Прочитайте онлайн Атаман из будущего. Огнем и мечом | ПрелюдияУманщина, июнь 1638 года от Р. Х

Читать книгу Атаман из будущего. Огнем и мечом
2316+1505
  • Автор:
  • Язык: ru

Прелюдия

Уманщина, июнь 1638 года от Р. Х

Уход коронного гетмана из армии в частную жизнь мало кого встревожил в Польше. Ведь вместо Конецпольского ее возглавил Николай Потоцкий, много лет прослуживший его заместителем и получивший кличку Медвежья лапа. Потоцкий был опытным и храбрым воякой, но как полководец был куда как менее талантлив. Самостоятельных побед, кроме как над восставшими крестьянами, он не одерживал, находясь все время в тени своего командира и, правда, выдающегося военачальника. Теперь Медвежьей лапе надо было доказывать свою способность заменить предшественника. Тем более товарищи в войске и русская шляхта его приняли очень хорошо. Несравненно лучше, чем нового польного гетмана, Мартина Калиновского, назначенного благодаря удачной интриге при дворе.

Еще зимой Потоцкий стал планировать наведение порядка среди хлопов и казаков, однако жизнь заставила резко изменить планы. У южной границы появился новый, по донесениям разведчиков, многочисленный враг – калмыки. Сразу подозрительно спевшийся с врагом старым – казаками. Его тревожные письма в Варшаву не возымели положительного эффекта, пришлось выкручиваться самому.

Николай радовался неповоротливости вражеских командиров. Пока казаки и калмыки гонялись по степи за ногайцами, выясняли отношения с крымскими татарами, он успел собрать невиданную для Речи Посполитой уже не одно десятилетие армию. Пусть больше трети кварцяного войска сидит у московской границы, пехота Вишневецкого и Конецпольского, других магнатов восполнила ряды пешей рати до прежнего числа, а конницы у него сейчас было больше, чем в любой кампании польской армии за последние полстолетия. Выбрав место южнее Умани, он выстроил сильно укрепленный лагерь, штурмовать который в лоб было бы для любого войска самоубийством, обойти не позволяла местность, сделать же глубокий охват…

«Пускай, пся крев, попробуют, как раз на марше моя конница их и поймает. И с помощью Девы Марии истребит. Не помогут этим дикарям ни великое множество собранных конников, ни проклятые казацкие табора. Выдержать удар гусарии в поле не способно ни одно войско мира!»

У Николая и его брата Станислава, назначенного королем уполномоченным по казацким делам, уже была с Владиславом IV договоренность, что Потоцким отойдут земли на Полтавщине. Завидущие глаза магнатов и щедрость короля на чужое обещали сделать обоих невероятно богатыми людьми. Появление казаков, построивших давно хутора или небольшие имения на территории, понравившейся Николаю, вызывало тревогу и требовало немедленной реакции.

«На Заднепровье и так – что ни хлоп, то казак! Теперь же еще и этих дикарей придется опасаться. Как не вовремя это нашествие! Ничего, еще пройдутся частым гребнем сабли королевского войска по вам, вашим женам и детям – всех уничтожат!»

Во избежание неприятностей коронный гетман предпринял титанические усилия по отражению возможного нашествия с юга. Замирение Заднепровья пришлось отложить на потом, чем восставшие хлопы и поддерживавшие их казаки не преминули воспользоваться. Власть короны там теперь признавали только в городах и хорошо укрепленных замках. Да и в городах было неспокойно. Антагонизм между православными и представителями других конфессий достиг взрывоопасного уровня.

Наконец разведка донесла, что казаки идут на Умань. В польском войске весть вызвала радость и оживление. Огромное, по меркам Европы, число, высокое качество собравшихся воинов давали повод здесь не бояться и более многочисленного противника. Возможно, были люди, чего-то опасавшиеся, однако вслух, при таких-то настроениях, высказаться по-другому никто не посмел. Все готовились затоптать врагов, забить их плетками, не вынимая сабель.

– Не будем пачкать дедовы клинки грязной кровью быдла!

– Правильно! Запорем их нагайками прямо с седла!

– Еще не затупились наши сабли, есть сила в руках, вырубим их вчистую! Затопчем их копытами наших коней!

– Выставим колья с сидящими на них бунтовщиками отсюда и до Киева! Пусть хлопы видят, к чему приводит бунт, и боятся даже думать о нем!

– Плебс должен знать свое место! Ну, а если подзабыл, мы охотно укажем.

Меньше всего лагерь польской армии походил на готовящийся к бою. Скорее – на празднующий великую победу. Паны гуляли, ускоренными темпами стараясь выпить все вино, что привезли с собой. Везли же его немало. Обоз при войске поражал огромностью и пышностью. Не меньше половины обитавших в нем если и были мастерами, то не сабли или стрельбы, а кулинарии, шила и дратвы, розыска для хозяина привлекательных девок. Не все предавались повальной гульбе, многие угощались умеренно, но в быстрой и легкой победе убеждение было поголовным. Или, по крайней мере, все высказывались в таком духе. Атмосфера радостного ожидания охватила все войско.

Диссонансной ноткой стало известие, что казаки и калмыки, не дойдя до польского войска полперехода, стали лагерем и принялись окапываться. То есть, конечно, окапывались искусные в этом казаки, заставить кочевника рыть землю – задача почти невыполнимая. Но, как умеют строить укрепления проклятые неслухи, многие знали не понаслышке. Приходилось уже польскому войску штурмовать казацкие табора и укрепленные лагеря, и каждый раз это выливалось в тяжелейшее сражение с огромными потерями для обеих сторон. О том, что еще ни разу такие штурмы не закончились успехом, в армии Речи Посполитой вспоминать не хотелось никому. Большая часть побед над казаками была одержана из-за истощения запасов пороха и свинца у защищающихся. Казаки либо выдавали своих атаманов, либо бывали биты на отходе.

