Прочитайте онлайн Атаман из будущего. Огнем и мечом | ВыборЧерное море, баштарда «Гетман Сагайдачный», конец октября 1638 года от Р. Х

Читать книгу Атаман из будущего. Огнем и мечом
2316+1554
  • Автор:
  • Язык: ru

Выбор

Черное море, баштарда «Гетман Сагайдачный», конец октября 1638 года от Р. Х

Тяжелыми выдались для Ивана лето и первая половина осени этого года. Да – победными, да – очень прибыльными, да – радостными. Но трудными и выматывающими, даже если не обращать внимания на опасности. Однако если угрозу своей жизни он мог игнорировать, то нехватка сил на привычное бытие тревожила с каждым днем все больше и больше. Только он сам да Господь знали, чего ему стоила кампания по очистке черноморских берегов от османской нечисти.

По утрам приходилось мысленно раздваиваться. Один воображаемый Васюринский стягивал не желающее просыпаться, тяжелое – будто свинцовое – тело с постели, другой спихивал его с кровати, старательно награждая тумаками и подсрачниками. Хорошо хоть воображаемыми, иначе задница давно в сплошной синяк превратилась бы. Хотелось – как тому Вию из рассказа Аркадия – попросить, чтобы кто-нибудь поднял веки, потому как сами они, несмотря на приказы хозяина, открываться отказывались. И так почти каждое утро.

Все чаще и сильнее стали ныть старые раны, а их у него было немало, порой тяжкого труда стоило заснуть, при том, что вымотан был до предела. Начавшая побаливать после контузии лет десять назад голова теперь, если не каждый второй, то каждый третий день точно, будто невидимому палачу попадалась. Очень старательному и знающему дело. Непонятно, правда, кому и в чем надо было признаваться для избавления от этих мук.

«Господи ты Боже мой! Дай возможность дотянуть, не сломаться в самом конце! Пожалей своего верного раба, добавь хоть немного сил! Понимаю, что стар стал, уж давно сорок лет минуло, но ведь богоугодное дело вершим, супостатов подальше от родной земли гоним».

Голова от такого пробуждения соображала плохо, а война медлительных и невнимательных не любит. Волей-неволей пристрастился к любимому напитку друга – кофе. Никакого удовольствия от его употребления не испытывал, пил как горькое лекарство, аптекари, бывает, и не такую гадость приготовляют, да и народные средства на жабьей коже и летучих мышах… Однако хоть и отвратительно горьким напиток был, а сон прогонял и думать помогал.

Какие бы тяготы на Васюринского ни валились, достигнутыми под его руководством успехами он мог гордиться. Все побережье Малой Азии, от грузинской крепости в Абхазии Гониа до Босфора, было очищено от османов. На дневной переход пешего войска как минимум. Во время кампании наказной атаман не раз натыкался на оставленные турками села и города. Забрав все, что могли унести и увезти, мусульмане в страхе бежали на юг, где их, кстати, никто не ждал с распростертыми объятьями. Ну разве что симпатичных молоденьких девушек гарантированно готовы были принять в гаремы. Поставки живого товара с севера прекратились совсем, да и с Румелией, Сирией, Египтом связь, не говоря уже о торговле, была затруднена до крайности.

Повезло тем, кто сообразил уйти весной, – они смогли хоть как-то устроиться на новом месте. Тем, кто бежал осенью, пришлось намного хуже, их шансы на выживание этой зимой были призрачны. Мужчины могли уцелеть разве что у близких родственников или в расплодившихся, как грибы после дождя, бандах, о судьбе, ждавшей селянок, лучше и не говорить. Война пришла в Анатолию сразу с нескольких сторон и не поленилась заглянуть в каждую семью, почти во все селенья и дома. Кровавая смерть ходила сейчас по этим местам, собирая обильную жатву, а вслед за ней уже показались голод и болезни.

К погромам присоединился целый флот. Опасавшийся до того влазить в дальние экспедиции владетель Абхазии Шервашидзе послал свои немалые морские силы на помощь казакам. До этого он побаивался агрессии Дадиани, но после того, как тот начал наводить свои порядки в Имеретии, абхазы также захотели откусить кусочек от поверженного льва. Не все в Западной Грузии восторженно приветствовали смену власти, тем более Лев Мингрельский был куда более решительным и умным правителем, чем его предшественник, и многих феодалов это в восторг не привело. Да и на укрепление новых южных и восточных границ ему приходилось обращать самое пристальное внимание.

Палить оставленные врагами дома казакам и их союзникам было неинтересно, им рабы на продажу нужны были и добыча, желательно побогаче. Так что разорением и разграблением Синопа и Трапезунда они не ограничились, совершили несколько рейдов на малых судах по рекам Анатолии во внутренние области.

Два таких похода прошли успешно, хоть и нельзя сказать, что сверхприбыльно, а в третьем казаки нарвались на неприятности. Они всего в двадцати верстах от морского побережья обнаружили небольшой и символически укрепленный городок с трудновыговариваемым для русских названием. Иван, хотя турецкий язык знал, названия не понял и запомнить его не пытался. Вероятно, легкие победы, шедшие одна за другой, вскружили ему голову.

