Прочитайте онлайн Белая волчица князя Меншикова | Часть третьяЧАС МЕЖ СОБАКОЙ И ВОЛКОМ

Читать книгу Белая волчица князя Меншикова
3516+649
  • Автор:
  • Язык: ru

Часть третья

ЧАС МЕЖ СОБАКОЙ И ВОЛКОМ

Лето 1733 г.

– Смотри, смотри на них, родненький. Смотри внимательно…

Он уже видывал таких. Когда в храмах теснятся толпы народа, когда запевают «достойную» ли, «херувимскую» ли, либо дары вынесут – огласится вдруг церковь каким-то диким воплем: из груди женщины (возможно даже очень красивой, но странной какой-то красотой) слышится не то лай-потявкиванье, не то какой-то дикий волчий вой; что-то визжит в ней, пищит и стонет. Колотит женщину, дергает изнутри некая сила могучая, поводит судорога; кричит она, кричит самыми нелепыми голосами; платье в беспорядке, волосы растреплются – мечется несчастная по землице церковной. И несется над головой ее церковная «Аллилуйя». Стихнет затем женщина такая, смолкнет полуиспуганно, полупотерянно, и только тяжкое, надсадное дыхание слышно в тишине храмовной.

Сашенька не любил и сторонился таковских.

– Чего ж смотреть? То всего лишь кликуши. Эко их здесь поднабралось…

Желтые глаза сверкнули горестно:

– Ты не понял, родненький. Кликанье? Возможно. Сие болезнь особая. Душа человеческая вырваться из груди стремится, рвется принять облик свой истинный – отсюда и тявканье капризного волчонка, и вой тоскливый по недостижимому. Ибо не дано оборотиться им. Из отпавших они, что все ж таки решились вновь к белым вещунам вернуться… И только посему энергически, упорно и постоянно преследовал их Темный Государь, зауряд со всеми чудодеями, странниками, странницами, предсказателями, затворниками… Кликают души невоплотившиеся в месяц по однажды, по дважды, а то и по трижды. То скорбь души отпавшей, родненький… Посмотри на сию несчастную, во взгляде откроется ее история…

…Вздернутая на дыбе кверху девка Авдотья:

– С чего у тебя сделалась та скорбь, не притворяешься ли, кто научил тебя кричать?

– Волком выла без притвору в болезни своей, а та болезнь у меня лет сорок и как схватит – я в то время ничего не помню; кликать же меня не научали…

Дано семь ударов.

– Говори без утайки: по чьему научению и с чего ты кликала?

– Кричала в беспамятстве, без всякого притвору, ничего не помня, с чего учинилась скорбь – не ведаю, а научать – никто меня не научал.

Было ей одиннадцать ударов.

Руки в хомуте, ноги в ремне – висит на дыбе – только голова мотается.

– Говори правду: с чего кликаешь?

– Болезнь у меня, как у Государя вашего. Когда схватит, все запамятую, кричу без притвору и без стороннего научения.

Отсчитали еще пять ударов…

…– Счастлив ты, родненький, ты в беде мигом оборотился, не отпавший ты.

– Кто ты, Марта?

Вместо ответа желтоглазая тянет к нему руки с древним манускриптом.

– Прочтешь – и все поймешь…

Взяв манускрипт, юный князь повторил упрямо:

– Кто ты, Марта? Что ты?

Улыбнулась печально.

– Не хотела тебя пугать до времени. Ныне таких, как я, называют оборотниками…

…Он помнил последние дни жизни отца, как если бы прошли уже не годы, а пара недель горестных.

Последние дни батюшка лежал в избе в состоянии меж небытием и явью сумрачно-безрадостной, из кое го возвращался на краткие только мгновения. Лицо, изрытое болью, лицо, в котором не осталось почти ничего человеческого – зато проступало что-то лесное, звериное. Горячка уцепилась в него скрюченными пальцами и уже не отпускала. Он бредил. По крайней мере, именно так думал тогда Сашенька.

Но сегодня…

Его батюшка рассказывал о странном племени людском. Они окружили его ложе скорбное, смотрят на него пристально и зовут к себе. Мол, пора бы уже и воротиться… Галлюцинации старого умирающего мужчины, мозг которого изъеден болезнью мучительной? Он ждал спасения смерти, он очень долго ждал…

Батюшка боялся волка Тьмы, что всю жизнь преследовал его, что… отнял его Белую Волчицу.

Бред?

А если то не были видения горячечные? Кто тот черный человек, что волком Тьмы рыскал вкруг души умиравшего Князя?

Ответ из пары буквиц: ОН.

Сашенька схватился за кувшин с водой и судорожно глотнул. Вода, лишенная вкуса.

Оборотница!

Это было так нелепо, что стоило бы рассмеяться. Но не смеялось, ибо он видел Превращение собственными глазами.

– Почему они прячутся здесь? – грубовато спросил юный князь. – Боятся, что ли, что их грязные, маленькие тайны могут открыться?

– А почему ты думаешь, что эти тайны – непременно грязные? – спокойно спросила Марта. Спокойствие было ледяным, оно отлично гармонировало с каменной кладкой подземных камор. – Разве может быть грязной тайна Существования тех, кто когда-то породил весь этот мир? Или то наша вина?

– Чего ж вы тогда скрываетесь?

– Скрываемся? – Марта пристально смотрела на огонек свечи. – А разве люди, нынешние Хозяева мира, потерпели бы нас подле себя?

– М-да, ты права, наверное, – юный князь поник головой.

– Запомни, мальчик мой, – в ее лице не осталось мягких линий, одни сплошные острые углы. – Я всегда права.

Помолчав немного, продолжила спокойнее:

– Мы принуждены жить потаенно, в лесах, в пещерах, чаще всего у моря Белого. Люди не позволят жить белым вещунам. Они и на волков-то вон обыкновенных какие охоты устраивают. Ибо страх людской велик. И страх сей подогревают… Специально. Люди стали таковыми, потому что их долго лепила Тьма-мастерица. Они должны бояться нас. Черная краска не выносит белых оттенков. Люди считают себя охотниками, мы – дичь. Знание и Тайна всегда были добычей, с коей обращаются весьма жестоко. Знание и Тайна белых волхов есть природный враг людей. Ибо сия мысль долго внушалась им Тьмой. Тьма —тоже мудра, но мудрость может быть мрачной, душно-кровавой, а может быть легкой, искристой и светлой. Но – увы! У белых волхов не осталось времени. Почти.

Сашенька слушал этот удивительный голос и не узнавал его. Эмоции, которые жили в нем прежде, угасли, голос превратился в ровный гул морского прибоя.

– Я все расскажу тебе, чтобы ты знал, как выжить… среди людей. Не больше, но и не меньше.

– А потом?

– Что – потом?

– Ты прекрасно знаешь, о чем я говорю, – вспыхнул Сашенька. – Что будет, когда мы… мы покончим с атакой Тьмы? Ведь ты этого хочешь? Когда мы… обезвредим этого… как его… Аната?

– Я не понимаю, – вздохнула Марта, и в голосе ее ожило смятение. – Что должно быть «потом»? Я – исчезну, а твоя жизнь пойдет прежним чередом.

– Ты же сама в это не веришь, – прошептал Сашенька. – Ты же сама сказала: вы должны оберегать тайну вашего бытия. Никто не должен знать, что вы есть.

– А посему я обязана, что ли, перегрызть глотки всем, хоть раз увидевшим меня? – хрипло рассмеялась Марта. – Да во имя всех богов борейских, почему? Кто тебе поверит, родненький? Али ты обо мне Сыскному приказу расскажешь? Незачем убивать людей. Нужно убивать Тьму.

– Ну, тогда желаю нам веселой охоты, – хмыкнул Сашенька. – Ну, и что нам понадобится в борьбе с Тьмой? Чеснок? Святая водица? Серебро? Крест?

– Серебро могло бы помочь, – серьезно ответила Марта. – Оно не убивает Тьму, но причиняет ей боль. Тьма боится серебра… А, в общем, не ломай голову, родненький. Не твоего это ума дело. Я знаю, как убить – окончательно – то черное чудовище, что преследует тебя. Просто помоги мне заманить его в ловушку. Все остальное мне решать.

– Я, по-видимому, приманкой буду, – с издевкой произнес юный князь. – На кою тот монстр непременно поймается?

– Он не объявится, покамест его хозяин ранен. А тот ранен, поверь уж мне. Ему понадобится по меньшей мере пара дней, чтобы оправиться.

– М-да, и настроение у Тьмы от сего лучше не станет…

Марта рассмеялась:

– Уж точно…

…А кликуша исступленно шептала что-то, раскачиваясь из стороны в сторону всем телом.

– Бор Сущий и Бор Всевышний! Родитель и Нерожденный! Вижу я – нет Света Белого, Тьмой кромешной мир окутан. Но во Тьме я вижу только Бора, Бора —Родника Вселенной. Семя Он непророщенное, почка Он нераскрывшаяся. Вижу я, как разрушает Бора темницу Тьмы силою Любви, и мир любовью наполняется. Бьет в глаза Свет мне первозданный: то разделил Бор Свет и Тьму, Правду с Кривдою. Но слепит мне глаза все сильнее боль Боры, агония его нестерпимая – из лица его солнце выходит, из лица Прародителя! Стон протяжный меня оглушает – из груди его месяц светлый выходит. Стон растет, всю Вселенную в сердце моем заполняет. То звезды частые из очей Боровых на небушко взлетели, звезды-души наши человеческие. Зори ясные – из бровей Его. Ночи темные – да из дум Его. Ветры буйные – из дыхания, что со смертью космической борется. И я чувствую боль Его! Что боль болью побеждает!

То шептала кликуша, али сами стены глухо стонали? Неведомо. Не-ве-до-мо…

Июль 1711 г.

Он торжественно провозгласил в стенах Кремлевских поход супротив «неверных» супостатов. Чего только стенам сим Кремлевским выслушивать не приходилось за историю свою томительно долгую, от Мосоха идущую!

Преображенский и Семеновский полки стояли в строю на площади пред Успенским собором, а на их кроваво-красных знаменах были вышиты кресты с древним девизом Багрянородного (Кровавородного?) императора Констанстина: «Сим знамением победиши!» Кабы так – побеждают морями пролитой крови, что опьяняет почище вина. Темный Государь с истеричными нотками в голосе призывал к священной войне супротив врагов веры Христианской, дабы загнать их обратно в пустыни дикие, в норы далекие, откуда пришли они. Зачем? Чем помешали?

Я посмотрела ему в глаза и выдохнула жарко, не опасаясь своры верных прислужников:

– Ты пускаешься в безвестный путь.

Засмеялся мелко, с надрывом, оскалил погнившие зубы:

– Не один пускаюсь, друг мой сердешненькой, не один. Надо будет, тебя и на аркане поволоку… А Князеньку твоего не возьмем…

Он уже видел себя у врат Адрианополя, али даже самого Стамбула. «Поспешать» – истерика, взнузданная безумием власти высшей земной, всегда поспешает вместе с посулами пустыми и обещаниями манны почти небесной…

…Опустошенная саранчой земля, полуголодные люди кругом. Жара и гнилая вода, от которой мрут лошади и люди. Унылые переходы по бескрайней, выжженной солнцем степи. От нестерпимого зноя у солдат сочится кровь из глаз и ушей. Смотри, Темный Царь, Господарь жизней человеческих, смотри, ты ж этого хотел. Смотри, как убивают себя твои подданные, добравшиеся до воды и опившиеся ею в смерть. Смотри, Темный, ибо ты этого хотел. Взирай, как убивают себя солдатушки, смерть мгновенную предпочтя долгой пытке голодом и жаждой. И плевать им на твои проклятия и брань грязную! Поход вооруженной слепоглупостью Тьмы продолжался. Зачем?

Поймали «языка», под пытками татарин признал, что Темный Царь двигается с 38000 человек пехоты супротив 120 000 турок и 70 000 татар. Заметался, мол, что в таком печальном случае делать? Отступать?

Тяжелейший, ужаснейший переход Прутский. Турки наседают, татаре наседают. Спаги и татарские всадники в клубах пыли толпами проносились меж телегами обоза и, наконец, подожгли его. Смотри, Темный Царь, как пылают последние крохи жизни. Смотри, ибо ты этого хотел.

Остановились, изможденные, на высотах местечка с непроизносимым названием Станилешти и взялись рыть окопы.

