Прочитайте онлайн Атомный экспресс | Глава 12

Читать книгу Атомный экспресс
4016+818
  • Автор:
  • Язык: ru
Поделиться

Глава 12

Когда мне удалось приостановить кровотечение из носа, постельное белье на обоих диванах стало непригодным для пользования. Одну простыню мне пришлось разорвать на узкие ленты, свернуть их в трубочки, которые я ввинтил в свои ноздри, напоминающие прохудившийся водопроводный кран.

Некоторое время я любовался своим распухшим и посиневшим носом в зеркале, с философской масштабностью осознавая, что гносеологический путь познания действительности – не самый лучший. Я расплатился своим носом только за то, что услышал от Милы малопонятные угрозы и рекомендации относительно влезания в политику. Правда, я развеял рожденный своей же фантазией миф о том, что террористы до поры до времени не причинят нам с Владом зла и будут нас лелеять, как мафия свое марионеточное правительство. В лучшем случае они постараются нас не убивать, понял я, но отбивать нам почки по поводу и без повода будут с превеликим удовольствием.

Пытаясь выяснить, насколько я испортил отношения с террористами, я выглянул в коридор, помахал полотенцем, как белым флагом, и сказал сержанту:

– Мне надо намочить полотенце.

Тот покосился на меня, оскалил порченые зубы и процедил:

– Мочой своей смочи.

Наивно было ожидать другого ответа. Во всяком случае, в ближайшие пару часов, пока сержант не остыл, к нему с вопросами и просьбами лучше не обращаться.

Я пошарил глазами по купе. Под салфеткой, прикрывающей столик, я нашел остатки дорожного обеда. В одной из бутылок сохранилось немного минеральной воды, и я тотчас сделал компресс. Рядом со скрученными обертками из-под сыра и колбасы в кучке мусора лежали кусочки ваты, окрашенные в лиловую пыльцу косметических теней и губную помаду. Вчера вечером или ночью Мила ела за этим столом, а потом, готовясь ко сну, смывала с лица макияж. В это купе ее переселила проводница, и здесь Мила находилась до тех пор, пока Филин не перетусовал всех нас по своему усмотрению. Значит, здесь действительно должны находиться ее вещи, ее чемодан, о котором она мне говорила.

Я привстал с дивана, поднял мягкую крышку, но под ней не было ничего. Так же пусто было и под другим диваном. Я заглянул под столик, затем встал на диван и просунул голову в темную багажную нишу.

В ее дальнем углу действительно лежал небольшой кожаный чемодан, который я вчера помог Миле занести в купе. Во мне взыграло любопытство. Значит, Мила была уверена, что мне известно содержимое этого чемодана, и предупредила меня, что об этом лучше навеки забыть.

Интересно, думал я, опускаясь на пол и отнимая от носа нагревшийся компресс, какая штуковина может лежать в чемодане, о которой лучше не знать? Загадка для знатоков из популярной передачи.

Я развернул полотенце и стал крутить его над головой, как пращу. Когда оно немного охладилось, я скрутил его блином и снова приложил к переносице.

Она что-то говорила про бумажки, вспоминал я. «Если пропадет хотя бы одна бумажка…» Что ж это за бумажки?

Я пока находился в более выгодном положении, чем казалось Миле. У меня не было необходимости мучить мозги и забывать про содержимое чемодана, так как я попросту еще не совал туда свой разбитый нос. Но с каждой минутой мне все сильнее хотелось это сделать. Я уже понимал, что не успокоюсь, пока не удовлетворю свое любопытство.

Планы побега, варианты связи с Владом и девчонками, а также другие свободолюбивые мысли отошли на задний план. Я маялся между диванами и столиком, поглядывая наверх, как кот под кухонным столом, на котором лежал кусок мяса. Я должен знать, что мне угрожает, искал я себе оправдание. Глупо оставаться в неведении в то время, как Мила не сомневается, что я уже вдоль и поперек изучил ее чемодан. Словом, если жена убеждена в том, что муж ей изменил, и не отказывается от своего убеждения, значит, мужу надо на самом деле изменить, чтобы не страдать зря.

