставления, а других порадовать любезным словом.

— Господин наш уверен, — сказала она Ионуцу, — что ты будешь добрым служителем княжичу Александру. — Потом повернулась к казначею. — Вижу, мой батюшка, что жена у тебя отменно пригожая и изнеженная, — произнесла она без улыбки.

Боярыня Кандакия почувствовала себя уязвленной, но ответила приятной улыбкой. Казначей приосанился. Княгиня и княжьи дети словно растаяли в тени внутренних дворцовых покоев.

Все вздохнули с облегчением. Отец Амфилохие Шендря пригласил гостей в галерею. Лицо монаха-аскета светилось доброй и чуть лукавой улыбкой.

— Отче, дозволь нам с Ждером уйти, — обратился к нему Алексэндрел. — Надо готовиться в путь, как повелел государь: медельничер Кривэц уже вывел коней и служителей.

— Сейчас, сейчас, государь, — ответил архимандрит. — Знаю, ты спешишь отделаться от наставников. Снизойди к нам, потерпи еще немного. И не худо бы сказать тебе слово благодарности казначею Кристе.

— Это я должен смиренно благодарить, — сказал с поклоном боярин Кристя.

— Нет, мы тоже тебе многим обязаны, почтенный казначей, — ухмыльнулся архимандрит, — ибо ты подарил нам зрелище, от которого мы отвыкли.

Боярыня Кандакия разрумянилась от удовольствия.

— Двор наш чужд веселию, — продолжал отец Амфилохие. — После кончины ее светлости Олти, родительницы нашего господаря, осталась одна княжна Кяжна. Другие княгини, овдовев. разъехались кто куда и редко показывают при дворе свои опечаленные лица. Ни увеселений, ни игрищ. Мы же, занятые учением, тоже не очень забавляемся, что может засвидетельствовать и государь наш Алексэндрел. А потому, увидев в это утро новых людей, мы испытываем немалую радость. Коли задержитесь немного, придет и отец Тимофтей и тоже порадуется. А вот из-за столбов галереи уже выглядывают и ратные капитаны. Видите, как нужны нам здесь веселые лица. Но и тебе, честной казначей, нужен добрый совет, и совет этот осмелюсь преподать я, старый философ: красивую жену и полную мошну не надо выставлять напоказ. Как бы лихие люди не приметили!

Выслушав это приятное назидание, боярыня Кандакия поцеловала руку архимандриту и стала торопить мужа вернуться на постоялый двор. Казначею хотелось преподать еще некоторые советы меньшому брату, но княжичу Алексэндрелу не терпелось. Он поспешил увести Ионуца в свои покои и сразу заговорил о заветной тайне.

— Помнишь, Ждер, о чем мы тогда говорили? — взволнованно спросил он, сжимая руку Ионуцу.

— Все до последнего слова, государь.

— И клятву не забыл?

— И клятву.

— Мне еще не удалось заглянуть в тот угол, куда сердце влечет. Сам видишь: живу я в большом стеснении. Когда нахожусь при государе, то я как на службе, и избегать ее мне не дозволено. Когда отправляемся с ним на более долгий срок в воинские станы или города Нижней Молдовы, за мною следуют мои наставники. Ты видел их. Отец Амфилохие остер на язык — мне нравится слушать его. А вот с отцом Тимофтеем дело хуже: никак не научусь лопотать по-сербски. А на этот раз господу угодно было, чтобы отец поторопился. Пришлось ему уехать вперед и оставить меня, ибо он знал, что мне приятно будет встретить тебя. Теперь у нас в запасе два свободных дня — вот и завернем в одно местечко, ведомое мне.

— И мне, государь, — заметил Ионуц.

Алексэндрел задумался.

— А знаешь, побратимство наше помогает нам, — шепнул он. — Ты никому не раскрыл тайны?

— Никому, государь, хотя меня искушали.

— Искушали? Кто же?

— Мой брат, отец Никодим. Но я прикусил язык.

— Знаешь, Ждер, я сразу понял, что у тебя верная душа.

— Господин мой, — улыбнулся Ионуц, — я — то был нем. Но, сдается, о тебе этого не скажешь. Вечор мы разговорились с медельничером Кривэцем в харчевне одного ляха.

Княжич улыбнулся, обнажив свои острые зубы.

