Прочитайте онлайн Белый индеец | Глава двенадцатая

Читать книгу Белый индеец
3812+1780
  • Автор:
  • Перевёл: А. Гук

Глава двенадцатая

Прошло пять недель после возвращения Ренно. Снег толстым ковром покрыл землю, и вскоре генерал Пепперелл и полковник Уилсон с небольшим отрядом прибыли в главное поселение сенеков. Помимо множества подарков и писем для Уолтера Элвина, они привезли документ от губернатора Шерли, подтверждающий их полномочия при подписании договора с индейцами от имени колонии Массачусетс. Сахемы всех племен ирокезов собрались в поселении задолго до приезда белых.

Двум вождям англичан было отведено отдельное жилище, а Ренно разделил свой кров с Авдием Дженкинсом, оказав тому величайшую честь. Другим членам отряда, в том числе Эйбу Томасу, довольно холодно приветствовавшему Ренно, были предоставлены места в разных длинных домах.

Сахемы ирокезов и вожди белых безотлагательно направились в новый дом, специально построенный для этого события. Сложившаяся ситуация была слишком серьезной, и собравшиеся сразу приступили к делу. Дом охранялся отрядом старших воинов, так что гости не подвергались риску неожиданного нападения.

Наступил полдень, и Авдий встревожился, не видя Уолтера.

— Он скоро вернется, — коротко отвечал Ренно.

— Как он поживает?

Ренно улыбнулся.

— Мать тоскует по нему, — продолжал Дженкинс, — но она мужественная женщина, и я уверен, Господь слышит ее молитвы. Дебора придерживается того же мнения.

Ренно видел, как оживилось лицо Авдия, когда он произносил имя Деборы, и молодой воин решил больше не говорить о девушке, жившей с ним в этом самом доме.

Авдий резко переменил тему разговора:

— Если мы организуем совместную экспедицию, а я надеюсь, так оно и будет, я непременно приму в ней участие.

Ренно удивился, что английский хранитель веры может участвовать в битве как воин.

— Ты будешь сражаться с врагами?

— Нет, мой сан запрещает это. Но я буду капелланом — главным хранителем веры.

Дженкинс не стал уточнять, что владеет шпагой не хуже большинства военных и что священнику позволено защищаться, если на него нападают.

Ренно встал и знаком пригласил гостя следовать за собой. Авдий вышел за частокол, и они остановились у покрытого снегом поля. Преподобному Дженкинсу показалось, что они стоят уже очень долго. Священник начал мерзнуть.

Наконец из леса показалась группа мальчиков, двигавшихся цепочкой, каждый нес в руках связку рыбы. Ренно улыбнулся. Вторым в цепочке шел Уолтер Элвин, в одежде из оленьей кожи, расшитой иглами дикобраза. На плече мальчика висели лук и стрелы, голова была выбрита, за исключением пряди на макушке. Он похудел, но набрался сил, но самое главное заключалось в том, что Уолтер шел уверенно, спокойно глядя перед собой.

Увидев священника, Уолтер важно поднял руку, ладонью наружу, приветствуя Дженкинса по обычаю сенеков, и рассмеялся. Авдий ответил тем же жестом со всей торжественностью и достоинством, на которые только был способен.

Вожди все еще совещались, и Авдий вместе с Ренно отправился в жилище великого сахема, где его радостно приветствовали Ина и Са-ни-ва. Сидя у огня, священник отметил и другие перемены, произошедшие с Уолтером. Под руководством Ба-лин-ты и благодаря уважению каждого члена общества, мальчик хорошо научился читать по губам, чего ему никак не удавалось осилить дома. Еще более удивительным было использование языка жестов, который они придумали вместе с Ба-лин-той. Теперь дети не просто общались между собой, но Уолтер научился передавать окружающим простые мысли, и впервые с момента их знакомства Авдий обнаружил, что понимает мальчика.

Ренно и его гость вернулись к себе задолго до того, как усталый, но державшийся прямо Гонка добрался до дома, чтобы поспать несколько часов. На рассвете Ина приготовила ему завтрак, пока Са-ни-ва угощала генерала Пепперелла и полковника Уилсона.

Переговоры завершились на закате, но никто, кроме участников, не знал результатов. Не в обычаях ирокезов было обсуждать случившееся до возвращения домой, и представители из Массачусетса из уважения к традициям хозяев ничего не сообщили своим подчиненным.

Договор был заключен. Пять ирокезских племен и Массачусетс заключали союз, к которому по желанию могли присоединиться Нью-Йорк и другие английские колонии. В знак дружбы Массачусетс должен был обеспечить ирокезов тысячей мушкетов, а также порохом и пулями. В ответ, также в знак дружбы, ирокезы отсылали в Бостон тысячу бобровых шкур. Каждая сторона имела право отправлять торговые миссии в поселения другой стороны, и каждая обязывалась прийти на помощь в случае войны с общими врагами.

Этот пункт соглашения был обнародован немедленно. Воины сенеков и других племен ирокезов радовались, что скоро выйдут на тропу войны против ненавистных гуронов и оттава. Даже если алгонкинам дадут возможность выбора присоединиться к той или другой стороне, начнется величайшая в истории индейская война.