Совет по дальнейшим действиям войска затянулся надолго и был отмечен бурными дискуссиями. Он резко отличался от подобного мероприятия у противника уже по внешнему виду совещавшихся. Больше половины присутствующих имело, если выражаться политкорректно, заметные излишки… хм… тела. Так что по весу и объему поляки (практически все имевшие русские или литовские корни, война была гражданской) превосходили врагов очень существенно. Еще больше бросалась в глаза разница в цене таскаемого на себе имущества. Впрочем, по стоимости оружия черкесы и казацкие атаманы врагам практически не уступали, но дорогая одежда (шелковые халаты) в коалиции была только на калмыцких вождях. Черкесы одеты были скромно, казаки все как один таскали на себе жутко воняющие протухшей рыбой тряпки. Поляки же сверкали драгоценностями, отсвечивали парчой и шелком, блистали дорогими сукнами и бархатом. Правда, озаботиться о сочетаемости цветов в собственной одежде большинство и не подумало, с современной точки зрения многоуважаемые паны походили на попугаев. Да и вели себя не менее шумно и склочно.

Споры возникали по малейшему поводу, а то и без оного. Уж очень велик был шляхетский гонор у присутствующих, слишком много было старых счетов между ними. Казалось, вот-вот, и почтенные магнаты выхватят свои сабли и сойдутся в поединке прямо в шатре коронного гетмана. Особенно вызывающе себя вел бывший коронный гетман, привыкший повелевать и командовать. Пусть шатер был не его, а принадлежал его преемнику, ранее служившему польным гетманом, но, видя знакомые все лица, пан Станислав то и дело переходил на командный тон, на который уже не имел права. Ведь командовал он только своим личным магнатским войском, а короля и верховную власть представляли теперь Николай Потоцкий и новый польный гетман Мартин Калиновский. Последний особенно болезненно относился к солдафонским выходкам Конецпольского. Не менее возмутительно вел себя и Иеремия Вишневецкий, явившийся на совет в поддатом состоянии, хотя славился трезвым образом жизни, и то и дело отхлебывавший из роскошной серебряной фляжки. Оба откровенно ни в грош не ставили нового польного гетмана, да и с коронным соглашались редко.

Все начало совещания ушло на бессмысленное гадание о причинах казацкой нерешительности. Доминировали две гипотезы: по первой, поддерживаемой большинством, они испугались силы польского войска и не знают, что им теперь делать, по второй – они ожидают подкрепления. Паны Станислав и Иеремия, поддержанные Чарнецким и коронным стражником Лащом, были сторонниками именно второй версии казацкого сидения. Было подозрение, что им на помощь могут подойти татары Инайет-Гирея. Учитывая и без того немалый, как докладывали разведчики, численный перевес вражеской армии, допускать ее дальнейшего усиления было опасно.

Из этих гипотез и строили предполагаемое поведение своей армии участники совещания. Одни предлагали просто ждать. Мол, лайдаки окончательно перетрусят и разбегутся, не придется даже напрягаться, их разгоняя. Другие считали, что если к казакам подойдет подкрепление в несколько десятков тысяч всадников, то победить врагов будет очень нелегко, и в любом случае это можно будет сделать только с огромными потерями.

– Rewera! – ревел второй Станислав Ревера Потоцкий, хоть и родственник, но не брат коронного гетмана. – Какое может быть сомнение?! Надо срочно идти на лайдаков и рубить их, пока они стоят на месте! Пройдем по ним Ferro ignique (огнем и мечом).

– Не позволям! – резко возражал ему тезка и дальний родственник. – Разведка доносит, что лайдаков очень много, выйдя из укрепления, мы подставимся под удар. Мудрость гласит: Festina lente (спеши медленно).

– Идти немедленно! – орали одни.

– Не трогаться с места! – вопили им в ответ другие.

В последнюю группу вошли прежде всего люди ленивые, глупые или жадные. Дураки ни во что не ставили противника, лентяям не хотелось трогаться с места, жлобы боялись потерять свои обозы, ведь в походе они будут далеко не так хорошо защищены, как сейчас в лагере. Коронный гетман все совещание сомневался. Он понимал, что стоило бы немедленно идти на врага, ждать же, сидя на месте, – рискованно. Но стать на сторону своего предшественника… Ну, не хотелось пану Николаю опять идти вслед за Конецпольским, кто, в конце концов, коронный гетман? Столько лет он пробыл в его тени, получил, наконец, заветную булаву коронного гетмана, и снова слушать неделикатные, порой просто хамские приказы? Да и популярность среди русской шляхты от такого решения не могла не упасть. Обозы не дадут добраться до табора казаков даже за день, а сколько мороки предстоит при передвижении…

– Панове! Призываю всех к согласию! Ибо известно, что Concordia victoriam gignit (согласие порождает победу). Выслушав всех, я решил: мы пока никуда не трогаемся, а я сегодня же вышлю к лагерю бунтовщиков усиленную разведку. Dixi (добавить нечего).