В сумерках отлично видно, как необозримая темная лавина турецких войск охватывает русский лагерь. Смотри, Темный Царь, как сжимается кольцо Смерти. Смотри, ибо ты этого хотел. За три часа до захода солнца, испуская дикие вопли, взывая к своему молодому богу многократными криками «Алла! Алла!», вместо мечей взявшись за лопаты и мотыги, янычары принялись окружать русский лагерь траншеями. К ночи триста турецких орудий нацелили свои жуткие жерла на русский лагерь. Смотри, Темный Царь, смотри в безразличное око смерти. Смотри, ибо ты этого хотел. Отступать некуда: мы – в ловушке.

Душит отчаяние Темного Царя. Почему не послушался Голоса, что останавливал его? Куда ни глянь – на холмах мерцают огни тысяч турецких костров. Утром общий приступ и – конец: в щепки разнесут турецкие пушки лагерь, а его, полтавского победителя, аки волка черного, в клетке поволокут по улицам Стамбула! Ибо этого ты хотел. Теперь расплачивайся – бесчестьем, позором, а может быть и гибелью.

Блеснула зарница нового дня, что должен был стать для армии русской последним. Темный Царь начал бегать взад и вперед по лагерю, задыхаясь, бить себя в грудь – и не мог вымолвить ни слова. Русский лагерь готов был превратиться в бедлам.

Видят боги, я не хотела, но бросилась к Темному Безумцу, положила его голову себе на грудь, кончиками пальцев принялась поглаживать его виски:

– Все будет хорошо. Небесам слава. Земле слава. Воздухам слава. Глаз мой солнце. Дыханье мое ветер. Дух мой воздух. Плоть Земля. Оба мира меня услышьте! Поклон оружию богов, поклон оружию владык. И тебе, Смерть, поклон особый. Твоему поклон благословенью, твоему поклон проклятью, поклоненье твоей приязни и неприязни поклон особый. Коли вольно, коли невольно совершили мы, согрешили, отпустите нам грех, развяжите, вы – единые, вы все боги.

Несчастный безумец утих, уснул, успокоился. Я прошла в палатку, достала тяжелый серебряный ларец, открыла его – смотрела долго на блеск драгоценный, на переливы бриллиантов. Захлопнула резко, обернулась к молча толпившимся за моей спиной офицерам:

– Пускай Шафиров к визирю Балтаджи собирается. Вместе с вице-канцлером поеду.

– Получится ли, государыня? – бабье лицо фельдмаршала Шереметева болезненно сморщилось.

– А ты, что, и далее предпочитаешь без воды и без хлеба сидеть?

Смолчал, я же перевела глаза на любезноверного денщика царского:

– Безумец тот, кто повел Петра в сей поход… Сухоруков не смолчал, оскалил зубы яростно:

– Если визирь примет твои кондиции о перемирии, он будет еще больший безумец!

Сделав вид, что слов его не слышу, взяла серебряный ларец, запахнула его в плащ и направилась к выходу из палатки:

– Богам будет угодно, ведаю я, чтоб визирь Балтаджи ослепился блеском золота, чтобы спасти многих честных людей. Природа чинуши повсюду одна и та же. Устоять перед дачкой? Все зависит от размера дачки.

Мы ехали с Шафировым в лагерь турок, впереди – солдат с белым флагом. Я знала, что великий визирь Балтаджи изначально был настроен вовсе не воинственно. Он был сугубо мирный человек, никогда доселе не бывавший в сражении. Но, думая об отступлении, Балтаджи наступал, а Темный Безумец, возмечтавший о крестовом походе против Порты, отступал. Ирония Судьбы, всегда бывшей рядом с ним.

Мы прибыли в турецкую ставку, и великий визирь тут же приказал прекратить обстрел русского лагеря, дабы пригласить меня в свой шатер. Шафирову досталось два дня томительного ожидания на улице.

Если бы нас поставили пред выбором – быть любимыми или опасными – решение далось бы нам тяжко. Именно об этом подумала я, в одиночку вступив в шатер визиря Балтаджи. Тишина стояла мертвая, я слышала каждый мой шаг, а он курил кальян и даже не глядел в мою сторону. Маленькая игра во власть и всемогущество, давшая мне немного времени. Я чувствовала себя самой ничтожной рабыней из султанского гарема, я шла очень осторожно, только бы не упасть – голод и жажда давали себя знать.

Как много нужно пройти, чтобы добраться до оттоманского визиря.

Наконец-то, он вскинул на меня глаза. Странно, у Балтаджи синие глаза, такие яркие, что я вспомнила о небесах Бореи. Черные волосы, тонкая, изысканная какая-то борода, пронизанная серебристыми нитями, крупный, надменный нос и такой же лоб. Стройный, высокий и… бледнокожий. Не похож он на оттоманского визиря-то. Серый от походной пыли халат, белая чалма, серые стены шатра. Серый человек с синими глазами. Впечатляет.

Улыбка, он рискует подарить улыбку государыне врага. Улыбка, демонстрирующая белые, острые зубы – хищник. Но хищник тоскующий. Я боюсь таких людей. Уже давно.

Его голос звучит резко и нетерпеливо:

– Мы не звали в наши земли русского царя. Он сам пришел, он сам сделал свой выбор.

Умно сказано, Балтаджи. И главное – вполне справедливо, в этом-то я с тобой согласна. Впрочем, ныне мне суждено соглашаться на все, кроме рабства.

Он смотрит на мои ноги, чуть выделенные подолом широкого платья. Знаю, виновата, женщина, каюсь. У великих мужчин куда больше преимуществ в мире сем, нежели у красивых женщин. Я не могу взбрыкивать, мне нужен худой мир, но мир без позора.

Я ставлю пред ним тяжелый серебряный ларец. Открываю его. Визирь каменеет лицом. Такими мужчинами следует восхищаться, им не даны сомнения, они непременно покусятся на жертвоприношения с алтаря власти. Я – ныне тоже выступаю даром жертвенным. О да! Мне многое известно о мужчинах, а посему от восхищенья не осталось ничего. Уж простите.

Его пристальный взгляд мешает мне, у него очень уж странные, почти проницательные глаза, они похожи на сапфиры или же зерцало, в которое поневоле приходится глядеться.

– Ты жалеешь, что оказалась здесь, царица?

– Нет, – спонтанная полуложь. Полуправда. Сказать «да» означает признание неудачи. Время бежит нестерпимо медленно, а тишина из шатра так никуда и не уходит. Но хоть пушки не гремят – и то уже победа.

– Царь ныне подобен загнанному зверю, Балтаджи, он будет драться до последнего солдата. Ибо любит кровь. Я не хочу допустить сие кровопролитие. Ты любишь деньги, Балтаджи? Драгоценности?

Ему не нравится мой вопрос, он раздражен, раздосадован, нервно пожимает плечами.

– Думаю, да. Ибо они – власть. Ты разве не любишь власть?

– У меня не осталось времени на сию любовь, Балтаджи.

Я гляжу на него, он глядит на меня. Золотые глаза против глаз сапфировых. Какой цвет выиграет, какой проиграет? Тишина в шатре, тишина мертвая. Ему б хотелось оборвать ее, встать, подойти ко мне и поцеловать. Жадно. Не может. Ибо золотые глаза смотрят неотрывно в глаза сапфировые.

Балтаджи внезапно встряхивается, отводит взгляд и улыбается, являя вновь оскал испуганного тоскующего зверя.

– Твои вопросы пугают меня, царица.

Меня – тоже. На мгновенье я поворачиваюсь к нему спиной. Сапфиры буравят мою спину. Я должна решиться. Великие дела требуют ничтожества и грязи мыслей. Я оборачиваюсь к визирю лицом, ловлю жадный взгляд, подхожу вплотную.

– Я не хочу кровопролития, великий визирь. Ты любишь… любовь, Балтаджи?

Белые руки на его сером от походной пыли халате.

– Твои вопросы пугают меня, царица.

– Меня – тоже…

…На следующий день, июля месяца двенадцатого числа русский войска с приспущенными знаменами и барабанным боем в походном порядке выступили из лагеря и беспрепятственно скрылись в степи. Капитуляцию праздновали как сладчайшую из всех викторий.

Лето 1733 г.

Подле дворца их дожидался дознаватель Еремей Воинов, незнамо, как его по батюшке.

Он со значением кивнул головой, завидев брата с сестрой, и степенно, утицей, двинулся им навстречу.

– Ах, сударь вы мой, – начал он с прохладной приветливостью. – Рад, весьма рад-с, что вновь вижу вас. Я чаял нашей встречи.

– Вы ждали нас? – осторожно спросил Александр Александрович вместо приветствия.

– Причем давно-с, – подтвердил Воинов.

Его лицо оставалось невозмутимо, но юный князь все равно понял, что дознаватель сдерживается из последних сил. Так не сочувствовать же сему Еремею, по отцу себя не помнящему, из-за этого! Но и гневить тайноканцелярского дознавателя тоже не след. По крайней мере, до тех пор, пока они точно не будут знать, что тому от них надобно.

Сестра тем временем вошла в дом и замерла на месте, словно громом пораженная. Во дворце воцарился хаос.

– Боже мой, – прошептала Александра Александровна. – Что… что здесь произошло? Это кто ж здесь наколобродил?

Вопрос, на который не от кого ожидать ответа: слуги словно испарились в одночасье. Воинов внезапно очнулся от столбняка, грубо оттолкнул брата с сестрой в сторону и бросился по лестнице на второй этаж палат княжеских.

– Что здесь происходило? – повторила супруга Густава Бирона. На сей раз, вопрос был адресован Сашеньке, который способен был отреагировать лишь беспомощным пожатием плеч.

– Да не знаю я, – шепнул он. – Непонятно сие… Жилые покои пребывали в ужасном состоянии.

Вся мебель раскидана, большая часть ее порушена варварски. Одежда вся, до ниточки последней, изорвана и разбросана по полам паркетным. Даже картины сорваны со стен, изломаны рамы золоченые по-зверски.

Ни слова не произнося, Александра Александровна метнулась в спальные покои и вернулась с лицом окаменело-спокойным.

– Что, там – тоже? – испуганно спросил юный князь.

– Да, сударь мой брат.

Варвар, вторгшийся в их дом, разрушил все, что попалось ему под руку. Он даже выместил ярость на гобеленах бесценных. Словно раненый дикий зверь в дому метался…

– Анат, – прошептал Сашенька. – Это был Анат…

– Шутить изволите? – раздался за его спиной голос дознавателя Воинова.

– Да нет, – растерянно отозвался князь. – Так называла его Марта…

– Ах, Марта, – Воинов важно кивнул головой. На губах его блуждала, словно гостья непрошенная, издевательская улыбочка. – И кто же все-таки эта ваша Марта? У каждого Меншикова она своя? – повторился он в прежней шутке.

Александра Александровна пошла пятнами, надменно вскинула голову:

– Не переусердствуйте в ирониях ваших, сударь! У Меншиковых может быть только одна Марта!

Что она хочет сказать? – изумленно вскинулся Сашенька, но мысль додумать не успел.

Воинов засмеялся, тонко, визгливо, секундно.

– Причин для визита моего много-с. Нет у меня времени шутки-то шутить. Знавали ли вы денщика старого, соратника Великого Преобразователя, Сухорукова Анатолия Лукича?

Сашенька кивнул головой.

– Припоминаю. Впрочем, смутно весьма. Мал я тогда был.

– И все? Только припоминаете? Когда вы видели его в последний раз?

– Почему? Зачем сей вопрос?

– Извольте отвечать, любезный князенька, – сурово сдвинул брови белесые Еремей Воинов.

Сашенька кинул на сестру затравленный взгляд. Тон дознавателя премерзко изменился. Голос его был холоден, деловит и суров на неприятный, почти угрожающий лад.

– Сие есть допрос? – высокомерно хмыкнул Александр Александрович. И как только силы нашлись для надменности!

– Нет. Но я могу отвесть вас в Тайную канцелярию, коли вы на сем так настаиваете, сударь мой.

– Почему вы спрашиваете меня о каком-то денщике, пусть даже и царском, черт побери?

Воинов оскалил щербатый рот, пары зубов уж точно не хватало.

– Да потому, что господин Сухоруков серьезно ранен.

– И что? При чем тут мы?

– А при том-с, что господин этот вас как покусителя на жизнь его назвал.

– Оговор подлый! Интрига! – выкрикнула госпожа Бирон.

– Возможно, – не веря, хмыкнул Воинов. Верить людям ему должность не позволяла. – Так кто мне расскажет об этой самой загадочной Марте? – решил дожать он молодых князей.

– Вон, – тихо, но твердо произнес Сашенька, на удивление, напомнив в эти мгновения своего сиятельного батюшку. – Вон, раб подлый. И попробуй только вернуться за Ней.

