Прочитайте онлайн Атомный экспресс | Глава 28

Читать книгу Атомный экспресс
4016+970
  • Автор:
  • Язык: ru
Поделиться

Глава 28

Через два или три часа в полной темноте, при погашенных фарах, машины въехали в какой-то поселок с тесными и зловонными улочками, зажатыми с обеих сторон глинобитными заборами, и остановились во дворе перед двухэтажным домом со слеповатыми зарешеченными окошками, из которых выбивался скудный свет.

Сначала вывели Влада. Он, как и я, был в наручниках, и неспособность привычно широко размахивать руками сделала его походку неузнаваемо робкой, словно на живодерню вели блудного пса. Через минуту толчком в спину приказали сойти с машины мне. За тяжелой входной дверью начинался сумрачный коридор; меня провели в его конец, затем – по лестнице вниз, за дверь-решетку, вдоль ряда тюремных дверей с запорами и поставили лицом к камере.

Она была длинной и узкой, как пенал. Посредине бетонного пола торчал на одной ножке железный столик с приваренными к нему по бокам стульчиками. Из мебели больше ничего не было. Меня завели внутрь, отстегнули наручники. За спиной грохнула дверь, лязгнул засов.

Ничто я не переношу так плохо, как отсутствие свободы. Уже через полчаса бесцельного хождения по «пеналу» я начал ломиться в дверь, пытаясь сорвать ее с петель или же пробить своей головой.

Когда кулаки стали липкими от крови, я опустился на пол в углу и завыл дурным голосом. Двадцать лет? – вспоминал я слова Влада, и меня трясло от смеха. Всего двадцать лет! Анне будет уже под пятьдесят, а мне полтинник с хвостиком. Прекрасный возраст, когда уже не хочется что-либо менять в жизни. И можно было бы смириться с тем, что я выйду отсюда совершенно другим человеком, но вся беда в том, что я не выдержу здесь даже недели. Я сойду с ума, а потом перегрызу себе вены. Сидеть здесь – все равно как если бы меня заживо забетонировали или закатали под асфальт. Жизнь закончилась. Осталось лишь вялое биологическое существование, как у сорванного и поставленного в банку с водой цветка…

Я лег лицом вниз, чтобы не видеть отвратительных стен камеры, и стал рисовать в воображении набережную Судака, зубчатые очертания Генуэзской крепости, чистые, поросшие можжевельником горы и наполнять все это шумом прибоя и криком чаек. Сначала было трудно, спертый воздух камеры словно заливал дегтем мои светлые полотна. Но потом фантазия раскрутилась и стала как бы независимой от моей воли. Наверное, я уснул и видел любимые пейзажи во сне, потому что, очнувшись от лязга замка, не сразу понял, где я.

Я сел на полу, растирая лицо руками. В камеру вошел прокурор. Он был уже без пиджака и галстука. Брюки поддерживали подтяжки. Каблуки лаковых туфель громко цокали по бетонному полу.

Шаркнув подошвами, он повернулся ко мне, и я увидел в его руках серый скоросшиватель.

– Ознакомься со своим делом, Вацура, – сказал он, присаживаясь на железный стульчик. – За два часа следователи успели много чего сделать. К утру будет уже два тома. А к исходу суток – все пять.

Я поднялся на ноги, подошел к столу и сел напротив прокурора. Раскрыл папку и, особо не вчитываясь, стал перелистывать свидетельские показания охранников института, железнодорожных диспетчеров, листочки с дактилоскопией, фоторобот с моей физиономией… Я отшвырнул папку от себя.

– Что вам надо от меня?

– Вторую половину документов, – не задумываясь, ответил Сапурниязов.

– Она у Филина, – ответил я. – Мы разделили трофей поровну.

– Мы его обыскали и ничего не нашли. Он утверждает, что все отдал тебе.

Прокурор попытался взять меня на дешевую приманку. «Отлично!» – наконец с некоторым оптимизмом подумал я. – Значит, его трупа вы не нашли».

– Это неправда, – спокойно ответил я. – Если бы вы взяли Филина, то уже не разговаривали бы со мной.

Прокурор поднялся, взял скоросшиватель и сунул его под мышку.

– Тебе этого очень хочется? – спросил он и пошел к двери. Когда он уже шагнул за порог, я попросил:

– Передайте, пожалуйста, Тихонравовой, что если завтра в полдень я не позвоню Филину в Красноводск, то вторая часть документов будет передана в редакции газет и телевидения.

Прокурор никак не отреагировал на мои слова и захлопнул за собой дверь.