— Медельничер Думитру Кривэц, — пояснил он, — служитель по самым тайным моим делам. Другой — слуга Григорашку Жоры — отвез недавно от меня весть в Ионэшень и привез ответ. Есть еще и другие служители, которые сопровождают меня. Все это преданные люди; они умеют молчать при тех, кому не положено знать о моих целях. Так что не тревожься напрасно и считай Кривэца другом.

— Я уже подружился с ним, — рассмеялся Ионуц.

— Чему же ты смеешься?

— Смеюсь, государь, оттого, что дружбу эту мы скрепили при пани Мине, корчмарше. Вокруг нашей тайны слишком много глаз и ушей. Но я понимаю, что иначе нельзя, а потому смеюсь.

— Только ли потому?

— Не только, государь. У подружки медельничера красивые голубые глаза. Я видел их очень близко. И еще кое-что узнал, помимо глаз. Хороша такая дружба, хороша государева служба.

Алексэндрел пожелал узнать, что произошло и о чем говорилось накануне в харчевне Иохана Рыжего. Затем, хлопнув в ладоши, велел служителям подать оружие.

Медельничер получил приказ готовиться в путь. В одиннадцатом часу дня открылись ворота крепости, и стража пропустила княжича и его небольшую свиту.

Помимо побратима, Алексэндрела сопровождали Думитру Кривэц и Коман, доверенный человек Жоры, хорошо знавший дороги. Наемных конников было девять — люди крепкие, отобранные Шендрей, вторым гетманом. Кроме них, ехал еще татарин, слуга Ионуца, и два княжеских служителя.

Прозвучали трубы, и ворота закрылись. Отряд спустился к реке Сучаве и повернул на север.

Ждер чувствовал, что княжич, скакавший рядом с ним, охвачен жестоким нетерпением, еще более усилившимся в этих солнечных вольных просторах. Сам Ионуц с недоумением и смутной тревогой всматривался в тот неведомый мир, который открывался его взволнованной душе. Он тоже с волнением думал о возлюбленной своего господина и в мыслях осмеливался идти гораздо дальше того, что позволяло ему положение друга и слуги. То была другая тайна его души, о которой никто не ведал и перед которой он сам робел. Юность его, изменчивая, порывистая, вынашивала лукавые замыслы, в которых он еще не отдавал себе отчета. Накануне вечером он дерзнул поцеловать корчмаршу в то самое мгновение, когда она заколебалась, и губы женщины подарили ему огненную сладость — предвестницу будущих наслаждений.

Алексэндрел изредка обращался к нему с вопросом, весьма далеким от мыслей и видений, томивших обоих. Затем они замолкали, но каждый мысленно устремлялся к одной и той же тайне. Княжичу казалось странным, что волею судеб он лишь в этот день получил возможность приблизиться к предмету своей страсти. Между тем Ждер связывал это совпадение со своей собственной судьбой, но при этом не отваживался идти дальше того, что позволяла ему роль подчиненного. Он лелеял смутную надежду, что девица, как то предрекла цыганка, сама сделает выбор, лишь только увидит у своего решетчатого окна нового сказочного принца.

Он не испытывал никакой злобы к своему господину и мысленно мирился и с исходом, не походившим на тот, о котором мечтал, — ведь чувства его только еще пробуждались, а не были возбуждены, как у княжича. Скорее всего в нем кипели силы молодости, искавшие выхода; он радовался, господин же его томился…

В теплом воздухе, овевавшем быстрых всадников, тоже бродили смутные изменчивые силы. К полудню путники все еще продвигались берегом Сучавы вдоль опушки ракитовой рощи и изредка, словно в зеленоватом стекле, видели свое отражение в зеркальной глади речных излучин и заводей.

Внезапно небо на западе потемнело, и дракон, рожденный полуденным зноем, повел отряд грозовых туч в сторону солнца. Вдоль реки пронесся раскат грома, и прозрачные воды ее сделались тускло-серыми. Служители княжича достали для своего господина кафтан. Ионуц вынул из переметной сумы башлык. Впереди торопливо прошумел короткий дождь: прибрежные рощи и сама река словно встрепенулись… Но тут же засияло солнце. Ни одна капля не упала на всадников. Сзади нагнал их порыв ветра. Там над землею висели длинные космы дождя.

Так они скакали, а вокруг тишина то и дело перемежалась с порывами бури. Наконец они спешились на Кургане Юги у господарева подворья. Пока отдыхали, небо совсем прояснилось и тихим морем раскинулось над их головами. Люди ели пастраму с пшеничным хлебом, любуясь далекой радугой на северной части небосклона.