Вожди обеих сторон казались более сдержанными, чем их восторженные подчиненные. На первый взгляд, перспективы кампании были обнадеживающими. Новые союзники по численности многократно превосходили противника. Массачусетс мог выставить тысячу добровольцев, хорошо владеющих огнестрельным оружием и умеющих сражаться в лесах. Ирокезы предлагали самое малое три тысячи воинов, две трети которых составляли закаленные в боях ветераны.

В Квебеке французы держали гарнизон из тысячи двухсот человек, а гуроны и оттава могли выслать примерно полторы тысячи воинов. Согласно недавно полученным из Лондона сведениям, вскоре должны были прибыть новые части, но не более двух полков пехоты, численностью около пятисот человек, вместе с сотней кавалеристов.

Теперь необходимо было решить другие жизненно важные вопросы: союзникам предстоял долгий путь в Канаду. Цитадель располагала семьюдесятью пушками, а на великого сахема большое впечатление произвел рассказ сына о страшной силе этих огромных огненных дубинок. Кроме того, к берегам реки Святого Лаврентия должны были причалить три или четыре французских боевых корабля. Ирокезы никогда еще не видели судов, способных перевозить сотни людей и тысячи фунтов груза, но Пепперелл и Уилсон уверяли, что на таких судах обычно бывают орудия разных калибров, и возможно, их окажется больше, чем в самой Цитадели.

Следовательно, французы могли нанести страшный урон нападавшим. Генерал Пепперелл с грустью подтвердил, что по крайней мере каждый четвертый член экспедиции может погибнуть, а каждый второй будет ранен. Кроме того, союзники могут ослабнуть, если поход продлится слишком долго, и будут не в состоянии оказать достойное сопротивление, когда французы со своими сторонниками предпримут контратаку.

Поход будет успешным, считал генерал Пепперелл, если только колонисты Коннектикута, Род-Айленда и Нью-Гэмпшира вышлют достаточно большое количество вооруженных добровольцев из числа пограничных жителей, но эти колонии не готовы сейчас к подобным действиям. А без их помощи вся затея может оказаться самоубийством.

После длительного обсуждения Гонка предложил послать в Квебек объединенный военный отряд, достаточно сильный, чтобы нанести французам ощутимый урон, но небольшой по численности, чтобы иметь возможность отойти на безопасное расстояние прежде, чем противник, оправившись от нападения, сумеет собраться с силами и нанести ответный удар.

Все согласились, что риск достаточно велик, однако в случае успеха французы, гуроны и оттава существенно пострадают. Деревни ирокезов и поселки колонистов окажутся в безопасности на год или два, а за это время можно будет подготовиться к дальнейшим боевым действиям. Игра стоила свеч, преимущества были значительны, а возможные потери относительно малы.

Определив основную стратегическую линию, вожди приступили к планированию конкретных действий. Обе стороны испытывали друг к другу величайшее уважение, несмотря на разницу в происхождении. Колонисты сознавали, что индейцы чрезвычайно опытны в ведении подобных войн, и Гонка понимал, что эти белые не новички, полагающиеся только на силу своих огненных дубинок.

По первому вопросу мнение было единогласным: во избежание потерь в отряд следует включить только опытных бойцов. Это означало, что со стороны индейцев туда войдут исключительно старшие воины, а Массачусетс пошлет ветеранов пограничных схваток. Неопытные любители, какое бы рвение они не проявляли, оказались бы скорее помехой, чем помощью.

Проблема численности отряда отняла больше времени. После длительного обсуждения было решено, что в отряде будет не больше четырехсот человек. Каждый воин понесет необходимый запас продовольствия, так чтобы не пришлось привлекать дополнительные силы. Каждый отвечал за собственное оружие и амуницию.

Массачусетс должен был выставить двести добровольцев, жителей западного сектора колонии. Генерал Пепперелл лично обязался возглавить их, а полковник Уилсон становился его помощником. Ирокезам было сложнее определить состав отряда, так как все пять племен требовали допуска своих представителей. Могауки, пылавшие жаждой мести, получили право выставить семьдесят пять воинов… Двадцать пять онейда попали в отряд потому, что лучше других знали Канаду. Оставшуюся сотню составляли сенеки, и по этому пункту разногласий не возникло.

Решено было, что отряды могауков и онейда возглавят их собственные военные вожди, а потом Гонка удивил собравшихся заявлением, что он принимает общее командование всеми ирокезами и прежде всего своими сенеками.

Некоторые молодые вожди протестовали, утверждая, что ирокезы не могут позволить себе рисковать жизнью великого сахема в таком предприятии, но Гонка был непреклонен.

— Честь Гонки и сенеков требуют, чтобы я нанес боевую раскраску. Но нечто большее, чем слава, заставляет меня сделать это. Другие вожди мудры и отважны, но кто из всех ирокезов может сравниться с Гонкой в силе и ловкости?

Остальные вынуждены были признать, что никто из ныне живущих вождей не в силах соперничать с ним.