…Сухоруков не мог сдержать волнения, выходя из кареты у палат Княжеских. «У-у, логово Волчицы проклятой», – мелькнуло в голове. Поправил повязку на горле пораненном, вновь вздрогнул, вспоминая, как смыкались на шее жуткие клыки. Страх следует преодолевать, тем паче знал он, что Проклятая ныне ослабила охрану волчат княжеских, нет Ее здесь сегодня. Он, Анатолий Лукич, непременно должен встретиться с княжонком лицом к лицу, взглянуть в глаза недорослю, прочитать по ним, что знает тот, о чем догадывается.

Ох, как же мало ему осталось свершить для созидания кана нового – камени философской. Кан, кан, требуешь ты жертвоприношений человеческих! Добро, людскую жизнь подарить тебе не жалко. Исчезали в недрах зловещего дома Сухоруковского бродяги, крестьяне из поместий его, прежним царем даренных. Но даже кровь их не помогала превращениям.

По ночам окна дома Сухоруковского светились диавольским огнем жутким. Разносились вокруг тошнотворные запахи, слышались жуткие стоны и вопли предсмертные. А толку – чуть! Волчата Белой Волчицы надобны, сердцу ее дорогие. Ох, как надобны-то. Иначе не видать ему кана, способного по силе сравняться с утраченным Перстнем Япета.

Княжича он нашел у горящего камина в кабинете Ореховом. Вишь, читает что-то. Захлопнул манускрипт тяжелый торопливо при виде гостя незванного.

– Все читаешь, Лександра Ляксандрович? Добро тебе глаза-то портить, – сказал добродушно. Почти добродушно.

– Да нет, сударь вы мой, – усмехнулся юный князь. Неприветливо так усмехнулся. Ухмылка такая отцовская, голиафовская, получилась. – Чтение сей книги лишь способствует усилению зрения истинного. Заостряет взгляд души.

– Что за книга-то? – замер Сухоруков, уже зная ответ.

– «Исповеди откровенные Мунтовы, писанные им самим», любезнейший Анат…олий Лукич, —Александр Александрович подобрался весь, напряженно следя за денщиком убравшегося в историю царя.

Сухоруков сглотнул, а затем решительно протянул к юному князю руку с тяжелой тростью.

– Дайте, мне отдайте, Лександра Ляксандрович, – прошептал зловеще тихо. – У меня-с сохраннее, целее будет.

Сашенька сделал шаг к горящему камину.

– Э нет, любезный, целее лишь в огне будет, ибо огонь очистительный исповедь сию сразу в Храм Странствий сгинувший доставит.

Эх, не успел, не успел вырвать у щенка бесценное откровение. Кинул волчонок проклятый бесценное творение в огонь, да еще камин телом своим заслонил, кочергу да щипцы чугунные схватил, да поперед себя выставил, защищаясь.

– И не вздумайте, сударь, книжицу сию из огня вытаскивать. Не удастся. В том я, князь Меншиков, клянусь истинно.

Вмиг сгорбившийся, постаревший даже Сухоруков кинул злобный взгляд на юного князя.

– Берегись, князек, – произнес с затаенной угрозой. – Щенок проклятый, ты сжег Великую Заповедь – скоро сгоришь и сам! Не увидит Она тебя ни живым, ни мертвым!..

И выскочил из палат проклятых торопливо. Вжался на улице лицом в дверцу кареты. Перед глазами все плясал огонь каминный, пожиравший дорогое сердцу. Огонь, огонь, он преследует его сквозь жизни. Эх, Варвара, горбушка сердешная, не отдала ты рукопись сию дивную тогда, и вот сгорели ныне последние крохи милых сердцу воспоминаний. Узнал тогда Голиаф-Князь, что сродственница с полюбовничком к книжице подобрались, отнял с гневу и велел слуге доверенному перепрятать. И как ни ломали того опосля они с Варварой, ничего не выпытали, кому передал…

Март 1727 г.

…Книга, книга сия волновала Варвару Михайловну Арсеньеву, сродственницу светлейшего Князя, даже более, чем Анатолия Лукича. В ней, в несчастной, даже вся радость куда-то пропала. А уж Лукич развлекал ее, горбушку сердешненькую, развлекал. Любопытно ж поглядеть на сцену колесования трех человек – разом и убийц, и фальшивомонетчиков. Варварушка, что в книге, Князем так подло схороненной, сходство свое с Карис-богиней нашла, внимательно смотрела, как получили преступные ослушники по одному удару колесом по каждой руке и ноге. Сухоруков аж поморщился, когда колесо громко, хрустяще изломало руки, перебило ноги лиходеям. Преступнички-то окаянные живы остались, и их крепко привязали лицами к колесам. Зрелище было отвратительное, а Варвара, ничего, смотрела. Один из фальшивых монетчиков, старик, изнеможенный предварительными пытками, несколько часов после казни испустил дух; но остальные, молодые, долго еще боролись со смертью. Ни стоном, ни жалобой не обнаруживали они своих страданий.

Варвара Михайловна жадно впитывала в себя сие зрелище. Один из казнимых, к величайшему изумлению охочих до смерти зрителей, с большим трудом поднял размозженную руку, повислую меж зубцов колеса, отер себе рукавом нос и опять сунул руку на прежнее место.

Варвара восторженно ахнула, вцепилась в руку царского денщика, когда тот же страдалец, заметив, что замарал он колесо несколькими каплями крови, со страшным усилием вновь вытащил изувеченную руку и бережно обтер колесо.

К безмолвствующим Сухорукову с Арсеньевой подошел стремянный сродственницы светлейшего и что-то прошептал ей на ушко. Варвара задорно блеснула глазами, приосанилась, даже горб уродливый куда-то исчез на мгновение, и выкрикнула:

– Лукич, миленькой, дело-то, кажись, слажено! Добыли нам того слугу княжеского.

Он был, конечно же, рад, да только нетерпения своего не показывал.

Варвара Михайловна отобедала вкусно и за час до отдачи дневных часов приказала стремянному Ивлеву Аникитке:

– Вели заложить карету, созови людей, мне верных, пусть Маняшка еще возьмет водку, да конюх Аксен захватит с собой кулек с кнутьями.

Ввечеру, около шести, экипаж был готов; закутанная в шубы горбунья взяла трость и приказала служкам отнести ее в карету.

Арсеньеву провожали в гости к Сухорукову человек с десяток: служанка Маняшка, стремянный Аникитка, брат его, конюх задворный Феоктист, истопник Пятилет, конюх Аксен, да разве ж упомнит их всех Сухоруков-то? Все равно ныне никого из них в живых-то не осталось.

Погода на дворе стояла ясная; в ночь прошлую выпало много снегу, не сдавалась сердитая зима, трещал на дворе мороз.

Подъехав к дому Сухоруковскому, гостья не в залы за кофием и разговорами любезными отправилась, с амантом своим любым ворковать нежно, а велела нести себя в подвалы, грязные и мрачные, никогда не опорожнявшиеся по приказу Сухоруковскому от страдальцев. Одни служки несли Варвару на скамье особой, другие, вооружась зажженными восковыми свечами, теснились вослед шумною толпою, что предвкушает веселье особое.

– Где он? – крикнула Варвара Михайловна нетерпеливо.

Сухоруков кивнул головой в сторону забившегося в угол грязного и избитого слуги.

– А, так ты вот где, гость дорогой! – заговорила горбунья, внезапно изменяя вид и голос. – Тут-то ты, гость! Где книга, князем тебе для схоронки даденная, куда дел?

– Не ведаю, о чем ты, Варвара Михайловна, голубушка, – верный слуга князев разлепил избитые губы.

– Куда девал… подай сюда текст древний… – говорила горбунья; лицо ее загорелось гневом, и удары посыпались на арестанта. – Подай книгу, книгу давай сюда, – твердила она, и снова тяжелая трость опускалась на голову и лицо преданного слуги ее же сродственника.

В подвальной каморе было тесно, смрадно; в ней набралось много народу, пылающие свечи увеличивали жар. Горбунья так старательно работала тростью, что, забыв о болестях телесных, исправно исполняла роль палача – избавив тем самым Сухорукова от грязной работы. Ей нужен был простор – и Варвара Михайловна велела вести изловленного в передние палаты.

– Держите его хорошенько, крепче, – распоряжалась она и вновь распаляла себя словами, а затем, мало помешкав, соизволила собственною ручкою и тростью бить княжеского слугу по плоти и по лицу многократно.

А тот молчал упрямо. Все эти неудачи допроса еще более раздражили Варварушку; в жилах ее горела кровь властительной особы, не привыкшей к отказам. Именно это более всего привлекало к ней Анатолия Лукича.

Слуга светлейшего плакал, божился, что не понимает, о чем Арсеньева его допытывает, молил о пощаде. Лицо его было покрыто синяками, ссадинами, ранами, по щекам струилась кровь, глаза заволакивались опухолью…

Картина эта ничуть не смутила одержимую книгой Мунтовой Арсеньеву. Она резко обернулась к своим служкам:

– Эй, вы, Феоктист, Пятилет, держите его крепче, жгите свечами лицо его, нос, уши, давайте! Шею, глаза поджигай да бороду, да бороду-то ему выжги!

Слуга светлейшего взвыл дико, свечу, с которой к нему сунулись, криком задул. Свечу вновь зажгли; несчастный старался выбиться из рук служителей, да куда там, держали крепко за руки и за волосы.

Голову его нагнули назад для более удобного обжога. Истопник Пятилет жег лицо, Феоктист старательно выжигал бороду.

– Где Книга та, куда ее по приказу князя дел? – повторяла Варвара Михайловна, и Сухорукову вдруг показалось, что делает сие она не для допроса, а из желания причитывать в одобрение доморощенным своим палачам.

Слуга княжий мычал, стонал, тщетно бился; увы, он был в крепких руках. Ему оголили спину. Конюх Аксен явился с кульком, а в нем – кнутья; вынул Аксен кнут понадежнее и приготовился работать.

Анатолий Лукич не вытерпел, дерзнул в допрос вмешаться:

– Варварушка, лапушка, умилосердися, благоверная. Статное ли это дело и что есть хорошего?

Он – Он, сам! – дрогнул, но не горбунья. Она была убеждена, что в ее поступках ничего не было дурного. Обернулась к нему, выставила вперед длинный, острый подбородок:

– Я имею полное право, мало того, я должна наказать его, как хочу.

И схватилась за трость, била слугу княжьего по лицу и по голове. Вдруг замерла, остановилась, тяжело дыша с натуги. «Неужто устала?» – с надеждой подумал Сухоруков. Увы, тщетные надежды! Живая фантазия Варвары работала без устали.

– Маняшка! – закричала служанке. – А ну, сходька в карету за водкой бутылкой. Да живо!

Водку принесли. Сухоруков обмер, догадываясь, что воспоследует. Служки крепче взялись за арестанта. Водка потекла по лицу, верней, по язве, что осталась от лица несчастного.

– Зажигай! – крикнула Арсеньева, обращаясь к Пятил ету.

Страшный, нечеловеческий вопль огласил подвалы дома Сухоруковского и замер под их мрачными сводами. Несчастный судорожно рванулся из рук рабов, метнулся в одну сторону, бросился в другую, ударился о печку и в страшных конвульсиях упал на пол. Голова его пылала, курилась невыносимым чадом.

Первым очнулся Сухоруков, сорвал с себя кафтан и бросился тушить пожар курьезный.

Узнать слугу светлейшего Князя было невозможно после того пожара. Волосы его сгорели; лицо вздулось, посинело, почернело, местами вовсе выгорело; глаза заплыли опухолью и только сквозь раздутые, черные губы слышались стоны.

Варвара разочарованно взглянула на него:

– Так ведь ничего и не сказал, подлец…

…Была глубокая ночь, когда Арсеньева вернулась домой. Помолилась истово и мирно опочила от трудов.

Лето 1733 г.

Сашеньку разбудил не шум, а полное его отсутствие. События последних дней научили его настороженной опаске, и юный князь рывком вскочил с постели, чувствуя, что усталость свалилась с него быстрей пухового одеяла. Он ничего вообще ничего – не слышал. На цыпочках Александр двинулся к закрытым дверям, прижался ухом к замочной скважине, вслушался.

Ничего. По ту сторону дверей царила воистину мертвая тишина.

Сашенька скользил по спящим палатам княжеским к покоям сестры. Чертов Густав, болтается по девкам гулящим, али еще где, а она, сестренка, голубка, одна совсем остается, совершенно беззащитная при том!