— Странное дело! — шепнул Алексэндрел. Лицо у него осунулось и было усталым. — Ведь именно туда, под эту радугу, мы и скачем. Неужто знаменье какое? — спросил он со вздохом.

Но у Кривэца слух был тонкий.

— Государь, — весело сказал он, — послушайся меня, самого смиренного медельничера и ратника: это доброе знаменье, — в тех краях царит мир и порядок.

— А что, если не застанем хозяек в усадьбе? — печально размышлял княжич. — Может, они уехали в город да остались там и на понедельник. Или отправились на богомолье в какую-нибудь обитель. Надо было послать сперва человека, — поделился он своими страхами с Ионуцем, — и узнать, дома ли те, которых мы хотим увидеть.

— Никого не надо было посылать, государь, — решительно ответил Ионуц. — Времени у нас в обрез, ехать все равно надо было. По всему видно, что мы найдем там девушку.

— Али забыл, как ее зовут? — рассмеялся княжич.

— Нет, государь. — Ионуц покачал головой и закрыл глаза. Потом добавил: — Может, прикажешь поторопиться. Мешкать нам нельзя. А зовут ее Настой.

Княжич с удовольствием прислушался к сладостно прозвучавшему имени девушки и тут же приказал собраться в путь.

Они поднялись на холм, спустились в другую долину, затем повернули в лес… Долгое время скакали в тени деревьев. Лишь изредка над ними открывалось небо, порой в стороне сверкали водные глади. Затем показались обширные пастбища, на которых паслись стада сивых волов. Конные пастухи объезжали их в сопровождении кудлатых псов. Солнце было еще высоко над закатной чертой, когда княжич внезапно остановил коня. Недалеко впереди на краю дубравы ясно виднелся боярский дом с многочисленными службами. Столбы дыма поднимались в ясное небо. Дальше за изгибом долины виднелась деревня.

— Тут! — проговорил Алексэндрел и задышал часто-часто.

Ждер окинул взглядом всю картину, словно хотел вобрать ее в себя. Журавли криниц, овечий загон, откуда доносился тихий зов бучума, золотистый пожар заката — все это запечатлелось в нем, чтобы затем воскреснуть в памяти в часы уединения.

Спутник его, кольнув коня шпорами, поскакал вперед, Ионуц последовал за ним. Кони были все в мыле, когда они остановились у открытых ворот. За ними сновала челядь; к скотному двору двигалось стадо, куры испуганно кудахтали. На высоком крыльце оторопело застыли юные цыганки и вдруг исчезли, словно их сдуло ветром. Вместо них в дверях показалась боярыня Тудосия. Приставив руку козырьком к глазам в защиту от бликов заката, она пыталась разглядеть гостей. В открытом окне мелькнуло лицо девушки. То была Наста. В тени горницы нельзя было разглядеть ее черты. Лишь в глазах сверкнули косые лучи заходящего солнца.

Княжич соскочил на землю. Ионуц последовал его примеру. Служители подошли, взяли коней под уздцы. Всадники поскакали вдоль забора, занимая все входы и выходы. Медельничер последовал за юношами во двор.

— Боже милостивый! Али что случилось! — всплеснув руками, запричитала тонким голосом боярыня.

Узнав княжича, она сразу успокоилась. Слуги, сбежавшиеся было со всех сторон, отошли, посмеиваясь. Нет, то не шляхетский отряд, не татарский наезд. В гости пожаловал сынок господаря Штефана; помнит волк, где задрал овцу. Волчонок воротился к своей зазнобушке.

Хорошо, что приехали в такой знойный день. Придется княжне Тудосии выставить вина служителям князя; а уж часть его достанется и местным холопам.

Алексэндрел торопливо поднялся на крыльцо. Боярыня Тудосия отошла на мгновенье, желая удостовериться, приличен ли ее наряд для приема высокого гостя. Простирая руки, она двинулась затем на встречу княжичу и, поклонившись, облобызала его руку. Лицо девушки, мелькнув за окном, мгновенно скрылось.

— Боярыня Тудосия, — проговорил Алексэндрел-водэ, хмуря брови. — Рады ли гостям в этом доме? Мы едем в Хотин, где княжеский стан, и ночь застала нас в пути.