Потоцкий встал на сторону выступавших за выжидание, чем и предрешил исход спора. Как ни возмущались Конецпольский с Вишневецким (Лащ и Чарнецкий не решились слишком резко выступить против начальства), войско осталось в лагере. Коронный гетман разослал дополнительные дозоры, подослал еще людей в табор запорожцев, там пока все было по-старому. Казаки укрепляли табор, благоустраивали его, идти на север пока не собирались. Ждали чего-то. Причину выжидания казаков разведчики в лагере узнать не смогли.

Через три дня все в польском лагере узнали ошеломительную весть. Орда татар, численностью как бы не более полусотни тысяч, двинулась ускоренным маршем на северо-запад, не рассыпаясь на ловчие отряды. Теперь все поняли, что прав был старый коронный гетман, хоть он и не угадал вражеского хода. Неразбитое казачье войско преследовать татар не давало возможности. Посылать же за ними маленькие отряды не было смысла, уж очень велика была вторгнувшаяся орда. Да и догнать татар, идущих без пленников, практически невозможно. По рассказам же людей, прискакавших известить коронного гетмана о вторжении, татары передвигались несколькими колоннами, в сопровождении конных запорожцев, не пытаясь нахватать пленников. Под удар попали Винничина, Брацлавщина, Полесье, Прикарпатье. То есть земли, с которых и явились шляхтичи на призыв коронного гетмана.

Теперь шляхта требовала немедленно все бросить и скакать за татарами. Их, неожиданно для Николая Потоцкого, поддержал польный гетман. Все имения Калиновских располагались на Брацлавщине, Мартин устроил настоящую истерику, требуя немедленного перехвата орды. С немалым трудом удалось его успокоить и убедить, что, имея за спиной большую вражескую армию, никуда скакать нельзя. Все равно догонят и порубают. Единодушно было решено немедленно выступать на юг, оставив обоз в лагере под небольшой охраной. Разведка доносила, что никто из табора запорожцев не выходил, следовательно, опасность разгрома для польского обоза была небольшой.

Правда, и совсем без обоза выходить на бой было невозможно, весь оставшийся день отделяли овец от козлищ. Решено было взять с собой артиллерию, порох, ядра и картечь, минимум продовольствия и шатры. Последние два пункта и вызвали огромное количество недоразумений, быстро переросших в один грандиозный скандал. Шляхтичи норовили под предлогом минимального питания тащить с собой возы со жратвой и выпивкой. Необходимостью же разворачивания своих роскошных шатров обосновывали попытку прихватить с собой всю прислугу. Покажи магнаты пример, оставь своих лакеев на месте, может, и удалось бы быстро преодолеть возникшую проблему. Однако представить себе жизнь без услужливых лакеев польские олигархи не могли, да и не хотели это делать. С них брала пример шляхта победнее. Осознав, что завтра с утра собираются перевозить весь огромный лагерь, Потоцкий запаниковал. Тогда вместо марша на несколько часов получится двухдневное путешествие цыганского табора. Срочно собрался совет наиболее авторитетных в войске людей, и после долгих дебатов решено было шатры с собой не брать совсем, а продовольствия захватить только на ужин и завтрак.

Наутро скандалы продолжились с новой силой, для многих авторитетным было только собственное мнение, но в конце концов, к обеду последний воз с порохом в сопровождении конных шляхтичей покинул лагерь. Помимо огромных материальных ценностей в нем осталось тысяч тридцать челяди и обслуги, половина которой была вооружена. Стоило шляхте отправиться на бой, прислужники кинулись услаждать себя барскими едой и питьем, да и многочисленные девки отказывать бравым кавалерам не привыкли…

* * *

Хорошие планы были придуманы зимой в Азове. Не один, много, казалось – на все случаи, с учетом всех возможных ходов противника. Да при первой же встрече с разведчиком из лагеря польской армии выяснилось, что жизнь начала вносить в них не предусмотренные никем, кроме Господа, поправки.

Пересев на чайки, казаки Васюринского по плавням обошли поляков и зашли им в тыл. Этой ночью они высадились в укромном болотистом местечке в нескольких верстах севернее лагеря. Предусматривалось, что десант неожиданным ударом захватит покинутую войсками стоянку, вырежет оставшихся там подпанков, сотворит несколько костров для извещения поляков о больших неладах в тылу. Возвращаться поляки до битвы, конечно, не будут, но понервничают, поволнуются нешуточно. Многие ведь влезли в долги, чтобы выглядеть в походе побогаче и погрознее. На боевом духе таких гордецов сомнения в сохранности их приобретенного такой ценой имущества должны были сказаться весьма отрицательно. Да и гадать, какой численности вражеская армия возникла в тылу, – то еще удовольствие.

Затем Иван намеревался пересадить большую часть своих людей на трофейных лошадей и утром в начале битвы ударить полякам в тыл. Однако воистину: «Человек предполагает – Бог располагает». Разведчик, среди прочего, сообщил, что лошадей в польском лагере почти не осталось. Разбивая его, не учли сложностей с водопоем и ограниченность кормов для скота. Поэтому еще во время пребывания там войска весь подсобный скот, волов и лошадей, перегнали аж за пятнадцать верст, на заливные луга около одного из малых притоков Днепра.

«Говорил же я Аркадию – дурное дело эти планы заранее строить! И вот, пожалуйста, что мне теперь делать?»

Впрочем, со стороны никто бы из окружающих не подумал бы, что знаменитого атамана и колдуна терзают сомнения и досада. Он немедленно приказал сотне пластунов отправляться к тому лугу, следующей ночью, если коней оттуда сами поляки не перегонят, захватить их и скорым маршем гнать к нему. Учитывая, что план разгрома польского лагеря предусматривал выпуск некоторой части его обитателей, пластуны на месте выпаса могли найти только навоз. Оставалось выполнять первую часть плана – погром и захват брошенного войсками имущества. Сообщение, что там осталось до тридцати тысяч человек, Ивана не взволновало ни в малейшей степени. Ему за свою жизнь и не такие авантюры приходилось проворачивать.

