Прочитайте онлайн Атаман из будущего. Огнем и мечом | Утро

Читать книгу Атаман из будущего. Огнем и мечом
2316+1553
  • Автор:
  • Язык: ru

Утро

В июне рассвет наступает рано. Как только небо засерело, в обоих лагерях пошло шевеление. Собственно, в польском лагере многие не успели заснуть после ночного переполоха, а в казацком совсем не спала немалая часть новиков и молодыков. Тут же выявилась непригодность места, где поляки остановились, для долговременного расположения войск. Там не было воды. Казалось бы, Днепр рядом – бери и черпай! Однако «близок локоть, да не укусишь!» Чтобы напоить коней кавалерии, таская воду бурдюками и ведрами, понадобился бы не один час. Если бы им позволили это сделать стрелки с чаек. Стоило поляку показаться на высоком берегу, как его немедленно обстреливали и не менее чем в половине случаев ранили или убивали.

Коронный гетман приказал к обрыву над Днепром не подходить, набирать воду, если уж без нее невтерпеж, в овражном ручейке.

– Передайте всем, что чем быстрее мы разобьем врага, тем скорее напьемся вволю и напоим коней. В тылу их табора – источник.

Приказав подавать завтрак, обратил внимание на мрачный вид верного Збышка, много лет сопровождавшего хозяина в походах и в трусости или мизантропии ранее не замеченного.

– Чего такой скучный? Неужто этих лайдаков испугался?

– Нет, ясновельможный пане. Чего их бояться? Не раз бунтовщиков под вашим началом били и сегодня разобьем. Вороны улетели.

– Что?.. – непритворно удивился Николай.

– Вороны, да и остальные птицы, склонные к склевыванию падали, которые всегда сопровождали войско, утром встали на крыло и полетели на север. Туда, есть у нас зоркоглазые ребята, они заметили, что воронье сейчас со всех сторон слетается, – слуга вздохнул, – к лагерю нашему покинутому.

Коронный гетман помрачнел и сам. Неизменными спутниками любого войска всегда являются вороны. Если они куда-то улетают, значит, там есть для них пожива. Учитывая, что никто из поехавших выручать свое имущество или посланных на разведку не вернулся…

Николай разозлился на Збышка, такое узнавать перед битвой нежелательно, но ругать его не стал.

«Значит, разбойники таки взяли лагерь и перебили там оставшихся. Матерь божья, откуда они взялись?! Ведь все шпионы и перебежчики в один голос утверждают, что из казацкого табора никто, кроме гонцов, не выходил. Неужели с Украйны взбунтовавшиеся хлопы подошли? Тогда каким образом это тупое быдло смогло укрепленный лагерь взять? Немыслимо! Придется временно из головы эту загадку выбросить, победим и все вызнаем, а виновных на колья посадим».

Потоцкому пришлось созывать военный совет еще раз. Начал его вопль Калиновского:

– Из-за этих лайдаков я позавтракать не могу! Воды нет!

Его тут же поддержал единственный православный сенатор, Адам Кисель, родной брат коронного гетмана, еще несколько магнатов. Выслушав их, Николай, морщась, ответил сразу всем:

– У меня тоже нет воды. Завтракать придется всухомятку, кони остались непоенные. Значит, надо быстрее разбить врага, чтобы он нам не мог помешать поить наших лошадей и завтракать так, как мы привыкли.

– Так что, в бой идти голодным? – не мог успокоиться польный гетман.

– Почему голодным? – удивился Конецпольский. – Утром можно перекусить и всухомятку, злее в бою будешь.

– А горло смочить?

– Только не говори мне, что ты по утрам его водой смачиваешь! Вот, как обычно, выпей вина.

– Но мой конь вина не пьет!

– Пошли холопов в овражек, там ручеек течет и казаков нет! – разозлился коронный гетман. – Принесут они воды и себе, и твоему коню. Разве что идти им придется далеко, здесь, у нашего бивуака, воду всю вычерпали. Но поторопись, битву надо начинать пораньше, пока наши непоеные кони не взбесились от жажды.

– Почему вы не отгоните от берега казацкие чайки и не дадите возможности всем напиться?! – возмутился уже Кисель.

– Потому что мы сюда биться пришли, а не болтать попусту, как ты привык! Свяжись мы с этими чайками, на их отпугивание весь день уйдет. А войско и кони будут сидеть без воды. Растопчем бунтовщиков, скинем их с обрыва – напьемся сами и напоим лошадей! – все более злясь, отбрил его Потоцкий, после чего продолжил уже спокойным, несколько торжественным тоном: – Итак, панове, о распределении войск и командовании ими мы уже договорились. Ждать из-за сложившейся ситуации нам нельзя, чем раньше начнем, тем быстрее и с меньшими потерями победим. Да поможет нам в битве Дева Мария! С Богом!