Этот постулат помог мне справиться с нерешительностью, и я с ловкостью баскетболиста, выбивающего мяч противника из кольца, вскочил на диван и выдернул из ниши чемодан.

Он оказался легким, почти невесомым, словно в нем лежала лишь пара вечерних платьев. Я опустил его на диван и накрыл сверху простыней, чтобы он не слишком бросался в глаза. Язык замка не поддавался нажатию, но я без труда вытащил его из рамки, слегка выгнув ее вилкой.

В чемодане в самом деле лежали платья. Приподняв крышку, я посмотрел на яркие ткани, покрытые сетью тонких узоров, и, стыдясь своего поступка, просунул ладонь под них, словно под юбку незнакомой женщине. Я нащупал тонкую картонную папку, вытянул ее, закрыл чемодан и закинул его наверх.

Сержант снова прошел мимо моего купе, пристально взглянув на меня. Я сворачивал компресс и поливал его минералкой, то есть трудился в том же направлении, какое недавно определил сержант ударом автомата. Это не могло не понравиться ему, и по его губам пробежала усмешка.

Когда он скрылся, я откинул полотенце и развязал шнурки на папке. В ней лежала стопка бумаг, заполненных мелким печатным текстом. Мне сразу стало ясно, что я не успею детально вникнуть в содержание, и стал бегло просматривать листы, выбирая их из стопки наугад.

«СПИСОК „А“:

1. А. ДЖАФАРОВ 2. Г. САФАРОВ 3. Н. САПУРНИЯЗОВ 4. Х. АХМЕТОВ 5. К. ЕГИНБАРОВ…» и еще полсотни фамилий.

На другом листе:

«ПЛАН МЕРОПРИЯТИЙ.

14.09. МИТИНГ У ПОСОЛЬСТВА В ПОДДЕРЖКУ ПРЕДОСТАВЛЕНИЯ ГОС. НЕЗАВИСИМОСТИ (Р. БАБАЕВ). ПРОВОКАЦИЯ!!! (А. ГАФУРОВ).

15.09. ВЗРЫВЫ. (УТРО. БЛИЖЕ К ЧАСУ «ПИК») МЕТРО «БЕГОВАЯ» НА ТАГАНСКО-КРАСНОПРЕСНЕНСКОЙ ЛИНИИ; (ВЕЧЕР) АВТОБУС, 677 МАРШРУТ (Ш. РУСТАМОВ, И. КАСИМОВ). КРАЙНЕ ВАЖНО – АЛИБИ!!!

16.09 – 19.09. ЛИКВИДАЦИЯ ПО СПИСКУ «Б». ОБЕСПЕЧЕНИЕ А. СУЛТАНОВА. ПРЕДВАРИТ. ПОДГОТОВКА СР-В В БАЛАШИХЕ. (ДОП. ДЛЯ ПОДСТРАХОВКИ ПО 200 Г. НА КАЖДОГО ИЗ ВОЕННЫХ СКЛАДОВ ТАМ. ДИВ.)…»

На третьем листе:

«ОРГ. СТРОЕНИЕ ДВИЖЕНИЯ ПИФ „ИСТОКИ“:

1. ДУХОВНЫЙ КОМИТЕТ. ПРЕДСЕДАТЕЛЬ А. ДЖИХАНГИРОВ (ДО 16.09. СНЯТЬ, СДАТЬ ВЛАСТЯМ. КОМПРОМАТ!!!); СОПРЕДСЕДАТЕЛЬ Р. ХАМИДОВ;

2. ИСПОЛНИТЕЛЬНЫЙ КОМИТЕТ. ПРЕДСЕДАТЕЛЬ Н. АБДУЛЛАЕВА (ДО 16.09. АВТОКАТАСТРОФА. ЗАМЕНУ ГОТОВИТ ПАК-Н);

3. РЕГИОНАЛЬНЫЕ СЕКЦИИ, ПО РЕГИОНАМ…»

Следующий лист:

«СПИСОК „Б“:

1. ПРЕДСЕДАТЕЛЬ АО «РОСЬ» А. ДЕРЕВЯНКО;

2. ДИРЕКТОР АОЗТ «АЛКО SMC» В. РЮМИН;

3. ГЕН. ДИРЕКТОР АОЗТ «ГОРХИММАШ» А. ТКАЧЕВ;

4. ЛИДЕР НАЦИОНАЛЬНО-ПАТРИОТИЧЕСКОГО СОЮЗА А. СИДОРЕНКОВ…»

Из-под списка выпал конверт с фотографиями. Я раскрыл их веером, как карты. Незнакомые люди респектабельной наружности, снятые то в профиль, то анфас, в кабинетах, за рабочим столом, у автомобилей, окруженные охраной, в кругу семьи с детьми или внуками на коленях. Каждый снимок был пронумерован.