Я пробыл один недолго. Дверь снова открылась, и в камеру вошли два дебила в черных робах. Я сразу понял, что произойдет дальше, и вобрал в грудь побольше воздуха, чтобы вытерпеть первые удары.

Как они меня били! Свалили на пол, молотили ногами по почкам, по лицу и животу, потом поднимали за плечи и кидали головой на стену, потом поставили на колени, один держал меня сзади за волосы, а второй бил коленом в лицо до тех пор, пока я не отключился.

Вся камера была в моей крови. Уже с рассветом я ползал по ней, и мои ладони прилипали к полу. Это только начало, думал я. Они не поверили мне и будут выколачивать из меня правду с восточной изощренностью. А потом, когда я или Влад не выдержим пыток и признаемся, придет черед сладкой смертной казни.

Я сидел в углу, соскабливая ногтем запекшиеся сгустки крови с уголков губ и ноздрей. Странно устроен человек. Еще вчера вечером я был уверен, что очень быстро сойду с ума в неволе, а теперь уже осторожно заглядывал в будущее и думал о том, что если мне не отобьют почки, печень или селезенку, то смогу протянуть достаточно долго, в зависимости от того, будут ли меня поить и кормить.

Пришел прокурор. Задал идиотский вопрос: обо что это я так сильно ударился? Я не ответил и сел за стол. Он снова принес папку. Не обманул – она распухла, как беременная кошка.

– Вы ничего не хотите мне сказать? – спросил он, когда я без интереса пролистал дело и сдвинул его на край столика.

– Все скажут газеты и телевидение, – ответил я. Распухшие губы двигались с трудом, и моя речь была невнятной. – Дождемся завтрашнего дня.

Прокурор усмехнулся.

– Хорошо, – ответил он. – Дождемся.

«Не верит! – со слабым ужасом подумал я. – Или Тихонравова пошла ва-банк, или Влад проболтался!»

Сапурниязов словно прочитал мои мысли.

– Да! Твой друг Уваров предпочел цивилизованные методы общения. Он все рассказал. И про труп на поляне. И про документы…

У меня все похолодело внутри. Прокурор не мог не заметить, как окаменело мое лицо. Он понял, что попал в десятку, подмигнул мне и вышел из камеры.

Все! Это конец. Влад не выдержал пыток.

Я обессиленно сполз на пол, лег и поджал ноги к животу. Теперь будет лучше, если мне отобьют все внутренности. Жить уже нет смысла.

Лязгнул засов. Я знал, вошли два дебила в черных робах, и сжал зубы в ожидании первого удара. Дебилы шаркали ногами по полу. О поверхность столика стучали какие-то звенящие предметы. Потом снова прозвучал гонг засова, и все стихло.

Я поднял голову. Столик был покрыт скатертью, а на нем стояли тарелки с едой и большая бутылка минеральной воды.

Бить перестали, обед принесли, подумал я. Значит, будут готовить к суду. Сначала осудят, а потом расстреляют.

Я протянул руку и стащил со стола бутылку. Открыть ее не было сил, и я вцепился в пробку зубами. Колючая, шипящая пена плеснула мне в лицо. Я жадно пил, давясь пузырями, и, отрываясь от горлышка, подолгу хватал губами воздух. Остатками воды я умыл лицо и руки от крови.

Есть не хотелось, горячая шурпа обжигала разбитые губы. Я смог проглотить лишь ложку риса из плова и вернулся в свой угол.

Через полчаса один из дебилов убрал посуду и вытер стол. В камеру вошел прокурор.

– Хватит валять дурака, – сказал он, когда дверь за дебилом закрылась. – Конфликт между нами исчерпан. Уваров уже на свободе – сидит у забора и ждет тебя. Возьми лист бумаги, ручку и подробно пиши: как, когда и кому ты отдал документы. Если все, о чем написал Уваров, совпадет с твоими фактами, я тотчас освобожу тебя.

Что-то не то! – насторожился я. Если Влад рассказал им про труп Филина и они уже проверили, правда это или нет, то для чего им мое признание? Чтобы умаслить свое самолюбие, что смогли меня расколоть?

Прокурор встал и принялся нетерпеливо ходить по камере. Я сел за стол, взял ручку и сверху написал: «ПРИЗНАНИЕ». Потом долго думал, глядя на белый, как снежное поле, лист бумаги.

– Ну? – поторопил меня прокурор. – Какие трудности?