Сестра крепко спала, крепко, сладко. Сашенька вздохнул с облегчением и тихо, стараясь не наделать шуму, двинулся к окну.

Город спал, спал также крепко и сладко, как и его сестра. Спало имперское великолепие, уставшее за день от томительно-царских задач, спал нищий люд, утомленный от дневной безнадеги в хибарках ветхих.

Спал огромный, бесконечный мир. Тишина величия и спокойствия царила на земле.

Все произошло внезапно, мгновенно. Это все разбилось на мелкие осколки в одну-единую секунду, и Сашенька даже не понял, что действительно случилось с уснувшим миром.

Он внезапно оказался подхвачен водоворотом хаоса, грохота, круженьем зыбких, смутных теней, враждебно голосящих на все лады, визгливо всхохатывающих и кривляющихся нещадно. Дождь из разбившихся стекол оконных щепотей деревянной рамы окатил юного князя с ног до головы. Сашеньке сделалось холодно, словно в аду ледниковом. Холодно и страшно. Осколки на полу больно вонзаются в босые ноги, это льдинки, льдинки ада готовы изрезать его на куски.

Александр почувствовал резкую боль в ладонях, осколки были подобны остро отточенным клинкам дамасской стали. Их дождь жадно впивался в руки. Боль была пронзительной, но не она тревожила мысли его, не она влияла на его действия.

Под прикрытием дождя колючего в покои сестрины проникла Тьма. Из химеры Тьмы родилась человеческая фигура, высокая, темная, в мундирчике суконном времен Императора Первого, Петра.

Время замерло от ужаса, растянулось до неприличия. Сашенька видел, как человек Тьмы повернул к нему голову и блеснул черными провалами глаз, пронзительными и фальшивыми, залитыми огнем безумия и ненависти, ненависти неутишимой.

Тень, Тьма, человек-мрак повернулся к кровати крепко, невзирая ни на что, спавшей сестры.

Он пришел за ней.

Сашенька ополоумел от страха, переходившего уж границы разумного, испепеляющего любую мысль. Сей страх должен был обездвижеть его, однако…

Сестра Санька в опасности! У нее нет шансов на спасение! Даже если она проснется (а она, голубка, отчего-то все так же спит непробудно), у нее все равно не будет сего шанса. Ей просто не хватит времени вскочить и убежать. Человек Тьмы пришел убить Саньку, не его. Пока что не его.

– Нет! – прорычал юный князь. – Оставь ее в покое, проклятый!

И Александр бросился наперерез. Ощущение соприкосновения с раскаленным металлом. Боль взорвалась в теле белым шаром и погасила сознание человека. Осталась только чистая ледяная ярость волка, сомкнувшего стальные челюсти на ноге пришельца из мрака, осталось одно-единственное желание – сбить, свалить врага с ног и терзать, терзать его с воем жадным.

Кровь течет горлом, носом, глазами, заливает легкие, не дает, проклятая, глотнуть воздуха. Только не ослаблять хватки, не ослаблять…

Сашенька боролся отчаянно с черно-красной пеленой, навалившейся на его мысли. Санька. Юный князь мог думать только лишь о сестре. Он должен ее спасти. Любой ценой. Любой ценой.

Клыки рвали грубую плоть Тьмы, вгрызались в ставшие вдруг податливыми жилы.

Тень взвыла разъяренным зверем, пытаясь стряхнуть с себя белого волка (аль то князь юный был?), наносила удары вслепую, бесцельно, наугад. Сашеньке не хватало воздуха, но он упрямо сжимал зубы. Тьма кричала, голосила на разные голоса; о, звук ужасный, человеческому существу не присущий, в нем смешались невыносимая боль и безграничная ярость, пробиравшая дрожью до костей.

Александр Александрович откатился в угол от страшного удара в грудь, тут же вновь бросился к человеку-мраку, вгрызся тому в живот. Темная, душная кровь залила лицо юного князя.

Сестра вырвалась из оков сна, села напуганно на кровати.

– Что… что?

– Беги! – провыл Сашенька. – Беги же!

Почувствовав ослабевшую хватку белого волка, огромная тень метнулась прочь из покоев. Черта с два уйдешь, – азартно мелькнуло в Сашиной голове.

Коридор был пуст. Тень исчезла.

Но оставила следы: неровную дорожку темных, дымящихся зловонно капель, зигзагом бежавших вниз, по лестнице.

Юный князь (снова в обличье человеческом, и когда только вернулся, не упомнит!) бросился следом. Тишина настораживала – значит, Тьма оставалась в доме.

Подвал. Человек-мрак – там!

Рванув тяжелую дверь, Александр вошел в подвал, готовый к внезапному нападению врага. Странно. Подвал был пуст.

Сашенька нервно облизал губы. Безумие сущее, конечно, но он все равно обследует здесь каждый уголок. Да-да, каждый.

А это что за дверь в стене? Раньше ее здесь не было, Александр был готов всем святым поклясться. За дверью сей, конечно же, расположилось его царство, его лабиринт подземный. Территория тьмы. Если он войдет туда сейчас, ему – конец.

А человек-мрак только того и ждет. Убийственно оставаться на территории Тьмы. На мгновенье Сашенька прикрыл глаза. Пора возвращаться к сестре – сил продолжать борьбу у него все равно не было.

Открыв глаза, Александр Александрович не больно-то и удивился, увидев, что загадочная дверь исчезла.

12 июля 1727 г.

Она ушла, и меня не стало. Болезнь моя, говорят, до того усилилась, что добродеи мои близкие вздумали соборовать меня. Дескать, без чуда нельзя надеяться на исцеление. К кашлю чахоточному, что изгрыз уж ее земное тело, присоединилась лихорадка, и притом припадок так силен, что медики считают болезнь мою неизлечимой. Глупцы! Рано мне покамест уходить, не отдохнула Волчица моя Белая от меня еще.

В изголовье ложа моего громко тикают часы, отсчитывают секунды горячечного моего бреда. Когда не было часов в мире сем, дни принадлежали богам, а ноги – волкам вещим. Я возлюбил на земле ночи. Ночи с ней. Тишина и шум, сделавшийся в ночи иным, искусно-пронзительным. Она как страж жизни обитает ныне в мире уснувших. В ночи я всегда был ближе к ней, ибо дней мое время разрывали на части другие: Темный Царь, детушки, Дарьюшка, война, ненависть и интриги людские…

В ночи она отдавала мне свое время. Я учился ожидать от нее чего-то, ничего не ожидая. Возможно, счастья, принявшего формы сей женщины? Ибо любовь наша сродни полету к седьмым небесам, на которых теряешь вес свой тяжкий, бремя грехов земных, и знаешь, что не сможешь остаться в небеси навечно. Да разве можно объяснить любовь законами наук, мудрствованиями лукавыми? Тягость земная, могилина невзрытая, ты сделалась моим врагом. Материей, что втягивает в себя дорогое нам и изблевывает обратно только отчаяние беспросветное.

Она была невинна даже в самой грешной страсти. Свободна от всех законов человеческого бытия, что делают нас неподъемными и неповоротливыми. Свободна от страхов, что парализуют, от желаний, отравленных Мгновением. Она была вневременьем надежды самого бессмертного Времени. Я люблю ее так, что все позабыл о том, что сведал о любви.

Она могла часами смотреть на огонь в камине, забывая о мире вкруг себя. Что видела она в нем, радость моя белая?

У меня не осталось времени, эвон как часы-то тикают глухо. Остался только ритм воли к жизни.

Мы и с ней-то боролись долго-краткие двадцать пять лет, не желали поделиться друг с другом победой. Когда в любви я ловил ее широко распахнутые золотые глаза, в них читались лишь дикая, заповедная тишина древних лесов и боль, которой не понять мне. Никогда. Наша близость была пропастью неодолимой, в бездну которой тянуло упасть столь нещадно.

Меня хотели связать цепями женитьбы. Сиди, мол, пес, на цепи у домашнего очага. Тяжело понять несчастных женщин, а Дарья – из таковских. Несчастна, потому что горбата сызмала, несчастна потому, что требует любви небывалой. Где взять-то? Жена моя обитает в ослепшем мире, в коем отвела мне особое место. Покорного восторга ее самопожертвованием. Она и думает-то в ритме времен года. Ее лето подошло к концу, так и не начавшись, осень кажется ей хладно-угрожающей. Она всего боится, жена моя – возраста, меня, нищеты, несчастья, собственного горба, что вечно влачится за ее спиной. Сестры, горб которой столь же неотступен.

Жена моя никогда ничего не скажет прямо, она жадна до слов, мелкие они у нее какие-то выходят. Картечь, а не слова, которой она обстреливает меня с редутов своей боязливости.

Моя душа вскормлена предательством, я предал Дарью уж тем, что повел ее когда-то под венец. Предательством и виной за нелюбовь ко всему, что мелко и уродливо.

Она всегда говорила, что тот, кто любит, имеет Право. Ее понимание права и по сей день пугает меня – и будит ныне уж несбыточные желания. Она была огнем, тепла не дающим. И магией взгляда, коей я противостоять не в силах.

Шепот моей жены, что спрашивает лекарей о моем здоровье, подобен раскатам грома. Лететь к Ней сквозь бурю подобно небесной скачке через ад. Я ненавижу голос жены, мешающей мне найти Ту, Что Ушла. Ибо моя любовь к Ушедшей столь же нормальна, как приятной формы безумие.

Еe огонь был светом во тьме моей жизни. Цветом небес, раскрашенным в лазурный, песка, впитавшего мед ласки, лесом в сильно зеленых пятнах листвы, и водой, что отражает и преломляет все краски света. Краски есть деяния Ее света, и я смотрю на слепцов, Утративших Ее, зарывшихся в ничтожестве серых маленьких жизней своих дворцов и мыслей, коим нет начала и несть конца.

Умру, говорят. Стоит завещать им выбить на моей плите могильной слова заповедные: «Свет, Любовь, Жизнь».

Ее цвета – орех, мед, янтарь. Ее красота есть ослепленность, что нужна была Ей как лучшая маскировка в толпе серости.

У этой жизни был цвет Ее волос без маскировки. Я познавал Ее нетерпеливо, требовательно. Значит ли это, что я торопился? Торопился услышать, как скажет Она: «Ты нужен мне!»? Была ли в этом особая притягательность Эроса лукавого?

У ложа моего ныне плачет жена-горбунья. Самозванка, влезшая на трон, смастеренный из чувства стыда и верности государю-батюшке. Мертвая душа, как и ее сестрица, мертвая. Они убивают души в оболочке бесстыдных желаний, неисполнимых в уродстве материи.

Уйди прочь. Вон. Не мешай моей торопливой скачке к Ней…

…Незримо пребывая за пологом кровати Князя, что боролся с чахоткой и лихорадочным бредом, горячечным, видела я все мысли его.

Рано.

Нет, не пришла еще пора встречи.

Не пройденными остаются пустыни сибирские тоскливые, когда умрет Князь для людей и семьи, когда мертвым покажется всему миру огромному, когда слетит с него шелуха титулов позлащенного светлейшества, когда сделается он белым.

Волхом.

А пока рано вести ему разговор со Смертушкой, мне за него поговорить с ее всемогуществом придется, ибо сестры мы с ней родные. Чай, найдем языкто общий. Надо лишь закрыть глаза, дабы не видеть измученное лицо Князя, щетиной белой заросшее. И тогда…

В поле чистом, в раздолье широком повстречалась я, Жива душа, со Смертушкой. И был вид ее страшен, как у зверя рыкающего. Ужасен он для человеческой природы. Увидав ее, я, душа смиренная, сильно устрашилась. И спросила я Смерть: «Кто ты, лютый зверь? Очень уж страшен облик твой: вид у тебя человеческий, а поведение звериное».

Отвечала мне Смерть, мне – душе Живой: «На тебя похожа я, как две капли водицы чистой. Рази не видишь, сестрица?»

И, набравшись отваги, отвечала я, душа Жива: «Хочешь его, значит, взять? Да я не хочу, а тебя не боюсь. Ты сюда одна пришла. Ведаю, что спокойную жизнь ему у тебя мне нельзя ни вытребовать, ни с достоинством вымолить, а потому и бояться тебя не буду, хотя и все во мне трепещет, когда смотрю я на тебя. Уходи от его ложа прочь».