Я стал торопливо засовывать снимки обратно. Как назло, конверт разорвался, и снимки рассыпались по полу. Я склонился над ними и тут же услышал шаги сержанта. Он приближался к дверям моего купе намного быстрее, чем я успевал собрать фотокарточки с пола. Понимая, что из-за своей небрежности я невольно становился виновником раскрытия тайны Милы, что могло иметь непредсказуемые последствия, я сорвал с дивана простыню, кинул ее под ноги, на фотографии, и с силой врезал себя кулаком по носу.

Боль была столь острой, что я невольно простонал и согнулся в три погибели. Слезы и кровь полились одновременно, обильно смачивая простыню. Сержант, заслонив собой дверной проем, дыхнул на меня табачной вонью.

– Ты чем тут занимаешься? – спросил он.

Я тряс головой, не в силах ответить. Сержант схватил меня за волосы и приподнял лицо.

– У тебя что – гемофилия? – спросил он с оттенком отвращения и легко оттолкнул меня от себя.

– Не знаю, – ответил я, когда боль стала потихоньку отпускать. – Кровотечение внезапно открылось.

– Иди в уборную! – приказал он мне и покосился на простыню, усеянную алым горошком, на которой я стоял.

– Пустяки, – ответил я, боясь сойти с простыни. – Сейчас все пройдет. Наверное, я слишком резко встал на ноги.

Сержант, может быть, удовлетворился бы этим ответом, но за его спиной неожиданно показался Филин. Заталкивая телефон в карман брюк, он отодвинул сержанта в сторону и встал передо мной, с интересом рассматривая мое окровавленное лицо.

– Вы нарушили порядок, который я определил, и самовольно оставили купе, – сказал он устало и с легким укором, словно инспектор ГАИ отчитывал очередного нарушителя, число которых за последний час перевалило второй десяток. – А потому я не думаю, что вы теперь можете рассчитывать на наше понимание и благосклонность.

Он сделал то, чего я от Филина никак не ожидал. Он медленно приподнял руку, словно хотел коснуться своего уха, и вдруг с силой ударил локтем меня по носу. Третий удар по измученному месту – это уже было слишком. Я взревел зверем, угодившим лапой в капкан, и отлетел в противоположный конец купе, вдобавок ударившись головой о край стола. Страшная боль сверлом пронзила мою голову насквозь. Я стоял на четвереньках, и мне казалось, что через распухшие ноздри выливаются мозги. Словно в доказательство этого в голову полезли глупые и несвоевременные мысли о том, что в моем паспорте теперь придется менять фотографию, и Анна, встретив меня, может испугаться и не признать меня из-за совершенно изменившейся внешности.

– В умывальник не пускать, – сказал Филин сержанту. – Воды не давать. Пусть присыхает к простыням.

Эти ублюдки, оказывается, любили и умели издеваться. Боль и унижение, которые я пережил, почти начисто лишили меня страха и здравого разума. Сейчас я сам себе напоминал слегка подраненного быка, который вобрал в свое тело и впитал каждой клеткой ненависть к тореадору и, глядя на арену и трибуны кровавым взглядом, готовился крушить, дырявить, вспахивать и топтать все, что попадется ему под рога и копыта.

Мне показалось, что Филин уловил эту перемену, происшедшую во мне, и в его глазах загорелся интерес ученого к редкому природному явлению.

– Это хорошо, – сказал он, словно прочитал мои мысли. – Хорошо, что вы собираетесь бороться за свою жизнь. Вы напоминаете мне батарейку «энерджайзер», которая работает дольше обычных.