Княгиня усмехнулась про себя: ехали из Сучавы в Хотин, а оказались в Ионэшень! Нечего сказать, хорош крюк! Вслух же она заявила, что рада такому высокому и дорогому гостю. Медельничера Кривэца она помнит еще с того первого счастливого случая, когда его светлость изволил остановиться в их доме. Так что она кланяется медельничеру и рада снова увидеть его. Кажется, на этот раз нет постельничего Жоры. Зато она видит впервые другого боярского сына.

— Это мой друг Ионуц Черный, — надменно и с некоторым нетерпением ответил Алексэндрел.

— Доброго ему здоровья, — поклонилась княгиня в сторону Ждера. — От чистого сердца прошу вас отобедать и отдохнуть у нас.

— Благодарствуем, боярыня Тудосия, за все, чем соизволишь нас попотчевать. Мы не очень проголодались и не слишком устали. Дозволь только призвать служителей и одеться поприличнее. Скакать пришлось в пыли и духоте. А уж затем мы желаем поклониться княжне Насте.

— Ах, батюшки мои, медельничер Кривэц, — вздохнула хозяйка усадьбы, обращая к приближенному княжича все еще красивые глаза, — а я — то думала, что государь забыл про нашу дочь. Что помнит только обо мне, верной своей слуге.

Медельничер Кривэц хлопнул в ладоши и громко позвал княжьих служителей, стоявших в глубине двора.

— Господи помилуй и спаси нас! — жалобно протянула княгиня. — Не срами нас, батюшка, у нас хватит слуг, чтобы достать хоть десять ведер воды из колодца. Цыганки мои порядки знают; тут же принесут в покои ваших милостей тазы и кувшины с водой. А уж потом, государь, — продолжала она приятным голосом, — коли дозволишь, дочь наша своей рукой поднесет тебе вазу с вареньем.

Слушая торопливый разговор, Ждер нетерпеливо покусывал губы, переминаясь с ноги на ногу. В комнатах зашелестели сборчатые юбки цыганок. Улыбаясь, сверкая белыми зубами, они внесли медные тазы. Казалось, вода — драгоценнейшее достояние этих мест, так медленно и бережно наливали они ее в тазы.

Юноши молча приводили в порядок одежду и подправляли волосы у висков и за ушами. В зале послышался голос княгини Тудосии. Она вошла, поставив на поднос вазу с вареньем и хрустальные стаканы с водой.

— Не изволь гневаться, государь, — взмолилась она, заметив разочарование княжича. — Дочка моя, сам знаешь, еще глупенькая. Робеет. Боится, что в прошлый раз ты разгневался на нее и не хочешь ее видеть.

— Я ведь сказал, что хочу видеть ее, — сухо возразил Алексэндрел.

— Сделай милость, не сердись, мой батюшка, — улыбнулась боярыня с притворным смиреньем. — Раз не угодно тебе принять из моих рук это розовое варенье, привезенное из Царьграда, пусть Наста поднесет его твоей милости. Она тут, за дверью.

Княгиня хлопнула в ладоши. Цыганка толкнула дверь. Княжна робко вошла, приличия ради прикрывая лицо рукой. Но тут же оживилась и, взяв из рук матери поднос, подала его с поклоном высокому гостю.

Ждер, окаменев, глядел не дыша на это нежное существо с тонким станом. Наста взглянула на него украдкой, и что-то кольнуло его в сердце. Он полюбил ее с первого взгляда. Радость вспыхнула в нем ослепительным заревом. Он понимал, что суждена она другому, и все же с наслаждением смотрел на нее, — она была именно такой, какой представлялась ему в сокровенных грезах. Он не мог не заметить, что девушка взглянула украдкой в его сторону, поднимая поднос с таким расчетом, чтобы Алексэндрел не видел ее лица. Решив, что это немой приказ, Ионуц стал жадно ждать второго взгляда, но она как будто больше и не замечала его.

Княжич едва прикоснулся к варенью и отпил глоток воды. Затем, взяв из рук девушки поднос, поставил на соседний столик. Когда же Алексэндрел сжал ее запястье, она скривила губки, словно он причинил ей боль. Страстное томление, изобразившееся на лице княжича, его раздувавшиеся ноздри, вызвали у нее улыбку. Она высвободила руку и взглянула на Алексэндрела без тени робости. Потом провела ладонью по гладко причесанным волосам, разделенным ниточкой пробора.

— Мы тосковали по тебе, государь, — молвила она, но в ее голосе не было ни волнения, ни печали.