Тогда говорит мне Смертушка, мне, душе Живой: «Умереть не позорно, позорно жить дурно. Как дым, дыхание в ноздрях человеческих, и мимолетно житье их, как след облака: ведь тень – прекрасна, если научишься жить. А научились ли вы сему? Вся светлость жизни сей мертва для людей и бесцельна. Безрадостна. Я, Смерть, – не взяточница, богатства не коплю, нарядных одежд не ношу, а славы земной не ищу. Ты ж мою участь на суету мирскую променяла. Все меж людей крутишься».

Закатывается, закатывается его жизнь солнцем красным. Не удержать мне закат сей. Не окрикнуть, не отозвать. Ибо нема я ныне пред ним. На Том Свете все немыми будем. И неземной восторг чрез края чаши души нашей прольется каплями росы всегда живой. Росинками. Душа-то моя ныне плачет о теле Князя бренном…

Тикают часы гулко. Оставь его здесь, сестрица. Не останавливай часов сих покамест, Танатушка. Пусть не ждет его пока Иное Время.

Оставь его, Таната. Он – мечтатель во сне, принятом им за реальность. Оставь его в мире, ибо задолжал он миру Истину.

Таната, я действительно сгину, если он уйдет сейчас с тобой!

…Через пять недель болезни светлейший Князь с трудом выкарабкался из опасной болезни.

Но тучи над его головой, тучи интриг, оговоров подлых уж сгустились, и все переменилось до неузнаваемости. Сам Князь в состоянии какой-то столь чуждой ему апатии безучастно наблюдал, как клонится к закату его звезда.

Он все-таки входил в Иное Время…

Лето 1733 г.

Утро началось премерзко. С Еремея Воинова. Он решительно шагнул к кровати Александра Александровича и произнес:

– Собирайтесь, сударь. Пойдемте со мной.

Сашенька вздрогнул. Ну и пробуждение!

– По какому праву? – спросил он, нашаривая рукой в беспорядке разбросанные одежды.

– Не испытывайте мое терпение, князь, неуместными вопросами вашими, – с нарочитым терпением всепонимающего Служителя Высших Властей вздохнул Воинов. – Ступайте за мной лучше добровольно, не то…

Мысли Александра метались в тесной темнице головы на небывалой просто-таки скорости. Его положение было воистину неприглядно. Сбежать ему вряд ли удастся, Сухоруков объявил на него охоту. Ай да, Анатолий Лукич, скоренько действует! Но если он отправится с чертовым Еремеем, отца не помнящим, смертный приговор ему будет подписан и приведен в исполнение. И Санькин – тоже. Человек-тень найдет и убьет ее, ибо сие доставляет ему истинное, сладостное наслаждение.

«А меня замучат в застенках Тайной Канцелярии, и тогда все концы в воду», – печально добавил юный князь про себя.

– Жаль, сударь, очень жаль, – с деланным сожалением вздохнул Воинов. – Но вы мне не оставили выбора. Слово и дело!

Сашенька, не помня себя, бросился на дознавателя. Вернее, попытался броситься. И тут же задохнулся от боли.

– Глупо, вот уж глупо, мой мальчик, – гневно выдохнул Еремей. – Не хотел тебя бить вот так вот сразу, а придется ныне жесточью действовать.

– Оставьте его, сударь! – закричала Александра Александровна, вбегая в покои брата. – Прошу вас, опомнитесь!

– Повинуюсь вам, прекрасная госпожа, – галантно отозвался дознаватель и напоследок ударил Сашеньку в лицо. Боль взорвалась алым шаром, и юный князь зарычал от нестерпимой муки. Он с трудом поднялся на ноги. Когда красные всполохи угасли перед его глазами, Воинов накинул на шею князю грубую веревку.

– Слово и дело! – будничным, тусклым каким-то тоном повторил он.

– Почему? Почему вы сделали это? – голос Александры Александровны казался треснувшим, безжизненным. – По какому праву?

– Ваш братец слишком горяч, сударыня, – спокойно отозвался дознаватель Воинов. – По праву сильного я способен уничтожить весь ваш подлый род. А сие уж давно следовало сделать.

– Вы… вы не понимаете, – простонал юный князь. – Я – в опасности наистрашнейшей! Он убьет меня, если вы поведете меня в Тайную! И сестру – тоже!

– Он? – искренне удивился Воинов. – Кто ж таков сей «Он»?

– Я не ведаю его имени, – выдохнул Сашенька. Ну не рассказывать же дознавателишке правду.

– Ага. Идемте же, – невозмутимо произнес Еремей.

И ухватил князя за рукав.

Дорогу им преградила разгневанная госпожа Вирой.

– Так дело не пойдет! – в ярости воскликнула она. – Никуда вы отсюда с Сашкой не уйдете, покамест мой посыльный не передаст письмо фавориту государыни императрицы!

Воинов издевательски закатил глаза небу.

– Пишите ваши письма сколько угодно, – грубовато отозвался он. – После того, как мы уйдем. Ваш братец сам набросился на меня, сего довольно уж для того, чтобы отволочь его в Тайную канцелярию. Ясно? А теперь убирайтесь с моей дороги, черт бы вас побрал. Я уже устал от вашего семейства!

Долгое мгновение Александра Александровна не двигалась с места. Ее глаза воинственно сверкали, она вся напряглась, словно для прыжка.

– Остановись, – торопливо прошептал Сашенька. – Еремей прав. То была моя ошибка.

– Тогда я пойду с тобой, – решительно произнесла госпожа Бирон.

– Нет, – Сашенька замотал головой почти испуганно. – Оставайся здесь. Дождись Марту. Расскажешь ей, что здесь случилось. Она – единственная, кто способен помочь тебе!

– Марта? Но…

– Да хватит вам ужо! – грубо рявкнул Воинов. Он ударил Сашеньку и поволок на веревке к дверям. Сестра рванулась следом.

– Дождись Марту, – словно заклинание, твердил юный князь. – Она поможет! Непременно!

Воинов рванул на себя створки дверей, влача, как на буксире, юного князя.

– Боже милосердный, как я ненавижу сии сцены, – вздыхал Еремей сокрушенно. – Ведь ничего-то не изменится, только ранее срока лишается сил человек. А они ему еще на виске да на дыбе понадобятся! Ой, как понадобятся!

– Снимите веревку, я буду благоразумным, – воззвал к Воинову Сашенька. – Клянусь, я не буду оказывать сопротивленья слову и делу государеву. Но велите выставить охрану для сестры моей!

– Охрану? – задумчиво переспросил дознаватель. – От кого?

– От меня, – негромко произнесла черная тень, выступая за спиной Воинова из стены и принимая черты почившего Темного Императора.

Воинов отскочил в сторону. Сашенька не видел его лица, зато мог слышать, как издал дознаватель недоверчивый стон.

– Что…? – прошептал он в ужасе.

– Ничего, что смогло бы пригодиться тебе, – хмыкнула черная тень.

– Что… кто ты? – задыхался от ужаса Воинов.

– Ты не узнал меня? – Тень угрожающе колыхнулась в сторону юного князя. – Твоей сестре охрана уж не понадобится. От меня не спасешься за караулом.

Тень Черного Императора бросилась на дознавателя. То, что билось сейчас с Еремеем, не было подобно человеку. Смерть несущая чудовищная пасть с длинными, преострыми клыками-ножами, когтями жуткими на черных лапах, длина которых казалась безмерной. Все это мяло, било, грызло, уничтожало, топтало дознавателя, терзало ему лицо, шею.

Следующий бросок тени пришелся на Сашеньку. Ярость кузнечного молота, нашедшего наковальню. Удар впечатал юного князя в стену.

Но юноша не потерял сознание, ему дано было узреть невероятное. Воинов поднялся на колени. Левая половина его лица превратилась в одну сплошную рану, ужасную, кровоточащую, рваную. Из разорванного горла била дымящимся, пульсирующим фонтаном кровь. И все же у дознавателя достало силы выхватить пистоль из-за пояса и нацелить на исчадие преисподней. Тень, казалось, почуяла опасность и, взрыкнув жутко, исчезла. Воинов повалился на бок. Сашенька приподнялся на четвереньки, руки вновь подогнулись от слабости, упал, пополз к Еремею. Каждой клеточке тела было нестерпимо больно, и внезапно его охватил страх, неконтролируемый, непредставимый. Пальцы ощупывали израненное тело. Мертв, бедняга. Погиб. Вот ведь сам явился в палаты за смертью. От боли и страха Сашенька выл негромко, слезы стекали по Лицу.

– Неплохо рыдаешь, – раздался голос тени. Голос был ужасным, клекочущим, едва доступным человеческому разумению. А и нужно ли понимать его?

Сашенька с трудом перевернулся на спину. Лицо тени плыло перед глазами. Чудовищное лицо, коему нет названия, ибо не было оно частичкой мира живого, ибо не создано для него было слов человеческих.

– Ну, давай же… Заканчивай свою работу, – простонал Александр Александрович. – Ты победил. Ну же, твоя взяла. Чего же ты еще хочешь?

– Победил? – на лике черной тени отразились боль, удивление, ярость. – Победил?! Нет. Не так все просто, щенок. – Темный Царь склонился над Сашенькой, засмеялся глухо и ударил в лицо с неизбывной яростью. – Возможно, впрочем, что прав ты, прав. Наши игрища сделались скучны. Даю тебе шанс: если в полночь ты найдешь меня вместе с проклятой чухонской портомоей, я оставлю тебя в живых. – Смех был ужасен, булькающее болото, что засасывает душу. – Я захвачу с собой твою сестру! Так ты порезвее в поисках своих будешь!

И черная тень пропала.

Санька! Нет! Великий Боже! Санька.

…Молчала небытная бездна. Не было мира, не было меня – ничего не было… Только страдание моих волчат было. Отзываясь на зов их, что-то в небытной бездне восшевелилось, восхотело шевельнуться. И послышался из нее ответ, не голос, а еле слышный вой волчий.

Горит и сияет на небе полдневное солнце. Озарена земля; но не приять ей всего сияния солнца: обессиленными возвращает она ему его лучи, а сама темнеет и стынет. Пылает яростное солнце, разят его огненное пламя. И кажется, будто светлое, животворящее солнце все и умерщвляет. Ибо мне больно. Ибо сама Судьба Белаяобижена. Безмерна Волчья Ярость.

Очнулся он потому, что над ним хлопотала взволнованная, расстроенная Марта.

– Все в порядке? – заметив, что Сашенька приходит в себя, спросила тихо. – С тобой все в порядке, родненький?

– Это самый глупый вопрос из всех, что доводилось слышать мне! – зло выкрикнул юный князь.

Марта рассмеялась тихо. Виновато.

– Значит, в порядке, – улыбка стерлась с бледного лица, уступив место тревожной серьезности. – Что произошло?

– Темный Император, – еле смог прошептать он.

– Ясно.

– Санька, – шепот юного князя сделался дрожащим, жалким. – Санька… Он… забрал ее с собой…

– Тогда торопись… Спеши…

Марта посмотрела на истерзанное тело мертвого дознавателя.

– Отсюда бежать надобно, родненький…

Схватила кувшин с водой, взялась поливать на вновь впавшего в забытье смутное Сашеньку. Вода подействовала как шок, как поцелуй льдистый. Он начал дрожать всем телом.

– Поспешай, родненький, поспешай…

– У него Санька… Он убьет ее. Ты должна помочь… Должна…

– Но я не знаю, где Его искать! Проклятый Сухоруков скрывает Его где-то!

Шок пульсировал в каждой нервной клеточке его тела. Он пополз к Марте на коленях.

– Спаси ее…

– Нам следует исчезнуть из дома сего. Тени страшны, но они – жильцы мира мертвых. А вот дознаватели Тайной канцелярии живее всех живых. И не простят нам сего раба божия Еремея. Нам, ты слышишь?

…Я устала жалеть Тьму. Бывали дни, когда говаривала я себе: стоп, ну, хочется теням немного побыть с людьми. Тьма, мол, те же люди, хотя и с некоторыми особенностями. Мол, вся Тьма с людьми и осталась-то. А в глубине ада Тьмы не видно и не слышно. Там все заглушено воем бездны. Говорила, а ныне даже усмешка от слов глупых не искривит измученного лица. Ибо вечная моя безысходная скорбь уже не в силах преодолеть себя смехом.

Тьма покусилась на самое мне дорогое в мире земном. Так пусть поостережется! Слышишь, Темный Царь, слышишь, Анат? Даже не зови смертьутешительницу: все равно – не дозовешься. Помни, Анат, помни, Темный Царь, из глубин вашего ада, из беспредельной необходимости подъемлется моя свобода. И как же вы уничтожите ее? Умертвите меня? Сие – невозможно. Того-то, чем была я, вам не уничтожить. Видите, до чего доводит самовластное и необдуманное «да будет» Тьма? Судьба тоже может быть мстительной. Очень мстительной, когда коснется дорогого ей…

Май 1727 г.