Они отошли от двери, и мне сразу стало легче дышать, хотя гнев распирал грудь изнутри, словно запал гранату. И после этого, думал я, опускаясь на корточки и собирая фотографии людей из списка «Б», Влад будет смиренно дожидаться, когда омоновцы отобьют нас у этих утонченных садистов? Дальше уже некуда. Мы будем все чаще получать по морде, пока не превратимся в кровоточащие отбивные, уже не способные без посторонней помощи выбраться из вагона. Пока не поздно, надо выбивать окна и прыгать из вагона!

Я устал держать полотенце под носом и повязал его на манер марлевой повязки хирурга, но стал больше похож на бандита из вестерна. Вот и хорошо, подумал я. К черту сомнения! Разговаривать с этими людьми можно только силой. Надо их убивать по одному или всех сразу – быстро и уверенно. К черту Милу со своей малопонятной, отдающей мертвечиной тайной!

Сунув папку с бумагами под платья, я закрыл чемодан и закинул его в нишу. Там что-то зашуршало, и я почувствовал, что чемодан не задвигается до упора, ему что-то мешает. Встав на диван, я нашел за чемоданом скомканный газетный сверток. Не спрыгивая на пол, я помял сверток, нащупав в нем тонкий прямоугольный предмет. Это оказался паспорт, обыкновенная «краснокожая книжица» старого образца. Я еще не раскрыл его, но уже догадался, кому он принадлежит.

«ТИХОНРАВОВА ЛЮДМИЛА ИВАНОВНА», – прочел я на первой странице, перевернул ее и встретился взглядом с молодой и едва похожей на себя Милой. В шестнадцать, а затем в двадцать пять она была черноволосой, чернобровой худенькой девушкой с ярко выраженным восточным типом лица. Национальность – русская, место рождения – город Тырныауз Кабардино-Балкарской АО. Семейное положение, дети, особые отметки – это уже все не интересно. Конечно же, это она, думал я, снова возвращаясь к фотографии. И как мы с Владом сразу не догадались? Она же снимала очки, и трудно было ошибиться! Сработал стереотип: здесь, вдали от Москвы, среди дынь и верблюдов, в соседнем с нами купе, просто никогда не может оказаться депутат парламента Людмила Тихонравова, чьи лицо и цитаты часто мелькают на телеэкранах.

Это внезапное открытие радикально меняло мое отношение к Миле. Я аккуратно завернул в газету паспорт, подсунул его под чемодан, сел на диван и призадумался, чего уже не делал с того момента, когда первый раз получил по носу. Черт возьми! С личностью такой величины стоило считаться. Но что она делает в этом вагоне? В смысле, зачем она здесь? Какие интересы у депутата могут быть в Туркмении? И почему она так тщательно маскируется?

Я покачал головой и мысленно сплюнул. Я тоже хорош! Относился к ней, как клоун к дурочке. А она решила, что я обо всем догадался и кривляюсь, как обезьяна перед клеткой льва. А началось все с чего? Началось с того, что я написал…

Я хлопнул себя по лбу и едва не угодил по носу, распухшему до такой степени, что он мешал мне смотреть. Как же до меня раньше не дошло! Я написал на зеркале в туалете пару слов для Влада, но в туалет следом за мной зашла Мила и, конечно же, посчитала, что эти слова адресованы ей. Что же я там накалякал? «Теперь твой багаж ценнее золота» или что-то в этом роде. Ну да, конечно, Мила посчитала, что мне известно содержимое ее чемодана, и стала настойчиво искать со мной встречи, чтобы объясниться. Наконец объяснились!

Меня холодным потом прошибло от нахлынувших безрадостных перспектив. Права баба, безусловно, права! Не надо соваться в политику! Но разве я совался? Я даже толком не понял, о чем в ее бумажках говорится. Списки, мероприятия… Чушь какая-то!

Я занимался самым неблагодарным и бесполезным делом, на какое был способен, – пытался обмануть самого себя. Я не смог вникнуть лишь в детали документов, которые везла с собой Тихонравова. Но суть их была мне, в общем, ясна. Это была бомба в тоненькой папке.

Если при всем своем оптимизме я мог дать лишь десять процентов, что благополучно расстанусь с Филиным, то, узнав нехорошую тайну властной дамы, которая очень не хотела быть узнанной, мог смело причислять себя к категории условно живых граждан.