Пришлось и знаменитым обжорам, коих в польском войске было немало, в этот раз завтракать наспех, всухомятку. Проблемы мелкой шляхты или пехотинцев не волновали никого, кроме их самих. Смогли ли они напиться, ели что-нибудь – личное дело каждого. Бунтовать в таком положении никто из них не решился. Все готовились к битве.

В противном лагере бардака тоже хватало, война без него не бывает, но проблем было куда меньше. Все же пока война шла по нотам, писанным в Азове. У союзников общее руководство битвой осуществлял одержавший за последнее время несколько громких побед Татаринов. Как было принято в те времена, он взялся командовать центром, огромным по любым меркам, хорошо укрепленным табором, с сорока тысячами засевших в нем казаков, треть из них, правда, показачилась только в этом году. В его распоряжении было шестьдесят пушек. Десяток мортирок и османских тонкостенок расставили вдоль стороны табора, обращенной к полякам, остальные же поделили пополам и поставили за пределами укрепления, с его краев. Это сделали по совету попаданца, рассказавшего атаманам о многих военных изобретениях будущего. «Нельзя быть сильным везде», – любил он повторять чьи-то слова. А стоя по флангам, между укреплением и конницей, пушки могли обстреливать и атакующую вражескую конницу, и польский центр.

Правый фланг казацкой армии возглавил калмыцкий тайша Хо-Урлюк, имевший в своем распоряжении около сорока тысяч всадников. Неожиданное предложение земли для кочевий подвластных ему племен и приглашение на разграбление богатых земель вынудило его изменить планы. Он прибыл сюда с большим войском, рискуя – под удар казаков могли попасть оставшиеся без достаточной охраны стада, женщины и дети. Но предполагаемая добыча, точнее ее огромность, стала убедительным аргументом для рискованного шага.

Левым командовал стремительно набиравший авторитет кошевой атаман Хмельницкий, в распоряжении которого было более двенадцати тысяч окольчуженных черкесов и пятнадцать тысяч конных запорожцев. Резервом в пять тысяч конных и столько же пеших казаков командовал немолодой уже Федорович (Трясило), имевший опыт побед над разными врагами, бывший кошевой атаман.

Поляки построились традиционно. В центре табор, чисто тележный, перед которым выставлены все пятнадцать польских пушек, за которыми построились вышедшие из табора заранее, в нарядной, под венгров, форме стрелки из нарезных ружей. Потоцкий надеялся с их помощью затеять с казаками перестрелку после обстрела их из пушек. Причем «немецкая» пехота предпочла спрятаться в немодном уже в Европе таборе. Конница распределилась традиционно для своего времени, в три линии. На правом фланге: впереди семь, во второй линии – пять, в третьей – три тысячи. На левом соответственно пять, четыре, три.

Передние ряды кавалерии и польского табора составляли прямую линию. Особенно эффектно смотрелись гусары в своих сверкающих на солнце латах и нарядных одеждах и плащах из звериных шкур, с устрашающих размеров копьями, украшенными длинными флажками. Впечатляли у них и крылья из настоящих перьев, прикрепленные к их седлам сзади, и великолепные кони в дорогой сбруе. Растягивать всадников на всю ширину поля не стали, так что от обрывов их отделяли сотни метров. Располагалась эта линия метрах в шестистах от казацкого табора.

Казацкая конница выстроилась необычно, с некоторым отступлением от задней стены казацкого укрепления, которое, таким образом, находилось существенно ближе к врагу, чем передние всадники казацко-калмыкско-черкесской коалиции на флангах.

Потоцкий собирался как раз послать к врагам парламентера с предложением о сдаче, когда казацкие пушки дали залп, а потом, к его великому удивлению, открыли огонь из ружей казаки из своего укрепления. Даже для самых современных нарезных ружей это было слишком большое расстояние. Судя по количеству дымов, стреляло их не меньше двух-трех тысяч. И они не просто палили в воздух – по польским рядам пошла гулять смерть. Всадников и коней сбивали на землю, калеча и убивая, ядра пушек. А артиллеристов и вышедших вперед штуцерников – пули. Пушкари у поляков кончились уже во время второго казацкого залпа, и в дальнейшем сражении польская артиллерия не принимала участия совсем. Уцелевшие при этом штуцерники благоразумно кинулись прятаться внутри табора, некоторые даже бросили при этом на землю свои дорогие штуцера. Только сейчас Николай осознал важность донесения нескольких шпионов, что казакам раздают какие-то особые пули для нарезных и для гладкоствольных ружей.