— Вот почему Гонка должен идти. — Тон великого сахема не допускал возражений. — Нашим врагам нужно не просто дать урок. Они должны пострадать так сурово, чтобы не в состоянии были выйти на тропу войны еще много месяцев. Когда враги узнают, что Гонка ведет воинов, страх проникнет в их сердца. Много гуронов и оттава умрут. Много французов умрет. Много домов и фортов будет сожжено.

После того как переговоры завершились, устроили пир, но даже теперь церемонии были сведены к минимуму. Настоящее празднество состоится после достижения победы. На следующее утро перед возвращением белых в Массачусетс на последнем совете решали последний вопрос. Генерал Пепперелл хотел дождаться весны, и только тогда выступить в поход, но Гонка был против.

— Когда станет тепло, враг будет настороже. Человек подобен медведю. Когда солнце набирает силу, он начинает действовать.

Эндрю Уилсон задумчиво улыбался:

— Великий сахем прав. Французы и их союзники не ждут нападения, пока лежит снег. Да, нам будет труднее, но мы сможем подойти к Квебеку неожиданно и выполнить задуманное, если отправимся в путь еще до окончания зимы.

Было решено, что поход начнется через четырнадцать дней. Этого времени едва хватало, чтобы колонисты могли вернуться домой и собрать свою часть отряда. Пепперелл и Уилсон немедленно двинулись в обратный путь, и в тот же день сахемы ирокезов вернулись в свои поселения.

Едва они ушли, как Гонка объявил, что его главным помощником будет военный вождь Сун-ай-йи.

Многие воины были разочарованы тем, что остаются дома, а больше всех расстроился Эл-и-чи. Однако он не смел спорить с отцом и успокаивал себя мыслью, что когда-нибудь наступит и его час.

Ренно отчаянно надеялся попасть в отряд, но не осмеливался первым заговаривать на эту тему. В оставшуюся часть дня избранных старших воинов известили о том, что они включены в отряд, но к Ренно Сун-ай-йи не прислал гонца, и молодой человек все больше и больше досадовал. Вечером он пошел на ужин в дом родителей, но в поведении отца ничто не указывало на решение взять Ренно в поход, и молодому воину пришлось призвать все самообладание, чтобы хранить молчание.

После еды великий сахем встал, набросил на плечи накидку и знаком подозвал старшего сына. Ренно очень удивился, когда отец вывел его в поле за частокол. Раньше они всегда следовали старинному обычаю вести беседу у очага.

Гонка остановился, вглядываясь в лес.

— Нехорошо старшему воину знать страх, но мой сын боится, что не пойдет со мной по тропе войны.

— Это верно. — Ренно прекрасно знал, что не стоит лгать отцу.

— Ты носишь на поясе двенадцать скальпов. Я горжусь тобой. Но ты не сражался во многих битвах, как твои товарищи.

Ренно мрачно кивнул, не говоря ни слова. В глазах великого сахема мелькнула искорка:

— Ты думаешь, я откажу тебе в удовольствии пойти со мной по тропе войны? Ты думаешь, я лишу себя этой радости?

Невозможно было и дальше притворяться равнодушным. Несмотря на годы тренировок, Ренно не удержался от широкой улыбки безграничного облегчения.

Гонка покачал головой:

— Я говорю с тобой, потому что ты не будешь обычным членом отряда. Если маниту войны станет угодно, ты будешь сражаться в битве на стороне твоих братьев, но возможно, и нет.

Ренно сразу перестал улыбаться.

— Со времен отцов наших отцов, — торжественно произнес Гонка, — сенеки шли на войну вместе со своими братьями-ирокезами. Теперь мы должны воевать на стороне англичан. Их мысли — не наши мысли. Сражаться с ними против одного и того же врага будет нелегко.

Ренно вынужден был согласиться и принялся гадать, почему он был удостоен такого доверия.

— Ты побывал в поселении англичан, — продолжил великий сахем. — Ты научился говорить на языке англичан. Твои глаза и волосы такого же цвета, как у них, и они не думают о тебе как о сенека. Вот почему я хочу, чтобы ты исполнил особое поручение на тропе войны.

Ренно знал, что лучше терпеливо ждать, чем делать преждевременные выводы.

— Мой сын будет посланником между мной и вождем англичан. Ты понесешь мои слова к нему и его слова ко мне. Когда придет время встретиться с врагом, ты будешь рядом с вождем англичан, Уилсоном. Ты скажешь ему, что делают сенеки, и почему мы так делаем. Тогда он не совершит ошибки, которая стоила бы многих жизней его отряду.

Ренно словно окунули в ледяную воду озера. Может, ему и доведется воспользоваться огненной дубинкой, луком и стрелами, но скорее всего обязанности посланника и советника при полковнике Уилсоне лишат его возможности добавить еще несколько скальпов себе на пояс.

Даже любимый сын не смел задавать вопросов, когда великий сахем принимал решение. Старший воин обязан выполнять приказ. Всего несколько секунд назад Ренно боялся, что его оставят дома с женщинами, детьми и младшими воинами. Многие старшие воины, даже более опытные, чем он, оставались в селении, и не стоило протестовать, утверждая, что единственное желание Ренно — завоевать славу в схватках с гуронами и оттава, нанести страшный удар французам и прежде всего встретиться со своим личным врагом.