Княгиня Тудосия хитро улыбнулась и тут же вспомнила, что пора распорядиться насчет обеда. Ждер попросил дозволения проверить, не забыл ли медельничер накормить служителей.

Княгиня Тудосия вышла первой.

Когда Ионуц проходил мимо княжича, девушка смело остановила его.

— Это Ждер, мой друг, — пояснил Алексэндрел.

— Пусть останется, — попросила княжна.

— Оставайся, друг Ионуц, — кивнул княжич.

— Его зовут Ионуцем?

— С твоего дозволения, именно так, княжна, — улыбнулся Алексэндрел, обнажая редкие и острые зубы. — Ионуц — мой побратим. Ему я открыл свою любовь, о которой не смог сказать тебе. Он — советчик мой, у него я почерпнул решимость.

Казалось, Насту не очень взволновал страстный порыв Алексэндру-водэ.

— Да зачем тебе эта решимость, государь? Ведь я беззащитная девушка, дочь вдовы, и, если тебе угодно будет бесчестить меня, где же мне противиться? Ведь в твоих руках я бессильная игрушка.

Алексэндрел покачал головой.

— Мне нужна решимость, чтобы сказать тебе о своей любви. Я не хочу ни бесчестить тебя, ни сломать, как игрушку.

— Не понимаю, — молвила девушка.

— Я хочу знать, люб ли я тебе, — горячо проговорил княжич. — Без этого старанья мои напрасны.

— Коли хочешь знать, государь, могу ответить: ты мне люб. Только молю тебя, сжалься надо мной. Отец мой был достойный боярин, видный господарев советник. Откройся матушке, проси у господаря Штефана дозволения; не то как бы не кинуться мне в тот самый колодезь, откуда цыганки достали воду, которой вы запивали розовое варенье.

Княжич сжал руками виски.

— Ну чего ты боишься? — проговорил он, отрезвев. — Все будет так, как тебе угодно. Прими только мою любовь. И дозволь мне поцеловать тебя, как мне хотелось однажды в лунную ночь. С той поры я сохну, не знаю покоя.

— Целуй, государь.

Алексэндрел крепко обнял ее за плечи и приник долгим поцелуем к ее полураскрытым устам, затем устало отпустил.

— Повтори, что я люб тебе.

— Люб, государь.

— И дозволяешь еще приехать?

— Государь, не стану лукавить: речи твои радуют меня. Если дозволишь, я пойду успокою матушку, что нет для нас опасности. А то, может, ты сам наберешься смелости и скажешь ей. Только не ходи за мной, не то заробею.

Алексэндрел снова нежно обнял ее.

— Что ж мне сказать княгине Тудосии?

— Не знаю, государь. Коли не находишь нужных слов, я сама скажу ей. Скажу, что люба тебе и хочу, чтобы ты еще приехал. И что господарь, родитель твой, непременно об этом узнает. А теперь прошу твоего друга Ионуца открыть дверь, а то боязно мне идти одной в темноте. Сейчас мы позовем вас к столу.

Ждер молча слушал это странное объяснение. Он еще не умел разбираться в людских отношениях, не искушен был и в любовных делах, но понимал, что Наста по-женски лукаво ограждала себя от притязаний княжича и что чувства ее к нему далеко не пылкие. Он поспешил отворить дверь. Когда он заслонил собою Насту, она снова метнула на него быстрый взгляд. В темном проходе девушка тихо сжала ему руку. В комнату Ионуц вернулся с бьющимся сердцем.

Алексэндрел притворялся счастливым, но на самом деле испытывал какую-то странную усталость. По всему было видно, что Наста готова покориться ему. Он спросил мнение Ионуца. Ждер тоже полагал, что друг его стоял на пороге самого большого счастья молодости. Но как же устранить последнее сопротивление Насты? — спрашивал княжич. Ждер мудро посоветовал другу набраться терпения. Абрикосы в этом саду еще не созрели. Лучше вернуться сюда немного погодя, и тогда они будут спелые, в самом соку.

— Возможно, ты и прав, — вздохнул княжич. — Но меня словно недуг сжигает.

— В таком случае проси положенного задатка, государь, — рассмеялся Ждер. — Я видел, ты ловок по части объятий и поцелуев.

Алексэндрел рассмеялся этим словам и посмотрел косящим взглядом куда-то в сторону. Внутренний голос шептал ему другое: «Ты ведь князь и можешь требовать всего, что хочешь. Князья любви не просят, а добиваются ее силой». И все же он страшился суровости своего отца и повелителя и надеялся достигнуть успеха, проявляя мягкость и послушание.