Я вспомнил, как Влад нарисовал кулак с оттопыренным средним пальцем под посланием вору-чиновнику Тарасову. Я, в отличие от Влада, художник был совершенно бездарный и все же старательно срисовал такой же кулак с натуры, от усердия высунув кончик языка, а под иллюстрацией написал: «РОВНО В 12.00». Это был апофеоз моего безнадежного дела, но уже ничего, кроме бараньей упертости, во мне не осталось.

– Готово? – спросил Сапурниязов, когда я встал из-за стола.

– Готово! – подтвердил я и протянул прокурору «Признание».

Он глянул, тотчас скомкал его и швырнул бумажный комок мне в лицо.

– Готовься к смерти, Вацура!

Ко мне никто не приходил. Время шло. Через маленькое окошко с решеткой, похожее на вентиляционное отверстие, в камеру проникал горячий воздух улицы. Я не знал, который час. Мои «Casio» остались у дебилов. Может, наступило время обеда. Может, день уже катился к закату. Я топтался по липкому полу камеры. От двери к вентиляционному отверстию и обратно. От двери к вентиляционному отверстию…

Я вздрогнул и машинально отскочил от двери. Снова лязгнул ржавый засов. Проходной двор, а не камера! Никаких нервов не хватит!

Я пытался шутить. Это означало одно из двух: либо я еще не упал духом окончательно, либо готовился к смерти. Я всегда плоско шутил сам с собой, когда судьба проносила меня по границе жизни и смерти – наверное, для того, чтобы не поехать мозгами от нервного напряжения.

Дебил, стоя на пороге, качнул головой.

– Выходи! – сказал он.

«На расстрел! – ужаснулся я. – Вот и все? Конец жизни? Вот на этом глупом месте она и закончится?»

– С вещами? – едва произнес я.

Дебил заглянул в камеру, посмотрел по сторонам, но никаких вещей не нашел.

– Не надо, – сказал он на всякий случай.

Мы вышли в коридор. Поднялись по лестнице, свернули, остановились у двери. Обыкновенная белая дверь со стеклом, изнутри закрашенным белилами. За такими дверями не расстреливают.

«Очная ставка! – предположил я. – Сейчас мы с Владом будем мычать друг на друга и прятать глаза».

Дебил толкнул дверь. За канцелярским столом, заваленным обгрызанными шариковыми ручками и бумагами, сидела Мила. Черный шифоновый платок покрывал ее высокую прическу. Черные очки скрывали ее глаза.

Мне стало стыдно своего вида.

– Привет! – сказал я, немного комплексуя.

– Садитесь, – не так фамильярно ответила Мила и придвинула ко мне трубку мобильного телефона. – Сейчас без пяти минут двенадцать. Звоните Филину, переносите встречу. Это в ваших интересах.

Я не сел и тем более не прикоснулся к трубке.

– Зачем? – пожал я плечами. – Твои дебилы все равно изувечили меня, все равно ты не дашь мне спокойно жить. Пусть все будет так, как будет.

Мила вперила в меня черные стекла очков. Ее пальцы танцевали по поверхности стола. Моя душа плясала вместе с ними. Как хорошо! Как хорошо! Значит, им ничего не известно про Филина! Может быть, Влад рассказал им только про труп Леси, а прокурор взял меня на пушку!

– Поторопитесь, Вацура. Время идет.

– Так твое же время идет. Мое остановилось! – И я поднял левую руку, на смуглом запястье которой остался белый след от «браслета».

– Неужели ты не хочешь отсюда выйти? – спросила она, перейдя на «ты» и сдерживая себя огромным усилием воли. – Тебя, между прочим, там уже давно дожидается женщина.

Я не понял ее фразы насчет женщины, я просто не придал ей значения. Все, что сейчас происходило за стенами тюрьмы, для меня не существовало. Весь смысл жизни воздушным шаром болтался по камерам, коридорам и лестницам тюрьмы.

– Этого мало, – ответил я. Торг начался. Мой товар вдруг резко возрос в цене. Вот бы у кого поучиться Владу коммерции!

– Что ты хочешь еще?

Жирная муха ломилась через окно на волю. Она отлетала, выигрывая пространство для разбега, точнее, разлета, и изо всех сил таранила головой стекло. Получались ритмичные удары: пум-пум-пум… Тихонравовой, по-моему, казалось, что это тикает маятник часов. Она очень нервничала.

– Я хочу, во-первых, чтобы ты отпустила Влада. Во-вторых, чтобы во дворе нас ждал заправленный под завязку автомобиль. И еще мне нужен «калашников» с полным боекомплектом. Тогда я перенесу время встречи с Филиным на сутки вперед. Если же я опять не приду на оговоренное место…

– Хватит! – сказала Тихонравова и прижала мою ладонь своей рукой. – Я согласна. Звони!