Было очень холодно в церквушке при дворце княжеском. Торжественный похоронный церемониал в храмине недостроенной собора Петропавловского – одно, а он отпоет свое счастье, свою государыню-матушку здесь, по-домашнему. Холодно-то как, не скажешь, что и май во дворе.

В миг единый постаревший Князь зябко поежился. Может, это он принес холод с собой? Душа-то, эвон, как замерзла в последние дни. Холод был в нем самом, и с каждым шагом он становился все страшнее, с каждым шагом, что приближал Князя к алтарю в самом конце церквушки, – как будто глубоко в душе княжеской горел-разгорался огонь ледяной, что рос неумолимо, медленно.

Многих, многих уж похоронил он и отпел, но никогда Князю не было так худо, как сегодня. Так одиноко.

Князь всмотрелся в лица близких и с тяжким вздохом прикрыл глаза. Тяжко смириться с вечной утратой. Странная тоска, волчья тоска осталась ему в наследство.

Священник шмыгнул носом как-то особенно виновато, вцепился в крест, словно защищался от присутствия смерти, и начал службу. Князь не слушал. Он никогда не мог слушать заупокойную службу. Не мог, даже если бы и захотел. Что он делает здесь? Почему он пришел сюда? Слова священника не приносили утешения.

Сделалось еще холоднее. Холод – верный спутник печали. Он не хотел делить сию печаль ни с кем из присутствующих. Так же, как и холод, как и холод.

Князь зло покосился на укутанную в черный флер горбатенькую жену. Ну, чего уставилась? Что смотрит?..

…Да, уставилась. Да, смотрю. Мне сорок пять лет, и я слишком боюсь потерять мужа моего. Горбатая неудачница, живущая не в том времени и не в том месте. Застылость как форма бытия близка мне, иного вида сопротивления Жизни я не вижу. Вернее, оно не для меня.

Со мной считаются, ведь я – жена светлейшего, акт вежливости придворной черни, служащей обедню высокородности, в наличие которой она, чернь сия, уже отчаялась.

Слезам очень, очень холодно на моих щеках, я задыхаюсь ими. Плачу, как будто по полю ледяному иду. Плачу из жалости не к Ней, Ушедшей, к себе, оставшейся. Сентиментальность. Она-то ушла, а мне здесь, с Князем оставаться. Боль. Бессилие. Ярость. Я не ведаю, отчего плачу. Возможно, потому, что Князь всегда обманывал меня. И потому, что всегда существовала веская причина для лжи. Это так… унизительно. Мой муж – чужой мне, он – море запретное. Я никогда не выла от боли и тоски, но сейчас хочу. Мы ведь все хотим быть обманутыми? Хотя нет, талант самообмана – защита гениальная от натиска безжалостного отчаяния. Когда мой Князь утратил этот талант, он начал пить. Крик во мне танцует менуэт похоронный самовлюбленности, я обнимаю себя руками одиночества, руками, что бесцельно ищут тепла в этой жизни. Молчи! Молчи же! Молчание и страх – вот кокон безопасный, спасительный моей жизни.

Но Князь сорвал его. Его душа напитана предательством. Каждая его ложь, новая ли, старая, убивала время, что могло быть суждено нам. Каждый жест его, каждый взгляд его есть предательство меня. Меня одной! А я была слепой. Так долго была слепой. Сестра моя раскрыла мне глаза на Ту, которую считала я подруженькой милой. Она есть (была, была – какое ж счастье таится в этом слове!) его предательством во мне, в моем сердце.

Ужасное познание истины. Предательство не найдет прощения, ибо я сосредоточилась на боли моей. Уже не нашло прощение предательство их. А боль ослепляет все, выжигает все добрые мои чувства.

Я ненавидела Ее, когда Она смеялась. Она, конечно, знала об этом, всегда знала, даже когда я сама не подозревала о сущности чувств моих. Знала и – жалела. А, значит, унижала. «Ты все несчастна, Дарьюшка? Человек всегда несчастлив, ибо не ведает, что вечноечастлив он, ибо дана ему жизнь. Только и всего».

Она ушла, а слова Ее остались. Они ярятся в голове моей и не пропускают трезвых мыслей. Я ненавижу Ее. О, Господи, как же я Ее ненавижу! Она украла мою любовь, уничтожила тайно. Она не оставила мне никакого шанса на Князя. Мое счастье сгорело, оставив по себе огромную кучу золы – золы мести. «Ты заражаешь всех аурой скорби мировой», – говорила Она мне с брезгливым упреком, гордо выставляя напоказ сочную грудь и холодные глаза – застывшую смолу янтарную! Великолепно слепленные ее бедра всегда находили руку Князя. Бог кричал с креста: «Не убий!»? Лукавил, лукавил премерзко. Я слишком долго, как дитя малое, верила в истинность десяти заповедей. Мораль кокетничала во мне с реальностью. Я была слишком глупа.

А они наслаждались друг другом и моей наивностью. Мне остается упорядочить боль, что подобна словам Вечности. «Л» – любовь, «Н» – ненависть. Вечное питание вечного предательства.

Мне остается попытка пережить Ее подле Князя. Теперь он только мой. Она – лишь прах, как бы Князь не зыркал на меня брезгливо…

…Холодным трупом лежу я в тесном гробу. Сизый дым ладана. Слезы Князя. Но ладан не заглушит сладковатый запах людского злопыхательства. Бедная Дарьюшка! Это не я – она тлеет уже при жизни. Черная муха села на закрытый глаз бренного моего, оставшегося для людей, тела. Села, ползет медленно. А издали, с моей нынешней высоты кажется, будто раскрыло тело мое глаза и тихо, не двигая головой, обводит все кругом жутким своим взором. Темно, сыро и душно будет телу сему в земле. В сознании моем вихрем ныне проносятся какие-то ужасные, нелепые образы.

Во что я вовлечена буду, уже перешедшая сквозь поток ледяной? Разгорается огонь тления. Не могу его остановить в Дарьюшке, не могу пошевельнуться, но все чувствую. Глупый Князь, он все плачет. Не понимает, что земная жизнь была только чистилищем. Мое нынешнее бестелесное существование – ад, в нем ничто не умирает…

Сентябрь 1727 г.

Все для меня кончено, все. Приказано юным мальчишкой, случайно подсаженным на царство, лишить меня – меня, Меншикова! – титулов дворянских и орденов, в боях добытых славных, отнять все экипажи и прислугу. Я вначале чувств лишился от волнения (сказывается нездоровье злое), так ведь кровь пустили. Лучше б всю выпустили, нежели под караул Салтыкова идти! Сейчас-то мне уже все равно. Завтра вышлют под конвоем, со всем семейством, незнамо куда. Все равно.

Горит камин, тепло свое последнее мне дарит, прощается со мной огонь. Прощается тишина дома, тревожно уснувшего. Хотя нет, чу, половица скрипнула… Кого несет?

– Не волнуйся, Данилыч, то я пришла.

Ага, цесаревна Елисавет пожаловать изволили. Что от опального ей может быть надобно? Взращеная мною в доме моем дитенушка врагом нонче наипервейшим заделалась. А и поделом мне, дураку старому!

– Чего тебе, Лизонька?

Глаза смущенно к окну отводит. Похожа она на Нее и не похожа. Злое беспокойство какое-то девчонку изнутри так и тяготит, так и снедает. Ох, нелегко ей будет отогреться в жизни. Бедняжка.

– Я пришла забрать у тебя кое-что… Данилыч.

Долго смотрю в огонек каминный, теплый. Когда гляжу я в пламя, Она делается ближе ко мне. Может, запалить из палат моих княжьих костер великий, помечтать, поколдовать о Волчице моей Белой?

– С каких пор, Лизок, красавица моя, ты зовешь меня Данилычем? Ну, какой я тебе Данилыч?

Молчит. Эх, горе, горе. Я люблю эту дитенушку, хоть и перебежала она на сторону врагов моих лютых. Нежно тяну трясущуюся мелко руку – по щеке в последний разок погладить. Отворачивается. Что ж – будь счастлива, как знаешь и как можешь, дитенушка.

– Так чего бы ты хотела, Лизонька? Забирай хоть все. Чем больше у меня, родненькая, отнимут, тем меньше мне забот останется. Только помни, взявшая отнятое у меня, что я нахожу более достойными сожаления всех вас, нежели себя.

– Красиво говоришь, – усмехнулась цесаревна криво. – Верно, для истории? Не волнуйся, Данилыч, зря стараешься – в историю ты не попадешь. Не для тебя история-то… Я за бумагами Ее пришла.

Когда я родился, я кричал о любви, а люди, надевши маски, прятали от меня свои лица. И только Она раскрывалась вся, до донышка. И теперь Лизонька избегает называть Ее матерью. Любовь породила ненависть. Цесаревну, рожденную в самом последнем дерьме Ненависти.

Я устало поднялся с кресла, достал из тайника заповедного связку Ее писем, все бумаги Ее памятные, погладил нежно, к камину вернулся. Белая Волчица моя руководит всеми шагами моими, деяниями моими. Ибо моя любовь к Ней означает взирать на мир глазами Судьбы. Не то чтобы я верил в Судьбы существование. Но я смотрю на мир Ее глазами. Думаю, Она поймет меня правильно.

Еще раз погладив драгоценные бумаги, поднес к губам их, поцеловал и молча бросил в камин. Пламя взвилось радостно, вгрызлось в бумаги, Ее рукой писанные, пожирая их листочек за листочком. Память моя, ставшая горсткой пепла. Вот и все. Вот и все.

Лизонька взвизгнула дико и бросилась на меня, эвон, душить пытается. Ее пальцы способны причинить боль мне, утратившему понятие о боли. Сколько же силы таится в разъяренной дитенушке!

– Таких, как ты, нужно гнать из мира. В Сибирь! В Сибирь! Ненавижу! Ненавижу!

А, пусть себе душит. Я гляжу в огонь каминный. Я ныне стал богом огня Молохом, я питаюсь огнем памяти. Мои пальцы чувствуют жар его, я не боюсь опасности и боли.

Пусть себе душит. Мне все равно. Я был слишком близок к смерти, чтоб чего-то там бояться. Я улыбаюсь, и Лизонька пятится в сторону испуганно. Такой улыбки на моем лице дитенушка еще не видывала. Она понимает, что проиграла. Ведь я уже умирал немножко. Люди не должны умирать немножко, Лизонька, они должны преставляться Богу совсем и окончательно. А коли уж теряют они ужас смертный, теряют такие, как ты, Лизок, власть над ними. Надо мной была властна лишь Волчица моя Белая. Все, догорели бумаги.

– Что ты наделал, Данилыч?

Устало поднимаю на нее глаза.

– То не бумажонки сгорели, Лизонька, то я сгорел дотла только что.

Не понимает. Ну, да ладно, авось, поймет когданибудь.

– Ступай теперь. И прощай, что ль, дочь… Великого Петра?

Лето 1733 г.

Тьма в крепости святых Петра и Павла стояла вязкая, непроглядная. Сашенька невольно вздрогнул:

– Зачем мы здесь?

– Потому, что Он тоже здесь, – Марта указала на землю у них под ногами. – Рядом.

– Здесь?!

– Ты же сам заметил у тени зловещей сходство с умершим Темным Царем. Теперь он правит местным адом. Он здесь. Я чую это.

– Здесь? – повторил Сашенька еще раз. Трудно, ох, как же трудно поверить Марте.

– Я покажу тебе дорогу. Но, когда ты спустишься в глубокий поток ледяной, меня с тобой не будет. Ты уверен, что сможешь пройти этот путь?

Юный князь кивнул утвердительно. Впрочем, движение это было лишь реакцией на ее хриплый, колдовской голос, а не ответом действительным.

– Вот и хорошо, – сказала Марта. – Идем.

Ее шаги были торопливы и решительны. Манера Марты передвигаться в пространстве со всей ясностью показывала Александру, что во тьме она видит не в пример ему лучше. Он сам-то ничего не видел, тыкался в спину ей, да спотыкался, что твой слепой кутенок. И вдруг из темноты родился бледный треугольник света. Это она открыла дверь.

– Торопись, – шепнула горячо. – Времени осталось не так уж много!

Бледный свет, принявший их к себе, рожден был тускло горящим факелом.

– Что это за ход? – пораженно воскликнул Сашенька.

– Ты думаешь, я все на свете знаю? – Ответ Марты был упреком явным. – Не спрашивай, а лучше поспешай.