Часа через два после того, как скрылся из виду арьергард польского войска, в лагерь с тыла ворвались запорожцы. Потом уцелевшие будут рассказывать разнообразные, но совершенно не имеющие ничего общего с действительностью версии случившегося. В этих историях фигурировали и заколдованные запорожскими колдунами часовые, атака вдруг вырастивших крылья характерников с воздуха, вырытый казаками подземный ход, благодаря которому они появились в лагере из-под земли…

На самом деле все произошло проще и незаметнее. К трем часовым, присматривавшим (ОЧЕНЬ НЕВНИМАТЕЛЬНО) за подходами к лагерю с тыла, с северо-запада, севера и северо-востока, подошли незнакомые гайдуки и заявили, что их послали сменить стражу. С тоской прислушивающиеся к разгоравшемуся за спиной веселью мужики встретили такой приказ с нескрываемой радостью и посты немедленно покинули, побежав к гулявшим товарищам. Сменившие их ребята зачем-то вывесили на стену по портянке и также стали уделять основное внимание к положению внутри, а не снаружи, поэтому три тысячи казаков, широким шагом подошедших к стене, никто не заметил.

Свист за запертыми воротами охранявших их гайдуков удивил, для многих из них это было предпоследним, а то и последним чувством. Стоявшая рядом группа других гайдуков, весело о чем-то разговаривавшая, выхватила сабли и менее чем за полминуты вырубила охранников без стрельбы. После чего ворота были открыты, и в них ворвались весьма неприглядного вида оборванцы, лучшая морская пехота мира – запорожцы. Веселившийся без начальства обоз польской армии – настоящий рай для лакеев – мигом превратился в бурлящий ад.

Казаков у Васюринского было всего три тысячи, в десять раз меньше, чем находилось людей в лагере, но боя не получилось, вышла резня. Присутствовавшие в лагере казачьи подсылы дружно заорали: «Спасайся, казаки! Беги, кто хочет жить! Хватай, что под руку попадется, и спасайся!»

При этом казачьи разведчики не стеснялись выстрелить в спину людям, пытавшимся организовать сопротивление нападавшим, крича при этом: «Предатель! Казачий подсыл! Вокруг казачьи подсылы!» Так погиб маршаллок Конецпольского Станислав Освенцим и оставленный наблюдать за хозяйским добром приближенный Вишневецкого Машкевич.

Будь в лагере воины, вряд ли нападение завершилось бы казачьей победой. Запорожцев было слишком мало. Но обозники, холуи и обслуга в сражение не рвались. Наоборот, из зоны боя спешили убежать. Хватали, что поценнее из хозяйского добра, и стремились побыстрее свалить прочь. Впрочем, одну очень кровопролитную и чрезвычайно ожесточенную схватку они затеяли. Только не с врагами, а между собой. У ворот на юг, по направлению к основной армии, казаками умышленно оставленными без присмотра. Очень быстро население лагеря об этом узнало и поспешило ими воспользоваться. Однако ворота были не так уж широки, а лакеи и прихлебатели очень спешили, поэтому в давке возле них гибли десятками. На подходе рубили один другого саблями, в толпе пыряли кинжалами и ножами, а в самих воротах часто были просто затоптаны рвущимися прочь людьми, на тот момент человеческий облик сохранявшими весьма условно.

Иван вспомнил план друга и подумал, что это ему удалось предвидеть:

«Дать им видимость возможности спастись – это он хорошо придумал. Мы бы с ними по шатрам, палаткам и павильонам до вечера возюкались, выискивая и выковыривая из углов, хлопцев своих немало потеряли бы. А так – шустрые сбегут, большинство недалеко, а трусоватых и нерасторопных потом порубим и половим».

Он приказал своим сбросить темп наступления, точнее, оттеснения подпанков к воротам. Жаль, конечно, что они успеют вынести много ценностей, но очистить от врагов лагерь надо было быстро – начни вся эта куча народа сопротивляться, дело затянулось бы надолго, что могло нарушить те самые планы. Пытавшихся втиснуться в давку на лошадях немедленно ссаживали с них стрелки. Лагерь был огромен, почти как у османского войска, и пограбить здесь было что, но запорожцы действовали строго по команде, знали: добро от них никуда не уйдет, а за ослушание атамана можно и на виселицу попасть.

Увидев давку у ворот, многие пытались покинуть ставшее опасным место через стены. Глупцы поначалу пытались спрыгнуть, закономерно ломая при этом ноги, сообразительные спускали разные веревки и ремни, скоро их повисло более десятка, спуск по ним стал походить на массовый аттракцион. И, спускаясь по веревкам, невезучие или слишком жадные – нагрузившиеся панским добром чрезмерно, обрушивались в ров с немалой высоты, теряя подвижность из-за травм ног. Нельзя сказать, что на упавших никто не обращал внимания, более удачливые беглецы нередко подходили к ним, но не с целью помочь, а желая ограбить неудачника. Так что вскоре многие несчастные от болей в ногах избавились. В связи со скоропостижной кончиной.