— Я слышал слова великого сахема, и я сделаю то, что обязан сделать.

Гонка повернулся и пошел к дому так быстро, что Ренно пришлось ускорить шаг, чтобы не отставать от отца.

Эндрю Уилсон внимательно смотрел на гостя, гревшегося у очага.

— Преподобный Дженкинс, — спросил Уилсон. — Вы уверены, что хотите отправиться в эту экспедицию? Наличие среди нас капеллана — роскошь, но, поскольку отряд состоит всего из нескольких сотен солдат, вы можете быть вовлечены в битву.

Авдий Дженкинс улыбнулся:

— Я знаю, чем рискую, полковник.

— Сдается мне, вы не слишком огорчены тем, что вам придется сражаться, — рассмеялся Уилсон.

— Прежде чем стать священником, я учился фехтованию. Знаете, я всегда отстаивал идею мира между народами. Но когда приехал в Новый Свет, то увидел оскальпированных поселенцев, убитых женщин и маленьких детей, сожженные дома… И все это только ради того, чтобы нагнать на нас страху. Что ж, полковник, французы не добились того, чтобы мы оставили землю, на которой Всемогущий дозволил нам поселиться, и мы не собираемся возвращаться обратно в Англию.

Авдий был так пылок, так искренен, что полковник перестал его отговаривать.

— Простите, если это похоже на проповедь, но я уже так много прочел их, что не могу изъясняться иначе. Французам следует преподать урок, которого они не забудут, а их индейские союзники должны понять, что лучше жить в мире с нами. Некоторые из ваших добровольцев называют меня священником-задирой, но я не обижаюсь на это прозвище. Я просто отказываюсь оставаться дома.

— При таких обстоятельствах, — мягко проговорил Эндрю, — я принимаю ваше предложение. А теперь приглашаю вас поужинать вместе с нами.

Авдий покачал головой:

— Благодарю вас. Сказать по правде, мне предстоит одна деликатная миссия. Я хочу заехать к Элвинам и сообщить, что отправляюсь вместе с вами. Боюсь, Деборе это не понравится, особенно потому, что она на собственном опыте узнала кое-что о нравах индейцев.

Провожая гостя до дверей, полковник понизил голос:

— Дамы, — сказал он, — иногда не понимают, что приходит время, когда мужчина вынужден применить насилие, чтобы добиться подлинного мира.

Уилсон удержался от замечания, что дружба между Деборой и священником становится все крепче. Не стоит вмешиваться в чужую личную жизнь.

— У меня дома те же проблемы, — добавил полковник. Авдий удивился:

— Миссис Уилсон не хочет отпускать вас в поход на Квебек?

Эндрю покачал головой, но не ответил, услышав, что жена спускается вниз по лестнице.

— Поговорим на эту тему как-нибудь в другой раз. Хотя очень надеюсь, что этот вопрос разрешится до нашей следующей встречи.

Милдред Уилсон, по обыкновению переодевшаяся к ужину в одно из парадных платьев, повторила приглашение мужа, приветствуя священника.

— Боюсь, что не смогу остаться, — ответил Авдий и добавил с лукавой улыбкой, обращаясь к полковнику: — Пожелайте мне удачи, сэр.

Супруги остались наедине, и Милдред спросила:

— Что все это значит?

— У преподобного отца Дженкинса те же сложности, что и у меня, дорогая. Ты не будешь против, если мы немного поговорим до ужина?

Милдред последовала за мужем в библиотеку и, отказавшись от ликера, внимательно наблюдала, как Эндрю наполняет свою рюмку.

Полковник решил, что прямое столкновение предпочтительнее осторожных подходов.

— Я составил список участников похода, — сказал он, — и включил туда Джефри.

Милдред вздрогнула:

— Ты же знаешь, что ему ненавистна служба в милиции! Он поступил туда только по твоему настоянию. Зачем кликать беду, которой так легко избежать?

— По той простой причине, что, если я не возьму его, нас ждет еще большая беда. Джефри наш единственный ребенок, и я по-своему люблю его не меньше, чем ты, Милдред. Хотя он и бесит меня иногда…

— Ты подтверждаешь мои слова. Ты хочешь, чтобы все стало еще хуже.

— Дело не в этом.

— Не в этом? — выкрикнула Милдред. — Если Джефри не повинуется приказу…

— Он этого не сделает. За время службы он уже понял, что даже мое положение командира не спасет его от трибунала.

Милдред опустилась в кресло:

— Тогда я не понимаю.

— Джефри оказался в неприятном положении. Он не занимается ничем, кроме пьянства и беготни за шлюхами. Он отказывается трудиться в поместье и так высокомерно и грубо обращается с людьми, что настроил против себя всех соседей. И в этом мы должны винить только себя, Милдред, потому что позволили ему слишком долго пробыть в Англии.

— Уверяю тебя, мы просто избаловали его. Но мы так старались заставить его перемениться. — Голос ее дрожал. — Я боюсь, с ним может случиться что-нибудь во время этой экспедиции в Канаду. В таком деле мужчине необходимы самоконтроль и решительность, а мы с тобой знаем, что Джефри этого не хватает. Он такой легкомысленный и несообразительный. Его непременно убьют!