Замкнувшись в себе, как в раковине, Ждер предоставил княжичу самому справиться со своей страстью. Он надеялся, что самые сладкие крохи достанутся ему. Как можно сомневаться в предсказании старой цыганки? Пальцы его еще ощущали сладостное прикосновение Насты, перед глазами стояла ее таинственная улыбка.

За столом Алексэндрел сидел между княгиней и княжной, первая обильно кормила его, вторая потчевала вином и сладкими речами. Ждер настороженно следил за ними, пытаясь понять, что происходит. Он не ел, не пил, ему грезились иные утехи. Но тщетно ждал он нового знака от княжны Насты. Сомнения мучили его, и все же он был уверен, что дождется своего часа. Светила луна, и было тепло, поэтому он решил провести ночь во дворе. Ведь надо будет оберегать господина, когда он отправится к окну девушки, объяснил он княжичу с принужденной улыбкой. В эту лунную ночь, когда ему так хотелось остаться наедине с самим собой, он выбрал себе в качестве ложа стожок сена на краю левады. Ему казалось, что Наста следит за его приготовлениями; но у него не было больше случая обменяться с ней ни словом, ни знаком.

Когда петухи запели в первый раз, Алексэндрел явился к зарешеченному окну вымаливать любовные милости.

Онлайн библиотека litra.info

Наста высунула носик сквозь решетку, глаза ее блеснули в лучах луны. Со своего душистого ложа Ждер слышал страстный шепот княжича. Затем до его слуха донесся тоненький смех девушки. Она просила у сына господаря пощады и назначала другой срок для решительного свидания. Княжич потряс решетку, затем, дотянувшись до девичьей руки, услышав клятвенные заверения Насты, казалось, успокоился. Неуверенными шагами вернулся он в свою опочивальню, утомленный дорогой и разомлев от возлияний за ужином. Двор опустел. Караульный в другом конце двора изредка трубил в рог. Нигде не слышно было ни шороха.

Внезапно Ждер поднял голову, охваченный смутным беспокойством. Ему послышался легкий шум у заветного окна.

Решив, что это ему померещилось, он застыл, глядя все в ту же сторону, но ничего не видя перед собой. И вдруг встрепенулся, пронизанный острым волнением: на его руку легла маленькая ручка, чье мягкое прикосновение еще было живо у него в крови.

— Ионуц, — шепнула Наста, и по тому, как подрагивала ее рука, он чувствовал, что девушка смеется. — Сиди смирно, я пришла проверить, спишь ли ты.

— Нет, не сплю, — ответил он. — Но мне кажется, что я вижу сон.

Чтобы удостовериться, что это не сон, ему оставалось протянуть вторую руку и привлечь к себе избранницу своего господина. Мелькнула мысль, что за такой проступок он достоин геенны огненной. Но потом, повернувшись спиной к луне, он отдался на волю своей судьбы, как отдаются на волю волн.

— Ты знаешь, зачем я пришла, Ионуц? — с тихим смешком шептала ему на ухо Наста. — Я пришла только для того, чтобы попросить у тебя защиты от князя. Не люб он мне. Я, конечно, не могу противиться его власти, но прошу тебя, сделай так, чтобы он меня пощадил.

— Тебе люб другой? — спросил Ждер с бьющимся сердцем.

— Другой. Оттого я и пришла и нему.

Неожиданный поцелуй, которым она скрепила эти слова, ничуть не походил на вялый ее ответ княжичу.

Искусство страсти дается легко, ибо оно в крови у людей, — недаром женское лукавство обнаружилось еще в ветхозаветном раю. Женщина и на этот раз была сильнее: ее поцелуи оказались дороже дружбы, выше всех клятв.

Вдруг она с притворным страхом вырвалась из его объятий.

— Возвращайся поскорее, Ионуц, прошу тебя, — шепнула она, прикрывая его глаза ладонью. Едва она успела уйти в свою светлицу, как у ворот раздался шум, послышались голоса.

Ждер тут же вскочил на ноги. Караульный подошел с другого конца двора, чтобы узнать, что случилось.

— Государево повеление, — послышалось из-за ворот.

Ионуц первым узнал от гонца, что Григорашку Жора просит Алексэндрела не мешкая последовать по велению Штефана-водэ в Киперень, в стан князя, стоящий в двух перегонах в пределах хотинской земли.