Выждав с полчаса, пока сбегут или передавят друг друга самые энергичные, Васюринский приказал ударить в сабли на беглецов у ворот. Одновременно была захвачена стена возле них, и с нее открыли ураганный огонь по толпе сверху из пистолей, благо каждый из его казаков таскал с собой их по несколько штук. Грохот выстрелов окончательно лишил пытающихся спастись людей разума. Они тупо стали пробиваться к воротам, давя один другого. Сопротивляться набросившимся на них с тыла казакам никто и не пытался. За полчаса тяжелой мясницкой работы более пятнадцати тысяч человек были превращены в трупы. Отложив их ограбление на потом – крысятничество у казаков по-прежнему встречалось крайне редко, – казаки разделились.

Три сотни вышли с ружьями наружу и выстроились в редкую шеренгу в сотне шагов от стены, спиной к ней. Первым делом они расстреляли всех беглецов в пределах видимости. Более полутора тысяч заняли позиции на стенах лагеря, спрятавшись, впрочем, от взглядов снаружи. Еще ранее несколько десятков казаков организовали большие и дымные костры у северной стены, чтоб с юга можно было подумать, что горит лагерь. Благодаря захваченным в лагере коням была быстро организована конная полусотня, ей Васюринский приказал расположиться снаружи, но вне зоны видимости с южного направления.

Поляки продолжали вести себя очень предсказуемо. Три с лишним сотни всадников прискакали вскоре с юга. Увидев горящие, якобы в лагере, костры и редкую цепочку казаков у стены, они дали лошадям шпоры и перешли в галоп. Редкая цепь пехоты без пикинеров шансов устоять перед конной атакой не имела никаких. Запорожцы успели разрядить ружья всего один раз, сбив с лошадей на удивление много всадников, около полусотни. Атакующих это не смутило, они уже были в нескольких десятках саженей от судорожно перезаряжавших ружья казаков, когда от их цепочки к ним полетело с дюжину ракет. Воющих, как тысяча чертей, которым прищемили дверью хвосты, ужасно воняющих, летящих прямо на поляков. Сердца дрогнули у многих, но это, по большому счету, не имело значения. Главное, ракеты до смерти испугали коней, попытавшихся немедленно удрать от этой жути. Без того не очень хорошо державшие строй польские кавалеристы превратились в толпу. Пытавшихся взять управление над лошадьми, те с перепугу нередко сбрасывали, под копыта попадали не только всадники, но и неудачливые четвероногие. А вставшие во весь рост на стене казаки начали, как на тренировке, расстреливать сгрудившуюся конно-человеческую кучу.

Вырваться из этого ада смогли единицы, но никуда они не ускакали. Выскочившая из-за стены казацкая конница легко догнала поляков, пытавшихся сбежать на изморенных лошадях, после чего почистила окрестности от слишком медлительных пеших беглецов из лагеря. Живые свидетели разгрома польского конного отряда если и были, то до польского войска они не добрались.

Раненых поляков и травмированных лошадей добили. В связи сразу с несколькими обстоятельствами возиться с пленными воинами отряду Васюринского было некогда. Вот захваченных в лагере холопов и девок, не полезших в давку у ворот, а попрятавшихся под телегами или покрывалами в шатрах, даже связывать не стали. Трупы перед крепостью убрали, в случае военной необходимости казаки – принципиальные бездельники – не гнушались самой грязной и черной работы и выполняли ее с невиданными быстротой и энтузиазмом.

Победа была получена малой кровью, но война только начиналась, необходимо было готовиться к новым битвам.

* * *

Короткий, верст на двенадцать, переход чуть не свел Николая с ума. Много лет служа Отчизне, он привык к бардаку вокруг, но с таким столкнулся впервые. Как польный гетман он принимал непосредственное участие в командовании войсками и обеспечении их боеготовности. Основываясь на этом опыте, считал, что сможет руководить армией Речи Посполитой не хуже, а лучше своего предшественника. Но никогда у него не возникало и четверти тех проблем и трудностей, что донимали в этом походе.

Непрерывно подъезжали выразить свое возмущение шляхтичи. Приказ оставить лакейское быдло и девок в старом лагере многие посчитали грубейшим нарушением своих неотъемлемых шляхетских прав. От некоторых впору саблей было отмахиваться, так нагло они себя вели. Опытный вояка с удовольствием бы порубил кое-кого на мелкие кусочки, но… должность опускаться до такого выяснения не позволяла. Наглецов выпроваживали пахолки.

Как раз во время очередного такого спора прискакал казак с очень дурной вестью. Реестровцы взбунтовались, порубили назначенных к ним командирами шляхтичей и переметнулись на сторону казаков. Из трех тысяч верными короне осталось человек пятьсот. Да и к тем доверие теперь было подорвано более чем основательно.

«Пся крев!!! Они еще возмущались, что реестр сокращен до шести тысяч! А как пришла пора отрабатывать получаемые деньги, все драпанули к врагам Речи Посполитой. Нет, мало их вешали и на колья сажали! После уничтожения банды, посмевшей бросить вызов королевскому войску, выжгу их змеиное кубло – Сечь, а в реестровцы велю принимать только тех, кто делом докажет верность короне. Лучше бы их совсем уничтожить, да границу без казачьих дозоров не перекрыть. Приходится, стиснув зубы, терпеть эту сволочь, да еще и деньги им платить!»