Эндрю печально улыбнулся:

— Иногда забота о самосохранении меняет солдата. Только на это я и надеюсь. Джефри еще не мужчина. Он ребенок-переросток, и я включил его в отряд лишь потому, что эта кампания поможет ему оценить свои силы. Однако должен сказать откровенно, мастерство стрелка сделает его ценным членом отряда. Конечно, риск есть, но я охотно иду на него. Теперь я прошу и тебя согласиться рискнуть, хотя знаю, что это очень трудно. В конце концов, это ты произвела Джефри на свет и ты воспитывала его все эти годы, несмотря ни на что.

— Что это за риск?

— Если мы потерпим поражение, а это вполне вероятно, твоя первая реакция будет легко предсказуема. Только сильный человек способен выжить в таком опасном походе, который нам предстоит. Может быть, ты окажешься не в состоянии простить себя — или меня, — если с Джефри что-нибудь случится. Может, тебе даже покажется, что это мы послали его на верную смерть.

Милдред смотрела в огонь, непроизвольно теребя крошечный носовой платочек.

— Если ты слишком боишься, дорогая, если сама эта идея пугает тебя, я вычеркну имя Джефри из списка. Я оставлю его в отряде, только если мы с тобой придем к согласию.

Милдред с едва заметной улыбкой посмотрела на мужа:

— Тебе не приходило в голову, что прежде всего я буду тревожиться о тебе, Эндрю? Ты рискуешь собственным здоровьем и жизнью, но воспринимаешь это спокойно, потому что должен идти. Вот почему я не стану возражать.

— Правда?

Милдред прикусила нижнюю губу и покачала головой:

— За двадцать лет замужества я ни разу не становилась между тобой и службой и не намерена делать этого сейчас. Мы отказались от бессмысленного прозябания в Англии, чтобы помочь создать здесь новую цивилизацию. Мы потратили слишком много сил и слишком многим пожертвовали. А теперь, когда все, чего мы добились, оказалось под угрозой, я не думаю, что у тебя есть выбор. Ты нужен в отряде, как и Билл Пепперелл. Никто не сможет заменить ни его, ни тебя. Так что ты отправишься, несмотря на все мои страхи, с моим благословением и любовью.

Муж подошел к ней, наклонился и поцеловал.

Милдред подняла руку и кончиками пальцев коснулась его щеки. Глаза ее светились, и Эндрю понял, как возросла за прошедшие годы их любовь. Боясь оказаться слишком сентиментальным, он сделал шаг назад и отвел руки за спину.

— Да или нет? Я беру Джефри в Квебек?

Милдред задумалась.

— Я хотела рассказать тебе кое-что. Я много думала об этом белом индейце. Если Ида Элвин права, он сын тех людей, которые погибли здесь, в форте Спрингфилд, во время страшной резни. Насколько отличается его теперешняя жизнь от той, какую он прожил бы, если бы остался в Массачусетсе.

Эндрю не видел связи, но терпеливо ждал:

— Я тоже об этом задумывался.

— Он вырос среди дикарей, но какой он честный и благородный. Ренно обладает всеми теми качествами, которые мы хотели бы видеть в Джефри. Как я была бы горда и счастлива, будь у меня такой сын.

Полковник кивнул.

— Не знаю, может, Джефри уже поздно меняться. Я даже не знаю, способен ли он оценить свои поступки, Эндрю. Но — если дикая природа сделает из него мужчину, если опасности и ужасы похода послужат к его благу — возьми его с собой. Если Джефри умрет, это будет невосполнимая утрата для нас, но, может быть, он останется жив. Так что стоит рискнуть. Да, я вручаю его тебе, и пусть он станет таким сыном, о котором я всегда мечтала.

Прибыв в форт, добровольцы прежде всего являлись с докладом к лейтенанту Дональду Доремусу. Потом сержант Эйб Томас проверял их обмундирование. Кое-кто ворчал, потому что каждому приходилось нести груз в семьдесят пять фунтов, куда входили одеяло, смена обуви и белья, порох, пули и походный рацион, состоящий из вяленой говядины, муки и бекона.

По приказу генерала Пепперелла и полковника Уилсона пришлось отправляться в путь без вьючных лошадей. Скорость являлась решающим фактором, милиция не должна была отставать от своих индейских союзников.

— Мы не солдаты, а животные, — жаловался Джефри Уилсон.

Никто из его товарищей не осмеливался открыто соглашаться с ним, но все понимали, что поход будет нелегким.

После смотра члены отряда отправились в общий зал выпить чашку чая и попрощаться со своими семьями и друзьями, которые пришли проводить их. В камине пылал огонь, и, несмотря на ранний час, в форте собралось двести пятьдесят человек со всей округи. Родители, братья и сестры, жены и дети разбились на маленькие группки, окружив своих любимых. Говорили тихо, учитывая торжественность и напряженность ситуации.