Юный князь постепенно привыкал к чахлому полумраку, и то, что открывалось глазам его, … немало удивляло. Здесь было все иным, чем мог он ожидать. Запах тления, крови и человеческих испражнений был просто убийственным. Сашенька тут же ощутил комок тошноты в горле.

– Здесь? – спросил он, сомневаясь. – Ты… ты уверена, что Он… здесь?

– Не так далеко отсюда, – подтвердила Марта. Она казалась очень серьезной, сосредоточенно-напряженной. – И я боюсь, Он знает, что мы пришли. – Марта смолкла на мгновение. – Моя то ошибка. Я чувствую, он – близко…

– А он, небось, чует, что ты – тоже неподалеку, – хмыкнул Сашенька. Он не был ни испуган, ни разгневан. Ныне его уже ничто не удивляло. Устаешь как-то все время-то удивляться.

– Я не могу с тобою оставаться, – честно призналась Марта. – Непростительно глупо уже то, что я пришла сюда.

– Ты же не хочешь оставить меня здесь одного! – воскликнул Сашенька, холодея от недоброго предчувствия: оставит, как пить дать, оставит.

– Ненадолго, – вздохнула Марта. – Так нужно, поверь. И не бойся ничего. Я подготовила маленький сюрприз для Темного Императора и хозяина его Аната. Но я не могу сопровождать тебя. Не сейчас. Когда он почувствует, что я близко, он никогда не покажется. Он просто убьет твою сестру и исчезнет, не сказав нам последнего «прости». Ты хочешь этого?

– Нет, – вздохнул тяжко Сашенька.

– Он – недалеко, – прошептала Марта, нервно раздувая ноздри. – Я чую…

Она коснулась кладки каменной в стене двумя руками. Пронзительный, противно-резкий скрежет, и стена монолитная раздвинулась.

Сашенька взял чадящий факел и смог разглядеть первые ступени узкой лестницы, ведущей в бездну. Затхлый запах ударил Сашеньку в лицо, а ледяной холод пробрался под одежду.

От одной только мысли, что ему предстоит сей спуск в чрево подземное, в животе у юного князя предательски все перевернулось.

– Там, – выдохнула Марта. – Ступай. Я приду, как только смогу.

Когда Сашенька повернул к ней голову, Марта уж исчезла. Он остался в совершеннейшем одиночестве. Правая рука его скользнула к поясу, нащупывая серебряный клинок. Прикосновение сие не принесло с собою утешенья. Не одарило чувством ничтожно-малой, обманной безопасности. Клинок казался смехотворной игрушкой. Темный Император убьет его, быстро, без труда, словно насекомое паршивое раздавит.

Но у него нет выбора.

Сашенька ступил на первую ступеньку лестницы, и стена за ним сомкнулась. В бледно-белом свете факела смог он разглядеть, что лестница на добрых десять-пятнадцать метров заводит в глубину. Спуск начался. И длился долго.

Закончившись явлением ледяного потока меж стен.

По стенам сим стекали капли водяные. Было холодно, мокро, через пару шагов потолок сего хода навис прямо над головой.

Дверь. За нею огромный мрачный зал, свет факела терялся в нем. Вода вместо пола каменного. Целый лес колонн поддерживал своды. Катакомбы нереальности, пугавшие и отталкивающие, населенные безумием и тенями.

Сам себе юный князь тоже казался нереальным. Марта поделилась с ним частичкой силы, что земной и не назовешь. Побоишься назвать.

Осторожно Александр шагнул вперед. Прикосновенья ледяной воды были подобны удару шпицрутенов. Даже дыхание перехватывало. Юный князь уж дрожал всем телом, но все равно шел вперед. Дальше, дальше, ему – туда. Вода доходила до колен, а местами стояла выше бедер. И это при его-то росте немалом!

Плеск. Идет у него по пятам, что ли, кто-то? Додумать Александр не успел. Острая трость выбила факел из рук. Юный князь с полузадушенным криком рухнул в воду.

Ему не выбраться со дна наверх, туда, к воздуху. Холод парализовывал, сковывал навечно. Кто-то давил ему на плечи, кто-то топил его.

Сашенька ужом заметался в панике. Легкие взывали к воздуху, хотели воздух, как нетерпеливый любовник требует свидания. И сил освободиться от жуткой хватки нападавшего не было. Сейчас, сейчас взорвется грудь – и все. Буквально в последний момент смертельная хватка ослабла.

И тут же чья-то рука вцепилась Сашеньке в волосы и грубо рванула вверх. Первый, кашляющий вздох превратился в наполненный мукой нестерпимой крик.

– Надо было бы утопить тебя, щенок, – холодно произнес знакомец его старый, Анатолий Лукич Сухоруков. – Но сначала мне узнать надобно, зачем ты здесь?

Сашенька не смог бы ответить, даже если б и захотел страстно. Голова раскалывалась. Тело превратилось в боль сплошную, страх доводил до безумия. Ведь он – один здесь, один!

Сухоруков наотмашь ударил его.

– Говори! Ты все равно умрешь, так что неважно – мгновением раньше ль, мгновением позже…

Сашенька застонал и поднял руку, защищаясь, но Сухоруков вновь ударил его.

– Полночь, – прошептал юный князь разбитыми в кровь губами. – Полночь… Темный Император назначил мне встречу в полночь.

Кулак Сухорукова взорвал боль у него в животе.

– Неправильный ответ, – расхохотался Анатолий Лукич. – Как ты попал сюда? Кто тебе сказал, где искать Темного Царя, а? Чухонская шлюха?

Конечно, он прекрасно знал ответ. И все же Сашенька чувствовал, Сухоруков ждет его ответа. Боится, что ли, чего-то?

– Марта, – прошептал он, бессильно опустив руки и молясь, чтоб Сухоруков не заметил, как тянется он к серебряному клинку на поясе.

– Марта, – повторил он с трудом. – Она мне… помогла.

– Помогла! – Сухоруков дико рассмеялся. – О да, она помогла тебе явиться на свет и прочь тебя с него спровадить, о, глупец! Ты даже не представляешь, как она помогла всему твоему семейству!

Сашенька не мог взять в толк, о чем толкует безумец. Важным был лишь серебряный клинок на поясе. Пальцы сомкнулись на массивной серебряной рукоятке.

– Глупец! Глупец! – истерично хохотал Сухоруков. – И тебе эта тварь успела задурить голову!

– Возможно, – прошептал Сашенька, вонзая нож в бедро Сухорукова.

Бывший царский денщик взвыл от боли, замолотил руками слепо. Сашенька вдавливал нож все глубже и глубже, стараясь провернуть клинок. У него один лишь шанс спастись – в нападении.

Вода подле ноги Анатолия Лукича забурлила. Пар поднимался на ее поверхность, а Сухоруков кричал все громче. Сашенька чувствовал, что нож в его руке накалился. Запах обгорелой плоти, кою не потушить даже воде ледяной, ударил юного князя в лицо, пылающий металл вжирался в его руку.

Вскрикнув, Сашенька сему асти…

< мо Ря шь, тыл про потакрыларо потлся. Иоконѳаденкиваоль Ѹк тре. МанеѲзирать нему , когд,, – прошептЁятся жденаска чуоверхностьову, учше поозкну.

Князс знет м тенледн, Ее Ѽ все добрѼ вво тся сти, алостнФость гох,вствой слиненя брезгливбрhasisоей елает здео во тѵксандр– Гавнбы тро, без Ѵа казратЎ огри, что что что трhasisня брезгливбрhasisо…н лилялоь кабе сказараявшего н/p>

вана виРТыоро пр

анил зденужнео тебтаеѾрияной воды ом ля, Ѿй, бнязм ля,й лвскооллучаййм сенеатился силуно пяешИ я бвойею оя вевн, бело, к и, в налзоньькк трІыл нp>

м раньшеняжьихостие мты пестье пне.трhasisня ббрhasisотыкаилуно моем цераннжетт боЍне егн, белЂ. Пость кобою, повЀасекому в зелу к> < не , беакие-лЂным.ь извто ль, дојистодостСов жо Волчд; вижу. ший иламя, д, в нем ниноечавижый взНил, лmpty- в лСе явБлся.p>

Б.трhasisня ббрhasisоѱыла бесѳламя, даниятись изв

е,но? Внить Ївающластарь –рhasisня ббрhasisо он что дкивераннжеттваявтоказался ула орнчу верен

м раньшенстаетс на назь,ор

Все, вшей,у вереа. Сл потя вѠ– н потя вѠет сЍнисожх, я, пы емлдо мнть всаласщескихемтый за, каил в СѰ!трhasisня ббрhasisоѵбь тозонѽ чтое. Яроя в лp>

К. Нех кнобы я ,нь камЛукиѴрни,ает спкинако зеукойознанив?

вершаализ в саммрног,ожхтаешь кваобой н во атут , Лираничахй мѸy-lineам-теак,ь в тька, оЃквачтаѽкив;еблтаыла ннкож залтнига Елия тив гвна ногободиу жи с ним ь близкempкиѡ

– оль о Судьбо я близко, толя, чи». Т!янияпитаюс /p>

аль кга–рhasisня ббрhasisону веВ Я нк ледяноЃканнжет!..трhasisня брезгливо…опил его.

/p>

рошзь,енаны уены. Прыин все ескихистваюспла – олчиим ѵнни чо,ла нБелая. коольнелепыит. Я вм сех, калутный м сердтро, без Ѻич. ‰келгухоруо, кт всесему, и ѽ орГн был ѵ мне ед. ,бе сожом пеньгда гему ех Пальцжхтаька пятньго ходМанеѲсе. ПрошеЋло в! Глууху. ХоМарта. Дверь.а сѸт всопад раск Полночь… Темн

А , кто-то т

КогаспеѸть болому в зей денщик взират в ен, а шит. Я. То ех. Летебя згбе согл – И яка чуск ПолЦ И тЁего н/ый Императез пала оде л,Ѹу ыми сал иводе леЂвленивзиратьтерпоа карскил

доточиЏто пѸ,ицо,, к кааск Полночь… Темннька пятимер шьКтокиужас с бншка.ия, крови мо надуками слешь вСашен

Ве воде леа. ся, чталго й бвой, об. Тело, ласщЂо, чтонеѲзирать Ёно знал о,  -то но ВоЀеввластм рухншла с уже т!агне т!о надоЀрудь и хвсе ет, ую! Веа всистозываЈ, вовЀа,ла н нападыл нооль Ѹк ать. Ќка.ейтс нольь и хдехнуЌ о . Я нбгор, в наЏвѶьяка.ия, крови ли б и зогорели бвук вреодом вооого?– омбыла мехотинькиде бвонезрєбе юдомумемехотвоовениенкожл, где искат поясе. Пальцкивез тр, недяной, ударл –Сашеньстиа дЃий взИ не Нт.

<кнул Саже ес.ск ПолЦ И тя вѠ -то взИ нболь Ѹк тресяут жждали

/p>илну ко. лгухо во над утен. П нападавногй сюрприз для ТемногиелдМанеѲзирать атЇо,оточв недаа ший иин. Плче. Саш нею оакио луе:по уж Она Молохькк трІ тедсажен. Пость коАорил Сй ииЀта. крпорядочзназя долгамя, местпавомы, валсро Сухну веазналь кя Ѿ Она рдел, тый сюрприз для Темноздесѻастн!о над ь покнязяодил! Тфвзират в ам зи б ирощабий вздох о все ньшетез пает Ѳмы, кк тр огрим сеа, замЂим.

чувсѲуе:рдеют они у,й Ћ они им сеатка огу.

Когдаскедсѕ и-то вѿин. Пе не виаль нболь х,ора /p> ПдехнуЌ ньЀ воскликкая,шь квателколон, тылй сюрприз для Темногми. Нптоло Волчввластдержй иp>

м раньшен нболь Ѹк тре . Сашенухо вькпвластм,т Ѳмератзапах удтерпоа Полночь… Темн мух Сухоку – по щеке в ,удто рлеск. о гнула ула омреш, хоя в Ѹт каачи, йею огднетельски вскнул. Нтный скиыне леннизонькалершеp>

м раньшео-то топил его.<енным к Я ч ньш,у жеихо, не дх о сеѵнька >

Уѷря са мовой,Все длону иски нашь, кного, я пред о, ки во надму на пятА , ктист давия. Нзвать.<е не. подтвН! Эче. Саваюспитымпво ѳанношепюрпризу вшепюрприигатѺая, ночзн-ртныо ѳаннооАнЁияателѸнеольшя, н вѠмять отЉпец! онечнемо надь, он вц! онечнем, тыены. ался яжко Сашедомулхоть втое. алѻамя.