Пока коронный гетман оценивал обстановку, враги смогли удивить его еще раз. Второй залп из пушек и штуцеров последовал с невероятно, сказочно маленьким перерывом после первого.

«Ведь штуцеры нужно заряжать не меньше пяти минут! Пушки же требуют еще большего времени на перезарядку! Езусе Христе, каким образом они это делают?!!»

Ларчик этой тайны раскрывался просто. Пули Минье, изобретение девятнадцатого века, не только летели дальше, чем обычные свинцовые болванки, они еще и заряжались быстрее. Два выстрела в минуту для стрельбы ими было вполне нормальным результатом. А удивительная скорострельность казацких пушек объяснялась способом зарядки. Порох был упакован заранее в картонный футляр, благодаря чему можно было менее тщательно чистить банником ствол при скоростной стрельбе, опасность преждевременного выстрела снижалась на порядок. На ускоренное забивание пыжа пушкари тренировались не одну неделю, пролив не одно ведро пота. После такой скоростной зарядки оставалось пробить через запальное отверстие в картоне дырку, и орудие было готово к огню. Правда, при стрельбе не заполошной, как в этот момент, банить стволы надо было даже более тщательно, чем обычно. Стволы изнутри были тогда полны раковин, останься там хоть один уголек – преждевременный выстрел гарантирован. И хорошо, если в небо, а не в своего же пушкаря.

Ядра стали разрушать прежде всего строй кавалерии, убивая и калеча передних, лучше всего вооруженных и защищенных всадников. Опытнейший Конецпольский отреагировал на это немедленно, послав их в атаку. Не дожидаясь команды от коронного гетмана, кавалерия правого фланга сдвинулась с места и, постепенно набирая ход, пошла в атаку на конницу черкесов и казаков. Земля задрожала от топота тысяч копыт. На врага двинулась необоримая, как считали сами поляки, сила. Развевались флажки на опущенных копьях, колыхались за спинами гусар плащи из львиных, тигриных, леопардовых, медвежьих (у самых бедных) шкур.

Опомнившись, Потоцкий отдал приказ атаковать и коннице Калиновского. Та, уже несколько смешавшись под обрушившимся на нее градом ядер, рванула вперед с особенным энтузиазмом. Здесь тоже хватало богато одетых и хорошо защищенных латами всадников. Лучшая в мире – так они считали сами – кавалерия готовилась разметать, стоптать своих врагов. Им уже неоднократно это удавалось сделать, никто из них не сомневался, что получится и в этот раз.

Саженях в ста от артиллерийских позиций сначала конницу Конецпольского, потом несколько отстававшую кавалерию Калиновского встретили залпы картечи. Они заметно проредили первые ряды наступавших, но, естественно, не остановили порыв тысяч всадников. Да, заржали, завизжали от боли раненые кони, закричали пораженные картечью люди, однако продвижения конных масс на врага вражеская стрельба не остановила ни в малейшей степени. Но несколько мгновений спустя из невидимых щелей, расположенных параллельно передней линии казацких укреплений, вылезло вдруг по паре десятков или дюжин казаков с шестами. Они не очень дружно выпустили в накатывавшую на них конницу по ракете каждый. И польская атака бесславно завершилась. Визжащие, воющие, гудящие, испускающие вонючий дым, будто черти, выпущенные из ада, ракеты полетели на атакующих.

Сначала с ними встретились гусары. Сами-то храбрецы если и испугались неведомого оружия, то страх смогли преодолеть. Однако для лошадей это было слишком страшно и неожиданно. Конница встала, всадники вынуждены были уделить свое старание не атаке, а попытке усидеть в седле, и не всем это удалось. Строй рассыпался, в сотне метров перед углом казацких позиций забурлила толпа лошадей и людей, где каждый был сам по себе. С небольшим опозданием то же самое произошло и на другом фланге. Казацкие позиции скрылись за клубами бело-серого порохового дыма, даже тянувший с северо-запада ветерок не успевал их разогнать. Потеряв врагов из виду, казаки стрелять не перестали, и, хоть попадать стали реже, многие картечины и пули продолжали находить свою добычу в толпе.

Далее в ход битвы вступил особенно зримо человеческий фактор. События на флангах перестали походить на зеркальное отображение одного действа.

Конецпольский, страдая, хватаясь за сердце, смотрел на уничтожение своих любимцев, красы и гордости всей Польши, гусарии, но больше никаких действий не предпринимал. Он уже понял, что победы в этот день полякам не добиться, надо было заботиться о достойном поражении. Шедшие вслед за гусарами панцирники уже успели, кто остался в седле, развернуть коней и припустить назад, когда лава из двадцати тысяч всадников накрыла бестолково толкущихся гусар и начавших бегство «казаков» (средняя кавалерия, набиравшаяся только из шляхты), как их еще называли. Сбежать смогли только самые везучие из последних, точнее – самые трусливые или сообразительные, начавшие отступление (бегство) первыми. Проскочив мимо готовившихся к бою второй и третьей линий, беглецы драпанули и с поля боя, чем и сохранили себе жизнь. Впрочем, многие – ненадолго.