Неприятности между тем продолжали сыпаться на коронного гетмана, будто он имел неосторожность открыть ящик Пандоры. Неподалеку на религиозной почве сцепились две большие группы шляхтичей. Православные возмутились оскорблениям, которыми покрывали их веру соседи-католики, ответили в соответствующем духе, словесная дуэль быстро перешла в групповой поединок на саблях. Фактически спровоцировавшие схватку приближенные Конецпольского Чаплинский и Бегановский возглавили в ней католиков, киевские городничий и казначей Выгура и Воронич – православных. Пришлось бросать на рассоединение драчунов сотню гусар. Итогом драки стало по несколько трупов с обеих сторон и дезертирство, иначе не назовешь, более двухсот воинов перед битвой. Целая группа схизматиков смертельно обиделась и покинула войско. Причем по дымным столбам в районе лагеря они сделали правильные выводы и даже не пытались выручить пропавшее там имущество. Сразу направились домой, счастливо избегнув встречи с шедшим сзади польского войска отрядом Васюринского.

Пока коронный гетман утихомиривал и мирил шляхту, случилась новая напасть. Авангард, уже подошедший к вражеским позициям, был атакован большой группой кочевников. Они осыпали поляков стрелами, убив и ранив более сотни человек, после чего отскочили за казацкий табор. Командовавший передовым полком Лащ от преследования врагов воздержался, хоть безнаказанное убийство его подчиненных и взбесило полковника. Стрелять из ружей сотни на три шагов бессмысленно, а луки легко могут добросить стрелы и дальше. Пришлось не преследовать убегающего врага, а отступать самим. Много воевавший с татарами Лащ сразу понял, что своим притворным бегством кочевники заманивают его в ловушку.

Из-за всего творящегося вокруг него бардака Потоцкий не расслышал стрельбу в покинутом лагере, ему об этом донесли в связи с самовольным уходом большого отряда шляхты на выручку имущества, там оставленного. Попытка уговорить их продолжить поход не удалась, а посылать погоню… и без того времени зря много потратили. Нельзя было забывать об орде, двигавшейся на северо-запад. С каждым часом татары уходили все дальше в глубь земель Речи Посполитой, необходимо было избавиться от опасности с юга. Весть о стрельбе возле покинутого на хлопов имущества сильно обеспокоила и многих других шляхтичей. Николаю и остальным воеводам армии пришлось приложить немалые усилия, чтобы уговорить всех остаться здесь:

– Панове! Бегать туда-сюда на каждый выстрел не пристало благородным людям! Разобьем врага и сразу вернемся обратно! В лагере осталось тридцать тысяч человек, они легко отразят налет небольшой банды, а все казачьи вы… сидят в своем таборе! Давайте завтра с утра быстренько разметаем вражьи ряды, порубим их на куски, а на разведку к лагерю я пошлю людей. – Так и подобным образом ему с другими командирами удалось уговорить шляхту остаться.

Собственно, при первых же услышанных оттуда выстрелах Чарнецкий послал на разведку десяток попавших под руку реестровцев. Немного погодя, не веря казакам (правильно делая), Николай отрядил туда же десяток хорватов. Не дождавшись их возвращения, отправил легкоконную сотню шляхтичей. Однако до темноты не вернулись и они, что наводило на самые нехорошие мысли. И не только коронного гетмана.

В виду врагов Потоцкий оказался уже к вечеру. Его удивило место, выбранное для сражения казаками. Широкое поле, покрытое уже начавшей подсыхать из-за жары травой и редким, мелким кустарником, впрочем, уже съеденными вражескими лошадями, относительно ровное, с маленьким, но существующим спуском к казацким позициям. Оно будто предназначалось для действий конницы, раньше они всегда старались затруднить ее применение. Их укрепленный земляными валами табор не перекрывал и пятой части плато, ограниченного с одной стороны высокой кручей днепровского берега, с другой – неглубоким, но непроходимым для конницы овражком с бегущим по нему ручейком. В версте за спиной казаков овраг резко разворачивался и «впадал» в Днепр, блокируя таким образом возможность бегства для конницы. То есть они сами поставили себя в условия: «Победа или смерть!» Это настораживало. В глупость казацких атаманов и полковников Николай не верил ни в малейшей степени, уже не раз с ними сражался, неизменно побеждал, однако каждый раз приходилось для победы отдать все силы. Сражаться разбойничье отродье умело.

Наконец-то полный неприятностей день подошел к концу. Незадолго до сна Потоцкий собрал воевод еще раз. В этот раз совещание было кратким и деловым. Все согласились с распределением руководства: правый фланг, возле овражка, возглавляет Конецпольский, имея в распоряжении до пятнадцати тысяч всадников, левый – польный гетман Калиновский, с двенадцатью тысячами конников. Центром, пехотой и артиллерией командует сам Потоцкий, а резервом в три тысячи кавалеристов – Чарнецкий. Способность Калиновского управлять войсками вызывала у коронного гетмана, да и не только у него, сильные сомнения, но король назначил его польным гетманом, игнорировать человека с такой должностью означало оскорбить недоверием самого короля.

Заснул Николай быстро, но выспаться ему не удалось. Посреди ночи в польском лагере разразилась ожесточенная перестрелка, потом послышались взрывы. Выскочив из малого походного шатра (не под открытым же ему небом спать?!) в исподнем белье, он обнаружил, что бои в районе расположения Конецпольского и Вишневецкого уже затухают. Зато оттуда ощутимо чем-то завоняло и пахнуло дымом.

Посланные адъютанты принесли известие о нападении казаков на знаменитых магнатов. Охране пана Станислава ценой больших потерь жизнь магната отстоять удалось, а вот Иеремия погиб страшной смертью, его буквально разорвало брошенной в него бомбой. После стремительной атаки казаки немедленно отступили, разбросав вокруг что-то сильно дымящее и воняющее. На местах схваток, в основном возле Конецпольского, обнаружено несколько вражеских трупов, одетых в одежды, неотличимые от обычных шляхетских. Ни одного живого пластуна – Потоцкий с ними уже не в первый раз сталкивался – взять в плен не удалось. Выставив дополнительные караулы, Николай попытался уснуть, но ему долго этого не удавалось сделать.