Кое-кто удивился, увидев здесь Нетти, рыжую шлюху. Она пришла попрощаться с теми добровольцами, у которых не нашлось родственников. Несмотря на то, что они не были знакомы, девушка заговорила с молчаливым Томом Хиббардом и тепло приветствовала еще троих, хотя всего один из них когда-то был ее клиентом.

Авдий Дженкинс, одетый не в форму, а в кожаный костюм, со шпагой и пистолетом за поясом, переходил от группы к группе, предлагая утешение тем, кто находился на грани срыва. Потом он заметил девушку с блестящими светлыми волосами, вошедшую в зал, и поспешил к ней.

— О! — проговорил священник, чувствуя, что подходящие слова не приходят на ум, — как неожиданно…

Дебора Элвин тоже ощущала неловкость:

— Я не могла не проводить вас, хотя до сих пор не понимаю, почему человек, занимающий такое положение, должен идти на войну.

— Я иду потому, что принципы, которыми я дорожу, для меня важнее, чем комфорт и безопасность.

— Вы уже говорили мне это в тот вечер, — притворно вздохнула Дебора, но в глазах сверкнуло выдавшее ее восхищение. — Вы уже дважды побывали в земле сенеков, так что имеете некоторое представление о том, что ждет вас впереди. Но я не завидую вам.

— Честно говоря, я и сам себе не завидую, просто делаю то, что должен. Так что я чист перед собой.

Дебора помолчала.

— Не будет ли излишним просить божьего человека беречь себя?

— Божий человек такой же, как и все остальные. Он рад и растроган, когда кто-то — кто дорог ему — заботится о нем.

Светлые глаза Деборы расширились.

Внезапно Авдий Дженкинс взял ее за руку и отвел в небольшую комнату, которую полковник использовал как столовую, если приезжал кто-то из высокопоставленных офицеров.

— Я хотел поговорить с вами после возвращения из Квебека, но потом подумал, что лучше обсудить это прямо сейчас. — Авдий чувствовал, что начинает нервничать, и старался говорить как можно спокойнее: — Я беден, Дебора, и никогда не стану богачом. Пройдут годы, прежде чем прихожане будут платить мне столько, что я смогу отказаться от работы на ферме. И все же я прошу вас разделить со мной мою судьбу. Согласитесь ли вы стать моей женой, когда я вернусь?

Девушка была потрясена.

— Благодарю вас, Авдий, — прошептала она. — Вы даже не представляете, что для меня означает ваше предложение. Но… я не могу его принять.

Священник замер.

— Это вовсе не из-за вас, — торопливо добавила Дебора, — а из-за моей собственной слабости. Мое прошлое не позволяет мне стать женой священника.

Авдий улыбнулся, потом выражение его лица опять стало серьезным:

— До меня доходили сплетни о вашей жизни в селении сенеков. Меня не волнуют эти слухи независимо от того, правдивы они или нет. Я не знаю и не хочу знать, что там произошло. Вы сделали то, что вынуждены были сделать ради спасения своей жизни, и я с гордостью предлагаю вам свое имя.

На глазах Деборы появились слезы.

— Я и сам не святой, — продолжал Дженкинс. — Когда-нибудь я расскажу вам о том, о чем никто не знает и даже не подозревает здесь, в Новом Свете. Я оказался в Массачусетсе после того, как в Англии хладнокровно убил человека.

Дебора с удивлением ощутила, как чувство преданности переполняет ее:

— Я уверена, что у вас были на то причины. И это не изменит моего мнения о вас. Я уважаю и почитаю вас более, нежели всех остальных.

Глаза Авдия сияли:

— Почет и уважение — прекрасные чувства. То же самое испытывает ваша тетушка или, скажем, миссис Уилсон. Но я по отношению к вам чувствую еще и нечто другое. В те долгие месяцы, которые вы провели в земле сенеков, когда никто не знал, живы вы или нет, я понял, что люблю вас.

Дебора покраснела:

— Я не могу утверждать, что думала о вас больше, чем всегда, пока находилась среди индейцев, и так было до тех пор, пока я не вернулась домой и, начав смотреть на вещи иначе, поняла, насколько вы превосходите других мужчин.

Авдий взял ее за руку:

— Вы говорите, что полюбили меня?

Дебора кивнула.

— Я сейчас же объявлю о нашей помолвке!

Авдий поцеловал ее.

И когда их губы соприкоснулись, Дебора поняла, что это ее мужчина, тот, кто был создан для нее, и с кем она хотела бы провести остаток своих дней. Обстоятельства и чувство благодарности заставили ее стать женщиной Ренно, и хотя она признавала, что желала его так же, как и он ее, физическая близость была единственным, что их связывало.

Дебора и Авдий радостно улыбались друг другу. Священник снял с мизинца левой руки золотое кольцо и надел девушке на палец.

— Это наследство моей матери, — пояснил он. — Я прошу тебя носить его до тех пор, пока не куплю более подходящее в Бостоне. Боюсь только, пройдут годы, прежде чем я смогу позволить себе эту роскошь. Так что, скорее всего, тебе придется носить его всю оставшуюся жизнь.

— Это единственное кольцо, о котором я мечтала, — ответила Дебора, снова оказываясь в его объятиях.