На не полностью успевших восстановить строй гусар, стоявших на месте, что для конницы губительно, налетели с разгона черкесы и казаки. Вырубив противников из первой линии, вал из почти пятнадцати тысяч всадников – при уничтожении гусар они потеряли всего несколько сот человек – покатился дальше. Вышедшая вперед вторая линия поляков, чтоб не быть застигнутыми ударом врагов в стоячем, обрекающем на поражение состоянии, рванула навстречу коалиционной коннице. Конецпольский тут же направил на помощь второй линии третью. Более широкая из-за многочисленности линия конницы казаков и черкесов начала уже обхватывать врагов с флангов, когда на них обрушились всадники третьей линии. В поле завертелась мясорубка, причем ближе к польскому табору победа склонялась к черкесам, по центру схватки казаки медленно, благодаря численному превосходству, додавливали соперника, а черкесский отряд, шедший с самого края, попал под удар третьей линии, уже почти остановившись, и у него возникли нешуточные проблемы.

Хмельницкий это заметил и приказал остальным своим конникам ударить колонной вдоль овражка. Еще пятнадцать тысяч всадников стронулись с места и, постепенно набирая ход, пошли на врага. Пусть черкесы по внешнему виду проигрывали полякам, а казаки второй линии смотрелись сущими оборванцами на малорослых конях, пятнадцать тысяч всадников по тем временам были немалой силой.

Опять пришла пора дергаться Конецпольскому. Получи он резерв, который немедленно запросил у коронного гетмана, вполне возможно, ему удалось бы свести схватку на своем фланге вничью, несмотря на численное преимущество у врага. Не судьба. Потоцкий ответил, что резерв отправлен на помощь Калиновскому, где положение стало угрожающим.

Коронный гетман вполне спокойно мог бы употребить и слово «катастрофическим». На левом польском фланге дела разворачивались куда быстрее и печальнее. Увидев расстрел остановившейся первой линии, польный гетман немедленно отправил на помощь первой линии вторую. Учитывая, что часть пространства перед вражескими позициями была блокирована расстреливаемой казацкой артиллерией или бегущими предшественниками, тем на ходу пришлось перестраиваться, из-за чего их ход заметно снизился.

Хо-Урлюк оценил ситуацию и бросил на врагов сразу половину всадников. Зависимых ногаев, попавших в немилость, или просто выходцев из невлиятельных калмыцких родов… Они с визгом, воинственными воплями, осыпая на скаку врага стрелами, набросились на обе линии поляков сразу. Не прошло и пятнадцати минут, как поляки стали отступать под давлением более многочисленного врага. К моменту сшибки половина калмыкской орды имела почти в три раза больше всадников, чем две польские линии разом. Калиновский запаниковал и направил на выручку отступающим и последние свои три тысячи. Причем даже не пытаясь ими как-то сманеврировать, на увеличение толпы. Неудивительно, что их хватило ненадолго. Калмыки, не имевшие возможности сцепиться с врагами, стали непрерывно обстреливать задние ряды поляков из луков, пуская стрелы по дуге. В отличие от сгинувших гусар, легкоконная третья линия не имела доспехов, этот ливень из стрел непрерывно выкашивал их, выбивал из строя.

Через пятнадцать минут такого бодания поляки побежали. Явившийся на помощь Чарнецкий с резервом пытался их остановить, однако Хо-Урлюк чуть раньше Хмельницкого провел сходный маневр. Переформировал оставшуюся половину войска в колонну и направил ее вдоль днепровского обрыва. Не только многочисленные, но и неплохо защищенные воины (в отличие от татар, калмыки имели много бронированных всадников) легко прорвались сквозь резерв поляков (храбрец Чарнецкий погиб одним из первых) и совершили охват фланга, заходя полякам в тыл. Чуть позже это проделал и Хмельницкий. Сражение кончилось, началось избиение.

В центре Потоцкому тоже было впору кричать «Караул!». Лишившись возможности стрелять по всадникам, казацкая артиллерия за полчаса превратила польский табор в кучу мусора и груды трупов. Бросая оружие, пехота попыталась бежать, но удалось это немногим. Почти одновременно с переходом бегства из табора в повальное конница коалиции завершила окружение польской армии. Большинство бежавших солдат было настигнуто и схвачено или порублено, спаслись только те, очень немногие, кому удалось съехать без повреждений в овраг или к берегу Днепра.