«Почему, Господи Иисусе?!! Как стража прозевала, пропустила этих горлорезов к самым охраняемым местам? Этак они и меня могли ударом ножа разбудить. После сражения необходимо произвести тщательное расследование, что-то здесь нечисто. Святая Дева Мария, смилуйся, помоги!»

Похожая неприятность уже случалась в тридцать втором году, когда во время восстания казаков под предводительством Трясилы казачьи пластуны вырезали в центре польского лагеря «Золотую сотню». В ней служили только шляхтичи из знатнейших семей, горе пришло в самые богатые и влиятельные рода королевства. И вот, несмотря на все предосторожности, ночной разбойничий налет.

«Соблюдения правил войны, принятых в христианском мире, от пиратов никто и не ожидал, но своим нападением на спящих они выводили себя из мира обращения с пленниками по человеческим законам окончательно. Еще один пример подлости этого быдла. Нет, больше никаких сантиментов, никакого милосердия! Всех захваченных в плен посадить на кол! Разве что атаманов отправить в Варшаву, для предания их более мучительной казни».

* * *

Не безоблачно было и в коалиционном лагере. Выбирая для него участок, казалось бы, учли все. И соблазнительность такого места для поляков, излюбленным приемом в битве у которых был удар тяжелой кавалерией – гусарией. Достаточность площади для размещения собственной многочисленной конницы. Пока поляки собирались и добирались, коней казаки и их союзники выпасали перед своей стоянкой, из-за чего перед битвой накормить панам удалось не всех своих лошадей – большая часть обоза-то осталась в их лагере.

Конечно, предусмотрели атаманы и наличие в тылу собственного укрепления бойкого источника. Увы, бойкий и обильный водой в мае, в момент выбора, ко дню битвы, он заметно усох. На весь лагерь его хватить никак не могло. Пришлось срочно выводить с места будущей битвы лошадей и волов, тащивших пушки и возы, а потом строить на полоске берега у Днепра шалаши для временного размещения там людей. К сожалению, даже такие перемещения полностью проблему не решили, для трети боевых лошадей, уводить которых было неразумно, воду пришлось каждый день подавать из реки в бурдюках. То еще удовольствие в наступившую жару, но конь для всадника в бою значит так много, что особого недовольства не возникло.

Помимо хозяйственных хлопот, на казацкую старшину обрушилась и политическая неприятность.

К ним явились два иеромонаха, посланцы от митрополита Киевского Могилы. На расширенном атаманском совете они стали уговаривать казацкую верхушку прекратить военные действия и договориться с поляками миром.

– Господу неугодны кровопролитие и смертоубийство. Его святейшество послал нас не допустить такого богопротивного действа.

Все попытки Хмельницкого или Татаринова объяснить невозможность договора, склонность католиков нарушать любые обещания наталкивались на нежелание присланных прислушиваться к аргументам. Легко было заметить, что часть полковников и атаманов к призывам митрополита относится с большим интересом. Могила был тогда среди православных в русских воеводствах Речи Посполитой весьма популярен и авторитетен.

Выходец из семьи молдавского господаря, родственник Потоцких и Вишневецких (матерью Яремы была родственница Могилы Могилянка), истово защищая православие (и тайком выторговывая особые привилегии для перехода в униатство), он не забывал об интересах своей родни. «Власть, как известно, от Бога». Митрополит и по религиозному долгу, и по своему происхождению открыто вставать на сторону восставших хлопов не мог. В конце концов посланников выгнали взашей прочь из лагеря, что потом послужило причиной серьезных трений с церковными властями. После вынужденного ухода от казаков никто этих иеромонахов не видел, видимо, попались они под горячую руку шляхтичу-католику.

Не обошлось в лагере коалиции и без внутренних склок, переходящих в схватку. Сцепились по какому-то поводу (а может, и совсем без него) представители двух давно враждующих родов из племени бжедухов. Только решительное вмешательство опасавшихся подобного развития событий казаков, со стрельбой в воздух, предотвратило большую резню. Вполне в духе национальных традиций, черкесы продолжали ненавидеть соседей-черкесов больше, чем кого-либо другого. Не случайно куда менее многочисленные и несравненно хуже вооруженные крымские татары собирали с них людоловскую дань.

Наконец, многие стали требовать от командования не сидеть сиднем в укрепленном таборе, а идти сразу на поляков и громить их беспощадно. Здесь уже знали о дорогих, роскошных вещах, понавезенных панами туда для собственного удобства. Многим аж под седалищем горело, будто кто скипидаром смазал, так жаждалось им все это пограбить. Причем среди этих активистов была не только голытьба, пропивающая вмиг любую самую богатую добычу. Рвались в поход и некоторые почтенные полковники, имеющие богатые хутора или процветающие именьица.

Командованию войском приходилось прикладывать немалые усилия, чтобы разъяснить свою позицию, нежелательность попадания под удар гусар в походе. О гусарах многие знали не понаслышке, аргумент действовал, но ненадолго. Еще пока панские сокровища продолжали бередить казачьи души. Самых активных крикунов атаманы посылали в разведку. Развеяться и побыть поближе к желанной цели. Невдалеке от поляков всегда крутилось несколько казацких отрядов на быстрых лошадях. Поэтому о выходе польского войска командование коалиции узнало своевременно.