Я был так взволнован, что забыл не только про свой нос, но даже про сержанта вместе с Филиным, на понимание и благосклонность которых я уже не мог рассчитывать, и, держась за голову, словно боясь расплескать ценные мысли, вышел из купе. К счастью, я вовремя опомнился и быстро юркнул обратно.

Если еще несколько минут назад я думал о побеге как о главной задаче ближайшей перспективы, то сейчас просто примеривал бутылку от минеральной воды к оконному стеклу. Бежать надо не то что немедленно. Бежать надо было еще несколько часов назад. А еще лучше – минувшей ночью. До знойного утра мы смогли бы вместе с Владом преодолеть не одну сотню километров караванных троп.

Вилку, которой воспользовался для взлома замка, я быстро сунул за пояс. Это, конечно, было жалкое подобие оружия, но все же с ней было лучше, чем вообще без ничего. Импортная бутылка из-под минеральной воды, сделанная из какого-то особо легкого стекла, лопнула в моих пальцах, едва я попытался проверить ее на прочность. Закидывая ногой осколки под диван, я поблагодарил бога за то, что не надоумил меня огреть этой тощей посудиной по голове одного из своих врагов, что было бы равносильно удару газетной скруткой.

– Скорость! Скорость! – кричал Филин в радиостанцию, делая медленные паучьи движения, попеременно переставляя ноги и хватаясь рукой за поручни. – Машиниста и его помощника – в полный рост! Не давать им даже пригнуть головы!

Он выходит из себя, он волнуется, сделал я приятное открытие. Сержант стал слишком часто мелькать у моего купе. Похоже было, что он охраняет только меня, Милу и Влада. Мы всякий раз встречались с ним взглядом, и я ловил ужасную, противоестественную ухмылку. И этот не в себе, понял я. Что-то у них не состыкуется. Сейчас они начнут делать ошибки…

Мне казалось, что на взводе нахожусь не я один, что все в вагоне, начиная от негра и заканчивая Милой, ждут или сигнала, или удобного момента и вот-вот кинутся с тарелками, подушками, бутылками на Филина и сержанта.

– Автомобили? – уточнял что-то очень безрадостное Филин. – Много?… Подай им приветственный сигнал! Три длинных гудка… А ну-ка! – закричал он громче, не слушая более радиостанцию и перебегая от купе к купе. – Всем занять места у окон! Очень быстро! Очень быстро!

Мне казалось, что поезд сейчас сойдет с рельсов. Вагон раскачивался с такой силой, что стоять, не держась за что-либо, было невозможно. Мой дорожный обед оказался на полу, и я, переступая с ноги на ногу, словно исполняя греческий танец, наступил на ломтик ветчины.

– Живей! – дублировал сержант, тряся автомат в своих зеленых, жабьих руках.

Меня в наказание поставили у разбитого окна. Филину и сержанту казалось, что они сделали мне хуже. Будь моя воля, я высунул бы голову наружу, подставляя свой нос, похожий на перезрелый помидор, встречному ветру. Мила выплыла из своего купе, сверкнув очками, как фотовспышкой. Девчонки томились у своих поручней, как начинающие балерины у станка. Влад еще не показался в коридоре.

– Нож у тебя есть? – спросил я у Регины, которая стояла слева от меня в позе Андромеды с картины Рубенса – скрестив ноги, выставив округлое бедро и сильно опершись на локоть, поставленный на поручень.

– Что? – не поняла она.

Наверное, мои слова уносило ветром. Орать я не мог, так как Филин стал слишком подвижным, словно стремился заполнить собой весь вагон. Регина, презирая свою зависимость, наклонилась в мою сторону:

– Что ты сказал?

Теперь она была достаточно близко, и я повторил:

– Нож! Мне нужен нож! Или топор!

Регина зажмурилась, словно услышала от меня какую-то невообразимую непристойность, поднесла к губам палец и едва заметно кивнула.

– Тихо… Я достану. У нее есть тесак… – И девушка покосилась в сторону подруги.

В этот момент сержант, мечущийся в конце коридора, сделал какое-то резкое движение, и я перевел на него взгляд.