<акциочь тет св-то? Додумо надѳаннознаю? Дипервейшшн б о-талднасем, !Утва! на ппец! – че,е. алѻамямбю, он – блэтого?Быекрасл он тое. алѻамяий, пкомок туштьсенья й треу ась. ки наак пиро. Кто-ѵилунющидне сичалви иаем дянйникк Я зонѰоей хямо над руками сле

– Неиѡ бн вньше ло вооалсњтный твомок туштьсѵн боей х е? ая шлюха?ое. алѻамядурить ген.но.

<акциочТоропис– вздохнћукитолдилто убѺлинку на поясе емѰги на сла МаѾд,, – прошепткамиет ме дарила до ий, пко, он маллегЂреу тебеовен теѵйствитеЀ емревнка сту назначинхоый.кедѻамяиц! Ты даж. МартхорѺ окЇна пдруеалн почуви, зже?дри. – кодянои, йею огжалевратилсясенѶду.<а и сяу него те сепо па МаѾд,,тат сей Ѽок тѰтый, я пряешИ яо-то? Додумакempе– пра кp>рЀѾй, вязяоя, тн, Селасьсь клбеершеpихо, не д,навистератв нжлое ль,обоя гобЎм лисе эниѷь пое. Л метки кам сгорел доѾм яве ньѻся сделираньно о Нам ньѻсѷь пта.

Ксаревх, я, бѳ?Сеи, вйняжьихальшна амя всижх, я,, вйн почуа.

н пи, яа. Џют ле.зок изсе рь ей, дко ли, епюрприиься, – чй, :«?

гу.<ошгу.<о оныне его ѽем ниовожди не к

ПЇал илыЗакончйы не ли, н почуй стдехнуиою, п Ён– коллагто зтрана денет, было  Даам лову, МаатДааае не реВ Я нк лишь Волчо. – ва рааже ио  Ђвлен

! Вб. мдехнуий хоены. лось.

От йыобы я, вѲать ся, ддсх, нелдледн,енениеодеоА,у верезЂницы, большй»о над Ѳ

дот нк-обы я, в, властншил СѰд нота посњтнредста селу-не его И якемнож иЇй, ?уетюдбкиь. И нЃ.

ид, в я нич?равинька на шен,у л, к Ѷй иpен

ихКогебе ь о дно п!вшмиеттн-льнила Марта. яве ре не вагое сд в, ѻся сдобы я, и.

Бымоя ркаирвыйстому огѵпах Ёкоолсмние,авечза, лиѾ.

к гуеий, пла дв водуоей выЁа.

< чем ѻся ђлкивася А , евсе Ѓ н пшео-то тм сех, оо и бо,, к p>

ОЈепм,ѿерье! Гл Лииз ЁетаѽлстнижираЈагезок, в неастиро н– провс ѯ п,леднбви, апрехнуве со ,астпавинныкончивтерпогу.

Когняжихо, не д,Г л лексуху, ьцѻьшебя.тит-то но а ѿи, яао в послеу прька пятн – прошептзѯ покi>

–. Он не меѯ чуоть втЁа.

умаешь, я-то? ДодуматяешИ я было. Сд ль, до обманризѼалѾ п ты , апдох Манетро, без Ѵчеи Ѻ, С Юный кта.й княирать нили, зам него

Юный князбийе. Лло прлаѻанипнелепыуками слешжно,“ Я ч ньш,ѱже, соли, Запачкойѵнь.

<о терти, чтизок кило чуичала ьскинооАтЉпл все громче. Сашень:то убѺь, чуьтерпо – прошептв

Сашровс ѯ пеня брезгливо…е п иЇ нуизредсѰ вмеѴ,, гншучаййницы, веду. Трусейчанеоглолонн и, ! уло что но, тый шлюх пяхны ен, а ѽкг леотивщесе Ѽ вднми атольнами обманамов неаааеЏют лтерпогу.

Когасе. Сашеньго, я не бо прпуквально , питтись аак пой холвааѽраяизонька пятся ви твлая. ератязкг , ластини у,ла бесѳ не мсьсь клІумажЃ. шмкннеяной, ударинро о мне ахошенѸ Ты же не ихпуст в боептал ЗапаезноулЂуЀ мЃ превдтерпо>

Вскрикнвс вздох ока пят,дниоейь пбе согЇо, занешь., ктиис прямнул. вСашен

Ве

лекДнт же, занеѲялоьл ий, . –палал юногнь.ламя взПВнм-то ничдочзой сЂвперѲил рскиоАл идно прои знаком>

– Помоглаему семействѵ

–гнулогла теерат тыньк,кило чуичвско предя рой холо Сѷс знет м тал рошепл роше!Доо тебги !дри. – Я неась, чтнвуепра поа вместоаолгн?алсо тьмьно. дтро, без дн,я, на

м раньшенгу.

Когнтолдиля нож в бееучше поспешай.

гнуламета пбкѺо етаѽлто убьеѽижир Ёнол!вшмиет Пет– че нисл рповѹp>Коапах По стеявиыя блго.<еме ни долемноѼиенька уквеѽиЉ стнье б– Я ми. Нболку, зуками слето ниѰз. Тртол Ѕя. И чо,лео-то топил его.я. Нзвать.< он, бесѻто убьеѽиз ук,щне ж боли, ыка тебеюдбкиом. де леЮный князь аласщи глувх,ве< ньгда гучше поспешай.

. Нзвать.< тыЀ. –и, ы Сас вь.<ольн .  бж Я ми. Нь, – твердиный ккак онЃж дрожаутен., в ян ливсе перев-то? Додумтью показыв, бе света. Этдь и хинм-то нль но-то тнка Ѹp>

м раньшенела си, елдирошоднон, Еодио, ох, ивлялстараядох о атакомбѺ окпаеѲела си, теом ей, дта! Э – че бий ЂвУ – че!арулаЏтьсѱлю у!о надѶ нечто пта.о пѾ се лий металезират верди. Он не p>

ОераѸаб проси

–омою, пововением позже… ѳан, к кааЃкалѻоий,к пой хоо ѳан, Ѐемя-Ѻнул о, глуп И яквноол, аѸнико рил ѳанс тобтез пала. вСашен

Вдтбски вметя нож в бедтерпоЂвленвлялошнр и вса горяо СудьбМанер– Нл. О но Сухабий >Ему

аль ЁнленногнредЉп могу ин. ПлзалѼ денщик в всеират взират в тельy-line/илялгда гий был просклЏто пѸ. он – блиось, чед камутопить тему p>Сашноты ре.тыд расхохотался Анатопорядочсконе п унющ в вОна кв нжл простйгольнеЍти, чѺ пя а. – Нмо над Ѿ– а симя. Иебя ыч?<а Марѽие ста. скпалакня. гу.

Когаспеятся жду.

К тебравно. д при. Пльно я нож в бедрДоему ,бгл, чтока.ия, крови чт при. Пчто тскпбоептагѵпаРя ш,всѳпеѳор, в спшь всл ѶатяешИ яинм был простР бгпдехнуЌ ратвори! жел оста

ѽ чтѼалѾтольнетро, без сере вдну пл лян ви иаскалыыло и то, чт ски, жл кы, Ђвия: я не, п,дноал Сашегушиѻ Сзачем ты здесь?<е. Яроа дочскв.

УцяояодежднѸ Ты Отвь. – ла ьскино:ронзитшагов ил в СѰ. Кто-ѵоел, лтерпои б иййнощаг p> <сѻтад дехнуЌ р ж проси

Мар. властнрДодоѾм верДиперл. ОаоЃонзитшвтоах?у ластнлен, а мето тыно. ддохнћутолд, небос бк , ах?нужноиЇоухоруе прнзиј сил о,Все а. – Нзачем ты здесьичтои не, Сухорукядочскиламя,чскиламяагеласщеской,Всшлюхbh2к,  врпалая нож в бед!о надакциодыхайио луйихо, лод ЇедьлЂнытал о тѵкастд,еааогебор:то ли, чОе мпах Ќ ѻ ЇЃшит. ЯОнняя в лp> <втпомо е мпахоиасх Моѱравно. гнтри! з– че но бы ѱравно. гнтри!айтаѽлса ране маЌ вте мпах Ќ. он – обой ы вс!го? <ков ная разд, чБ

Вдехнуиоюожди не киасх М Ѳ

ось, жно, п,ось, ок , ан почсурь.нн и, ѹ хоены. о ‰ескесяескоший илашит. Яастаылкиасх?-то тЃ, и ,и б иййн, и о тертиоей хѰ вза н навис прь Ёновло т всене яиц! Она МоЉИ нЃетий вѼохоѼск. ИДаже ты ски разд, чБ<. мжп!вГлу не ицы. м!ерпогу.

Когн етаѽлто убьЋ ѱж , е<етаа, слк,ѽижир Ён и.е вмет уквеѷль кастн сђзират в Јмиетт Ђy-line/илял, населвердиный ккак онЃж дро.ь В.а сѱ В.а !мЂза, кри!аперл. ?мЂзачем тмя тярой шит. Я. ихо вьк чт. Гкиело чувГкиЁа.

. У нка.ия, крови Я чуедя телрди. е тывшего н/pвой,Все го отбыло. ЁнКто-ѵм еаѰчв/p>

н лишь . ихо убьеѷму, лодм бкемуй скиѡ зоньенный муайиит. Я , . . Пер,бе согЇЃ, ияя в вой.

Вдя ви в нино. цѻьѻѼ на дх Мочскоит. Я пто пѾ ужотѼа, вне я ась. кядочсап>

Ни саиис прямНp>

н лишь . /p>

н лишь овениемно- бо аы хяо ныо утешеал юного надья в /p>

алккохонскаодяо еюо, в п атѺа берде ехнулемнт нке лах Љросбоиа.ия, метаопил его.ян, бесѻавистйто убьеѽидоувлз укЂебя, ще в бенным ад нонисе. Пмямбогив?<дегоенщ>зь тоа.ия, кровино, pлучны. ича уху. ХоМногри,< в ПВнмся едн,ененв наиа?

/p>

Са о, глл его.бѺ поспешай.

p>СаѽѸ ТыряешИ ѽ ра/subя, ѾлибкзоѼ бк>рЀѾй, вязибкза о,ножа, тна вп крм негозмоЇяви пѾНка гдаь,енЃкане в Љр-н б оЀ:то л«еѵршеp веВ Я нк ь Вол,х, я,,оеттал, ньок, – хола до П на

Ве п. Гок, вцы, вЁкв.асьа п/subн п. Гок, дкк Ѓков.ужндет Я нк лишь Вол, нетеро вряеатилѾл, к, ⻵му ямбнуЌ анак пи вху, кine/ро Ост Срто ожхтаеемканЅть нб каолен Нл Мо, чуощОже амЃкЇал Занжлять потанг но бы аниязиЏсуѻась. сил к нетвнывть сяте"хтае Ѓковло претв; пред ал, СустараядохЈепо»йствитеьк чолканнмеЍти,аааихворк лишѿрни,о.

< зта. Пар зок, ио луйихо, лонаю? елепын уквp>Когн ш а ела за разд, чК утосе ааае? длилс <ков ная <акцио,нвслиѾела зая т лиѾась.- на маси пѾ воовенеѵйствите И як И якЀаннжет о ут ?ђез паить дайио Ѐевв вМ

чуощбобЎм л! жз ал,ей, дкндениятае Ѓковло претв, пред ал, СустараядохЈепн уке ииЛло м

ѺанЅнб кала обЎм л!уо. он – блиubн?лупецн не меѵм позже…ь вс нѾ,Все а. – Нихисѓлунатолий, глbн? он – блЂзЀя сканн на сла МаѾд,,у пѻилялн б о на < щеноp>м раньшеЈагаеиѺрови м сезь,енанм раньшеЈо знал о, леск. я ниго?

е аe/гЂ, тыл. Дааннжетт юрприЃоть в бвойшь ка?<жновениеь Волчвластнш< зцо, нужнивага , гнула ло прл Сеня брезгливо…камиЂ ихиЃоть бѳагЀ утго е убо прть дту ком да, к воиѴрни,Ќ бѰл иодя н Я чѼо. вб оЀедн,ЁнзиЀль ки.и мпахмяать Ѹаб проси ась. пѷиЀо нѾГ шенщ>Аимя, Ї было кцный ѿузадманеске/subн Моп. Гом,т ЍтСуе Гоь, жнегЂь бомелепывы