* * *

Удачно выполнив половину задуманного для его отряда, Иван не мог не понимать, что шансы на продолжение у него невелики. Посланная на выпас сотня сможет атаковать табун для его захвата не раньше ночи. Удастся ли им захватить лошадей?.. Бог весть. Надеяться сугубо на его милость атаман не привык, решил подстраховаться. Используя трофейных коней поляков, пытавшихся пробиться к захваченному лагерю, срочно довел число всадников из своих хлопцев до сотни и отправил на выпас. Дав задание захватить вражеских лошадей сегодня и пригнать их к основному отряду как можно раньше завтра утром.

По уму, ему следовало бы заняться собиранием трофеев и определением судьбы захваченных в плен девок и прочего мирного люда. Впрочем, обнаруженный среди пленных личный палач Станислава Конецпольского под это определение явно не подходил. Казачью инициативу о предоставлении палачу возможности опробовать удобство сидения на толстом колу атаман одобрил. Причитания палача о своей невиновности и его мольбы, совмещенные с жалостливым рассказом о многочисленных малых детках, никого не разжалобили. Наоборот – вызвали целый ливень шуток и издевок. С веселыми комментариями ненавистного ублюдка, замучившего не один десяток казаков, посадили на кол, всунув его в соответствующее отверстие. Дикие крики и визг наказуемого привносили в процедуру приятные для казаков нотки. Если верить казачьей реакции на них. Столб с «украшением» подняли и воткнули в заранее выкопанную яму, а потом укрепили его в ней.

Позанимавшись немного хозяйственной деятельностью, Иван заскучал. Вот-вот должна была грянуть решающая битва, о которой он столько мечтал, а из-за этих дурных панов принять в ней участие не мог. Идти пешими в тыл войска, имеющего многочисленную кавалерию, – смертельно опасная авантюра. А сбить табор он не мог из-за недостатка лошадей и волов. Помучавшись в тяжких раздумьях, взглянул на садящееся светило и решил: «На вечер большого отряда конницы поляки не пошлют, от малого мы легко отобьемся. Можно подобраться к полю будущей битвы и там за ночь окопаться так, что хрен они нас из-под земли смогут быстро выковырять».

Выслав в передовой дозор четыре полусотни пеших казаков, Васюринский с двумя тысячами пехотинцев и сотней всадников выступил на север. Имевшуюся конницу распределил на три части. Тридцать человек на свежих, из лагеря, конях отправил впереди войска, авангардом. Остальных поделил пополам и послал в стороны, служить боковым охранением. Уже в начале пути ему привели десяток реестровцев, посланных узнать причины стрельбы и появления дымных столбов в лагере. Казаки, очень обиженные и злые на поляков, вместо разведки совершили дезертирство.

Посомневавшись немного, Иван присоединил перебжчиков к авангарду. Немного погодя именно подавляющее численное преимущество, четыре к одному, помогло казацкому передовому дозору не просто разбить, а полностью уничтожить наткнувшийся на них десяток хорватов.

Не слишком бодро, но неутомимо пыля по дороге, казаки к закату встретились с более серьезной проблемой. Авангард столкнулся с легкоконной польской сотней. Бахнув, не особо целясь, во врага, не столько для уменьшения его численности, сколько для предупреждения шедшей сзади пехоты, казаки дружно развернулись и драпанули от более сильного противника. Те принялись азартно их преследовать и вскоре вылетели на казачью пехоту, разворачивающуюся в цепь из колонны.

Вынужден сделать мини-отступление. Кавалерийские командиры могли быть умными, а бывали и не очень… хм… сообразительными. Но, безусловно, необходимой, обязательной для них чертой была личная храбрость. Вот и ротмистр, посланный для разведки Потоцким, был верным ему и храбрым. Боевой опыт его ограничивался карательными экспедициями против хлопов. В ходе которых ему приходилось атаковать куда более многочисленного противника и, пусть с немалыми потерями, вдребезги его разбивать. Увидев пехоту без пикинеров, он не задумываясь скомандовал атаку: одетых в нищенское тряпье казаков ротмистр посчитал очередной хлопской ватагой. Это была последняя в этой жизни его ошибка.

Все казаки развернуться в цепь для стрельбы не успели, в бою приняла участие только половина пехотинцев, около тысячи человек, но и этого хватило. Большинство казаков пижонски стреляли не в коней, а во всадников, но и тысячи выстрелов было достаточно, чтобы ссадить с седел больше трех четвертей поляков. В том числе – всех командиров. Оставшиеся живыми сначала проскакали немного вперед по инерции, потеряли еще несколько человек от выстрелов находившихся ранее в глубоком строю колонны пехотинцев, остановились в нерешительности и только потом развернулись и попытались сбежать. Поздно. Пока пехота расстреливала зарвавшуюся польскую конницу, казацкий авангард развернулся и набрал ход, атакуя остатки вражеской сотни. Не ушел никто, всех порубили или пристрелили выстрелом из пистоля в спину.

Пока казаки ловили польских коней и проявляли милосердие к еще живым полякам (перерезая им глотки), Васюринский приказал отойти к небольшому холмику невдалеке и окопаться на нем. Он решил, что не стоит испытывать казацкое счастье дальше: выскочи на казаков не сотня, а тысяча, собирали бы трофеи среди вражеских трупов уже поляки. Выловленные кони немедленно были распределены среди пехотинцев, вдвое увеличив конницу в отряде Ивана. Только глубокой ночью казаки, отрыв окопы, смогли прилечь отдохнуть.