Я опять отрицательно покачал головой.

– Нет, отсюда я звонить не буду. Сначала, – я протянул руку, словно все, что было мне нужно, могло уместиться на ладони, – сначала Уварова, «калашников» и джип.

– Хорошо!! – нервно выкрикнула Мила, подняла лицо и приказала тому, кто стоял за моей спиной: – Сделай все, что он сказал!

Я вышел из кабинета в коридор. Дебил, звеня ключами, побежал по ступеням вниз. Мила ткнула меня в спину пальцем с отточенным ногтем, как кинжалом:

– Тебе направо.

Мы подошли к стальным дверям. Дежурный, посмотрев на нас из-за пуленепробиваемого стекла, стал беззвучно шевелить губами. Мила махнула на него рукой, словно намеревалась раскрошить стекло. Электрический замок щелкнул, и дверь стала медленно откатываться в сторону.

Мы вышли во двор. Я зажмурился от нестерпимо яркого света. Мила провела антенной телефона по моей щеке.

– Ты опоздаешь, – сказала она. – И тогда твоя жизнь снова не будет стоить ничего.

– Где Влад? – спросил я.

Мила не успела ответить. Дебил вывел на порог Влада. Сначала я подумал, что он тоже сильно щурится, оттого его глаз совсем не видно. А потом понял, что они совсем заплыли от побоев.

– Садись в джип! – сказал я Владу.

Тот не совсем уверенно, сильно прихрамывая, стал спускаться по ступеням.

– Звони же!! – крикнула Мила.

Этот телефон сохраняет в памяти не меньше десятка исходящих номеров, вспомнил я. Сейчас я наберу цифровой ряд, который мне придет в голову, а через минуту они проверят и поймут, что я блефовал.

Я крутил трубку в руке, рассматривал ее со всех сторон, словно не знал, как ею пользоваться.

– Как выйти на межгород?

– Как и везде! – с ненавистью ответила Мила.

– А какой код у Красноводска?

– Сорок три и три двойки!

Влад, оглядываясь, закидывал хромую ногу на нижнюю ступеньку автомобиля.

– Заводи! – крикнул я ему и, повернувшись к дебилу, осторожно вытянул из его рук «калашников». – Не стой как истукан, – сказал я ему, – а открой ворота!

Но Мила вдруг схватила дебила за ремень, которым он был подпоясан.

– Нет! – сказала она. – После звонка!

Я повесил автомат на шею, отошел от Милы на несколько шагов и стал набирать код Красноводска. Она наверняка следила за моим пальцем из-за своих очков. Я круто повернулся к ней спиной и нажал те цифры, в которые попал палец.

– Алло! – кричал я во весь двор. – Филин?… Алло, плохо слышно!

Мне ответила женщина. Она тоже кричала «алло» и тоже говорила, что ей плохо слышно.

– Я задерживаюсь на сутки!.. Ты меня хорошо понял? На сутки, говорю! Если не перезвоню завтра в полдень – делай то, о чем мы договорились.

Я опустил руку с трубкой. Мила тотчас шагнула ко мне, протягивая ладонь.

– Извини, – сказал я, пятясь назад, и швырнул трубку на бетонные ступени. Трубка ударилась и брызнула во все стороны деталями корпуса и обломками платы. Несколько дебилов кинулись ко мне со всех сторон, но Мила подняла руку, погашая их желание расправиться со мной. Подойдя ко мне почти вплотную, она сняла очки и внимательно посмотрела мне в лицо своими сливовыми глазами.

– Не нервничай, Вацура, – сказала она. – Я тебя отпускаю и преследовать не собираюсь. Хотя прекрасно понимаю, что про Филина ты соврал. Но хочу предупредить тебя об одном: если какая-нибудь гнусная ложь обо мне просочится в прессу или на телевидение, я тотчас даю ход уголовному делу против тебя и твоего друга. Ни один адвокат, какой бы талантливый он ни был, не сможет спасти вас от высшей меры. Ты это хорошо понимаешь?… Вот и прекрасно.

Теперь у нее нет на свете более надежных защитников, чем мы с Владом, подумал я, глядя вслед уходящей Тихонравовой. Пока Мила занимается политикой, мы день и ночь будем озабочены тем, как бы какой-нибудь поганый папарацци не опубликовал на нее компромат.

Влад уже нетерпеливо газовал, и из-под колес джипа выкатывались клубы дыма. Я еще раз поймал черный взгляд Милы, обернувшейся перед стальной дверью, и побежал к машине.

Ни восторга, ни облегчения на душе не было.