Молодые люди вернулись в общий зал. Тетушка Ида сразу поняла, что они уже обо всем договорились. Радостная и оживленная, она подошла к племяннице. Авдий и Дебора поцеловали ее, и впервые в жизни миссис Элвин не нашлась, что сказать.

Приехали Эндрю и Милдред Уилсоны. Лейтенант Доремус построил отряд.

Добровольцы образовали двойной ряд, лейтенант и сержант встали замыкающими.

Полковник Уилсон занял место во главе шеренги, Том Хиббард встал рядом с ним. Несмотря на повышение, совпавшее с годовщиной службы в милиции и, что еще важнее, с окончанием контракта, Том выглядел таким же мрачным и одиноким, как всегда.

Нетти жалела его и одарила самой ласковой улыбкой. Она знала, что он все еще скорбит по жене.

Рассеянно возвращая улыбку проститутке, Том возносил безмолвную молитву: «Агнесс, любовь моя, гуроны дорого заплатят за твою смерть, — обещал он. — Господь да смилуется над ними, потому что я не буду знать жалости!»

Полковник вытащил шпагу и приказал отправляться.

Авдий Дженкинс выделялся из всего строя гражданским костюмом и походкой, но для Деборы Элвин не было мужчины привлекательнее него. Милдред Уилсон молилась, чтобы муж вернулся к ней невредимым, и только когда Эндрю покинул общий зал, женщина обратила внимание на сына. Джефри шел с обычной важностью и вызовом на лице, всем своим видом выражая презрение к обычным мужчинам и женщинам, которые осваивали девственные леса Массачусетса. В последнюю минуту он поднял руку, прощаясь с матерью.

«Все так и должно быть», — подумала Милдред Уилсон.

Лейтенант Доремус вытащил шпагу и, перед тем как уйти, взмахнул ею, прощаясь с поселенцами, чье будущее зависело от успеха их похода. Мальчишки кричали, желая уходящим вернуться с победой, и этот крик заглушал рыдания женщин.

Холодное утро было таким же, как обычно. Великий сахем и его семья завтракали у очага. Ина встала раньше всех, чтобы приготовить традиционную похлебку, и сейчас, хотя кусок не лез в горло, притворялась, будто ничего не происходит.

Гонка казался спокойным и безмятежным. Только те, кто хорошо знал великого сахема, видели произошедшую в нем перемену. Накануне вечером Гонка выбрил голову. Вместо обычного головного убора в волосах красовалось единственное белое орлиное перо — знак положения Гонки в племени. Лицо и туловище были покрыты свежей боевой краской, металлический нож наточен, а к поясу подвешен пистолет. За спиной великого сахема висел лук со стрелами.

Ренно, тоже готовый к походу, ел с аппетитом и втайне обрадовался, когда Са-ни-ва подала пирожки из маисовой муки в кленовом сиропе, одно из любимых лакомств молодого воина. Благодарить тетю было неудобно, но Ренно вежливо трижды протягивал миску за новой порцией.

Этот поход, думал Ренно, составит смысл всей его жизни. Он истинный сенека, и нет ему равных. Отец доверил ему особое задание, с которым не смог бы справиться ни один другой воин, и Ренно принял такую ответственность. Родители будут гордиться им. Если ястреб, который всегда помогал ему, и теперь придет на помощь, Ренно доведется совершить подвиги, которые принесут ему славу. Может быть, о нем тоже сложат песни, как уже сложили о его отце.

Перед завтраком Ренно тщательно проверил свое оружие. Накануне он как следует наточил металлический нож. Томагавк был отлично сбалансирован. На поясе воина висел запас металлических стрел, пороха для мушкета, который Ренно старательно вычистил прошлой ночью, и колчан, полный стрел. Все было готово. Эта мысль еще больше подстегнула аппетит, и Ренно снова протянул Са-ни-ве миску. Старуха, никогда не признававшая никаких законов, кроме своих собственных, открыто улыбнулась племяннику.

Эл-и-чи ел медленно, все еще расстроенный, что не идет на тропу войны, но юноша не обижался. Это было бы неуважением к отцу и брату, которыми он восхищался. Эл-и-чи будет охотиться, и ему придется защищать сенеков, особенно если эри посмеют напасть на поселение, когда почти все старшие воины отсутствуют. Однажды наступит и его черед. И тогда он тоже завоюет славу.

Только Ба-лин-та болтала без умолку, останавливаясь, лишь для того, чтобы отправить в рот ложку похлебки и проглатывая ее значительно быстрее, чем обычно. Девочка знала, что пирожки предназначаются отцу и Ренно, но была уверена, что если доест похлебку вовремя, они поделятся с ней. Ба-лин-та, однако, помнила, что Ина не позволит ей съесть ни одного пирожка, если в миске останется хоть капля похлебки. Что ж, увлекательный рассказ о ссоре в длинном доме для девушек подождет, пока Ба-лин-та не получит солидную порцию пирожков. Отец и Ренно, конечно, расстроятся, что так и не услышали ее рассказ, но она постарается ничего не забыть и повторит историю, когда они вернутся с войны. Ба-лин-та вычистила миску и искоса взглянула на мать. Ина кивнула, пряча улыбку.