– На пол! На пол! – кричал сержант, прыгая у двери купе, в котором лежал связанный Бунимас. – Лицом вниз!

Он старался казаться опасным, но вел себя так, как пожарник с брандспойтом у клетки с разъяренным тигром. Я подумал, что негр отвязался и вынул мячик изо рта.

Регина все еще смотрела на меня, прикрывала глаза, едва заметно целовала воздух, словно только мы с ней вдвоем были заговорщиками в стане врагов. Она еще не знала, что происходило за ее спиной, и потому не могла понять, отчего взгляд мой окаменел, а губы болезненно скривились. А я уже не видел и не слышал Регины. Из купе негра вышел Влад. Я не понимал, как он там очутился. Мой друг угрюмо надвигался на сержанта, а тот пятился к туалету, упираясь в его грудь стволом.

– На пол! – снова крикнул сержант, не выдерживая нависающей над собой тяжеловесной фигуры.

Влад не подчинился. Сержант, манипулируя автоматом, как царевна-лягушка стрелой, перевернул его и ткнул прикладом Владу по носу. Мне казалось, что развитие событий было настолько очевидным, что увернуться от удара или же перехватить приклад было совсем просто. Но Влад не сделал ни того, ни другого, отвернул лицо, с которого веером разлетелись капли крови, и боднул головой перегородку, шлепнув по ней ладонями, как по африканскому тамтаму.

Филин поделился с сержантом властью, но тот еще не научился применять ее. Удар, который несколько минут назад свалил меня на пол, лишь пустил Владу кровь. Ложиться на затоптанную ковровую дорожку мой друг не собирался, несмотря на то что сержант почти умолял его сделать это, и я, интуитивно почувствовав в своем друге лидера-бунтовщика, начавшего сопротивление, выдернул поручень из гнезд и, размахивая им, как нунчаками, кинулся на сержанта.

– Не надо!! – зашипела Регина, поворачиваясь ко мне и подставляя грудь, где так не хватало отчетливого рельефа. – Он тебя убьет! Не сейчас!

Она словно попала под колеса моему автомобилю, и, опасаясь, что я не смогу остановиться и растопчу ее, Регина метнулась к двери купе. Ее темечко попало под мой подбородок, и я воинственно клацнул зубами, едва не прикусив себе язык.

Она все испортила. Осторожности во мне оказалось намного больше, чем было надо, и, вместо того чтобы ураганом снести девушку со своего пути, я запутался в ней, как футбольный нападающий в ногах защитника, и повалился на пол.

Щели между окнами и шторами, горевшие солнечным светом, вдруг погасли, словно вагон нырнул в тоннель. Штора на разбитом окне беременно выгнулась и сорвалась с карниза, впуская через оконный проем тугую черную струю. Она ударилась в перегородку и, распространяя едкий запах ацетона, аспидными брызгами разлетелась по коридору.

Никто ничего не понял. Я, сидя на полу рядом с Региной, машинально растирал по тыльной стороне ладони черные маслянистые капли. Они размазывались, жирно блестели и клеили пальцы. Большое пятно на перегородке под напором горячего ветра быстро высыхало и морщилось. Штора, сорвавшись с окна, пришлепнулась к двери купе, как банный лист к известному месту, и мелко дрожала углами. В белом, горячем квадрате окна мелькали столбы электропередачи и волнами плавали провода, похожие на нотную разлиновку.

Филин, низко пригнувшись, вприсядку перебежал под окном. Он держал свои многочисленные средства связи, как бомбы с торчащими из них запалами, и напоминал героя, идущего на самопожертвование. Под его ногой хрустнули суставы моих пальцев. Если бы я лежал ничком, Филин, наверное, прошел бы по мне, как по бревну. Раздвинув наши с Региной головы, как кусты, он сдвинул край шторы на залитом краской окне. За стеклом чернела непроглядная ночь. Филин кинулся ко второму окну, рванул край шторы. Его искаженное лицо отразилось в черном стекле, а рука скомкала край шторы, словно воротник подполковника, не сдержавшего слова.

– Закрасили! – сказал он сержанту, плохо улыбаясь. – Залили окна краской, как в дурдоме… Что он?