Наконец трапеза подошла к концу. Ина встала, вручила мужу и сыну мешки, наполненные сушеной олениной и маисом. Эта пища предназначалась для крайнего случая, во время похода мужчины должны будут охотиться и ловить рыбу. Ни один сенека не останется голодным в лесу, независимо от времени года.

Гонка и Ренно встали.

Са-ни-ва тоже поднялась на ноги, на мгновение остановилась перед братом, потом повернулась к племяннику. Губы ее беззвучно шевелились, она просила отца-солнце и мать-землю защитить воинов.

Ина размазала пепел по ладоням мужа и сына, но не сказала ни слова. Это могло бы показаться признаком слабости. Потом Ина вместе с Са-ни-вой вышли из дома.

Гонка повернулся к Уолтеру Элвину, на протяжении всего завтрака скромно сидевшему в стороне, и невольно обратился к нему как к мужчине.

Мальчик стоял прямо, его глаза светились от удовольствия.

— Уол-тер, — сказала Ба-лин-та, — говорит, что ты вернешься домой со множеством скальпов.

Выражение отцовского лица не изменилось, но в глазах зажегся огонек решимости.

— Мы принесем много скальпов, и он увидит их.

Ба-лин-та передала слова Гонки, и глаза мальчика расширились.

На прощание девочка вопреки обычаю повисла на шее отца, и великий сахем обнял ее в ответ, чего никогда бы не сделал, будь она его сыном.

Потом малышка бросилась к Ренно.

— Ты принесешь мне…

— Знаю, — перебил он, — французскую куклу. Куклу гуронов. Куклу оттава. Ничего не обещаю, но сделаю, что смогу.

Ба-лин-та выскочила на улицу, и они с Уолтером рука об руку направились в поле.

Теперь к отцу и брату подошел проститься Эл-и-чи. Он был полон достоинства, как и подобало воину, но в глазах юноши затаилась боль. Он спокойно попрощался с великим сахемом, помня, что терпение — не меньшая добродетель, нежели храбрость, и хотел доказать, что будет достоин награды, когда придет его час.

Ренно трудно было прощаться с братом. Он мог представить, что сейчас чувствует Эл-и-чи, и знал, что печаль одиночества переполняет юношу.

— Пока меня не будет, почаще навещай Я-го-на, — сказал Ренно. — Он поднимет твой дух.

Эл-и-чи понял замысел брата. Ренно хотел напомнить, что воин, остающийся дома, несет обязанности перед своей семьей и всем народом. Тому, кто остается, не стоит стыдиться. На его плечи ложится бремя ответственности, и ему не в чем упрекнуть себя.

Ренно уже понял, что переход от юности к мужеству для младшего брата окажется трудным и болезненным. Ренно видел, как меняется Эл-и-чи. Тот стал выше ростом и раздался в плечах. Эл-и-чи кивнул и, не оглядываясь, вышел из родительского дома. Ему предстояло присоединиться к товарищам. Вместе они будут охотиться, ловить рыбу, выполнять повседневные обязанности и обеспечивать безопасность поселения и его обитателей, пока не вернутся старшие воины.

Оставшись наедине, Гонка и Ренно намазали жиром руки и ноги — единственные части тела, где не было краски, — чтобы защититься от мороза. Собрав оружие и надев снегоступы, они быстро двинулись через поселение в поле, где собирался отряд. Казалось, вся деревня вышла проводить воинов, но никто не разговаривал. Женщины и старики знали, что немногие из этих воинов вернутся назад, но не позволяли никому видеть их печаль. Мужчины, которым суждено погибнуть, завоюют славу на все времена, и их души присоединятся к бесчисленным сенекам, прославившимся в прошлом.

Некоторые дети, особенно девочки, не в силах были справиться с возбуждением. Ба-лин-та улыбнулась Ренно, когда тот проходил мимо. Он шел так близко, что мог коснуться ее рукой. Ренно решил, что никто не смотрит на них, и отважился улыбнуться в ответ. Девочка громко засмеялась, но Уолтер, стоявший у нее за спиной, оставался невозмутимым, не забывая, что он мужчина.

Три человека, которым предстояло идти впереди и разведывать дорогу, по сигналу великого сахема отделились от отряда и рысцой направились в лес.

Гонка занял место во главе колонны, Сун-ай-йи встал за ним, и они двинулись по следу разведчиков, словно не замечая толпы провожающих.

Наконец пришла очередь Ренно, который замыкал строй. Слишком дисциплинированный, чтобы оглянуться, он последовал за предыдущим воином, сохраняя расстояние в шесть футов. Сенеки редко меняли темп, и расстояние всегда оставалось неизменным.

Ренно трепетал всем телом. Сколько он себя помнил, самым заветным его желанием было отправиться на тропу войны вместе с отцом. Наконец мечта сбылась. Ренно, сын Гонки, получил возможность проявить свое мастерство рядом с великим сахемом ирокезов.

Много препятствий ожидало отряд на пути к победе, многие тяготы предстояло вынести. Жизнь прекрасна, но смерть, когда приходит ее час, неизбежна.