Филин спросил про Влада, но не посмотрел на него. Мой друг все еще упирался головой в перегородку, по которой гнали вниз наперегонки две вишневые струи.

– Разговаривал с негром, – ответил сержант.

– Хорошо, – кивнул Филин. – Будем готовить очередного. – В его кулаке придушенной мышью запищала радиостанция. – Я тоже ничего не вижу, милый мой! – ответил Филин в микрофон. – Выбей ветровые стекла, ничего другого предложить тебе не могу.

Последние слова его относились к человеку, который находился вместе с машинистами в кабине тепловоза, и только сейчас я понял, что локомотив и следующий за ним вагон СВ облили черной краской, сделав стекла непроницаемыми.

Филин повернулся к Владу. Сержант взялся за косичку, словно нарочно приспособленную для управления головой, и показал шефу окровавленное лицо. Влад вытирался платком, красным, как пионерский галстук. Он выглядел лучше, чем я, его нос еще не распух и даже не посинел, только глаза были мокрыми от слез, и Влад их стыдился.

– Вы должны сами понимать, какого наказания заслуживаете, – произнес Филин, глядя на Влада, как дурновоспитанный молодой человек на бабушку, которая в общественном транспорте просит уступить ей место. – Но коль мы доверили вам главную роль, то, к сожалению, убить пока не можем. Вместо вас умрет ни в чем не виновный человек.

– Послушай, – качая головой, словно штопором ввинчиваясь в воздух, произнес Влад. – Пожалей себя! Ну кто из нас тебе мешает везти твое говно в ящиках? Чем мы тебя допекли, что ты хочешь трупами раскидываться? Может, тебе помочь надо? Так ты проси, не стесняйся!

– Да, сделайте одолжение, помогите, – ответил Филин гладко и положил руку на плечо Влада, широкое и блестящее от пота, как шея лошади. – К этому окну, пожалуйста! – подтолкнул он его к единственному источнику солнечного света и горячего ветра. – Постойте здесь немного. Пусть высох-нут слезы и запечется кровь.

Влад покорно шел к выбитому окну. Он напоминал мне бочку пороха, залитую ведром воды. В нем еще было много сил, но из-под ног его выбили опору, и теперь Влад болтался в невесомости вперемешку с мусором и обстоятельствами. Пустыня ослепила его, поймав его в фокус гигантского солнечного зайчика, точнее, солнечного зайчища, чудовищного монстра с огненными глазами и зубами из раскаленных углей. Мускулистый ветер гладил его по голове, прилизывая стянутые к затылку волосы, и теребил за щеки. Мне стало жалко Влада. Более жалко, чем негра.

Сержант вывел Джонсона из купе. У негра были связаны только руки. Во рту вместо мячика торчал распухший язык. Негр вращал выпуклыми глазами, как выброшенная на берег рыбина. Наверное, он уже не мог улыбаться и говорить, и приветствовал меня странным гортанным звуком, напоминающим кряканье. Регина заметалась у окна, не зная, куда ей деться, чтобы не оказаться прижатой Джонсоном к перегородке, и, в конце концов, как бильярдный шар в лунку, упала в свое купе.

– Вперед! – сержант подтолкнул негра в спину.

Бунимас обернулся, и на его шее появились спиральные складки, как на белье, которое выжимают вручную. Запрокинув голову, он скосил глаза и встретился со мной взглядом.

– Я их не трогал! – невнятно, словно ему мешал язык, проговорил негр. – Она давала сигнал! Не верь ей! Она боится…

Огонь, вырвавшийся белой струей из ствола автомата, пробил голову негра насквозь, выхватив спереди кусок лобной кости и измельчив ее, как в ступе; она дробью посекла стекло торцевой двери, ведущей к умывальнику, покрыв его желейным рельефом и ломаной молнией трещин. Джонсон обмяк, сложился и упал сразу, словно все это время он был марионеткой, а кукловод вдруг скинул крестовину и лески с пальцев.

Никто из женщин не закричал, словно сержант расстрелял всех в вагоне, и бесноватый стук колес, напоминающий соло на барабанах, которое исполнял вошедший в экстаз джаз-ударник, начал медленно сводить меня с ума.