* * *

Узнал Васюринский об этом треклятом городке, как обычно, от греков из рыбацкой деревеньки невдалеке. По их словам, городок был небольшой и не слишком богатый, жили в нем местные руководители и люди, обслуживавшие скотоводов и земледельцев округи. Земледельцы, правда, от моря сбежали, а город и населявшие его люди остались. То ли понадеялись на свои невысокие стены, то ли посчитали, что не привлекут внимания жадных грабителей своим скудным достоянием. В другое время, может быть, и не привлекли бы, но после решения атаманов об очистке всего побережья и прилегающих к нему земель они были обречены.

Разведка донесла, что городок действительно мал и плохо укреплен. Стены в полтора человеческих роста, старые, местами в плохом состоянии, никаких пушек на них нет и быть не может. Башен всего три, самая высокая сажени в три с половиной. Судя по малому числу широких бойниц, пушки там если и есть, то в малом количестве. Гарнизон в таком городе большим быть не может, хотя пластуны отметили, что дозорную службу городские стражи несут хорошо, в лунную ночь к трем из четырех стен подобраться будет затруднительно.

Посовещавшись, решили времени на правильную осаду не тратить (ох, грехи наши тяжкие, гордыня, так совсем к смертным относится), взять город неожиданным наскоком. Любимый запорожцами прием, удававшийся им и против куда более крупных и сильных укреплений. Те же разведчики донесли, что четвертая стена выходит на глубокий овраг, башен не имеет и ночью охраняется всего одним часовым. Иван решил тряхнуть стариной и пойти на приступ вместе с его зачинателями – пластунами.

Вместе с передовым отрядом пошел в обход оврагом и, скрываясь под крутым склоном, легко незамеченным подобрался к предполагаемому месту атаки. Про себя немного погордился:

«А ведь есть еще порох в пороховницах. Иду с лучшими пластунами, все – кто в полтора, а кто и в два раза моложе меня, – а ничуть им не уступаю. Значит, рано мне еще на монастырский покой отправляться, грехи замаливать».

Атаковали глубокой ночью, за полчаса до первого намаза. Стражника на стене удалось убрать бесшумно. Он, находившись, имел неосторожность присесть и, получив две стрелы в лицо, упал практически беззвучно. Очень тихо звякнула заброшенная на стену «кошка», и по тянувшейся за ней веревке в крепость стали проникать пластуны. В числе первых десяти проник и наказной атаман. Ему пришлось сцепить покрепче зубы из-за не вовремя занывших локтевых суставов, но на подобные мелочи Иван давно привык не обращать внимания.

Все сделано было профессионально, вторжение врагов в крепости никто не заметил. Вниз сбросили еще несколько веревок, по ним вверх поднимались уже опытные в уличных схватках бойцы. Когда казаков набралось больше сотни, Васюринский повел эту команду через город к воротам, рассчитывая захватить их втихую. Пластунам он приказал взять две ближайшие башни. С чем они, кстати, прекрасно справились. В неприятности вляпался со всего маху отряд самого наказного атамана.

Он шел впереди отряда вместе с проводником, казаком из греков Василием Скользким. Тот по своим делам здесь не раз бывал и заверил, что хоть давно это было, но к воротам вывести ночью сумеет. Васюринский еще тогда подумал, что вряд ли только рыбной ловлей занимался, проживая в этих местах, этот человек. Зачем рыбаку умение уверенно ориентироваться в чужом городе ночью?

Улочки, как и в других здешних поселениях, были очень узкими, извилистыми и грязными. Сам бы атаман на подобный рывок без провожатого ни за что не решился, уж очень легко было здесь заплутать.

У входа на базарную площадь шедший впереди Иван чуть не столкнулся лоб в лоб с десятком османов. Не турок-крестьян или ремесленников, а воинов. Оттолкнув грека левой рукой назад, правой выхватил саблю и ринулся в бой. Никак не ожидавшие наткнуться здесь на врагов мусульмане тем не менее праздновать труса не стали, а также выхватили сабли и бросились на пришельцев. В короткой ожесточенной схватке азапов, как опознал встреченных Васюринский, всех перебили, но о сохранении тишины не приходилось уже и мечтать. Атаман приказал поспешить к воротам, рассчитывая, что успеет их захватить нахрапом, о чем потом сильно жалел.

Не успел его отряд добраться до улочки напротив, через площадь, как из караван-сарая, располагавшегося невдалеке, густо полезли османы. Много, сотни. Наспех одетые, но оружные и очень злые. Учитывая небольшую численность воинов, шедших с Васюринским, такой поворот дела стал для них крайне неприятным. И смертельно опасным. Только опытные казаки могли соперничать с османами в бешеной сабельной рубке, Ивану оставалось возблагодарить Господа за то, что с ним именно такие бойцы и были. Под напором врагов отряд Васюринского отступил в узкую улочку, ведшую к воротам, но с таким «хвостом» не было смысла рассчитывать, что их удастся захватить.

В темноте казаки не могли воспользоваться своим преимуществом в скорострельности, пришлось отбиваться саблями. Бой в «свалке» был одним из казацких козырей, однако и для местных он был излюбленным видом сражений. Получилась ожесточенная резня с огромными потерями для обеих сторон. Схватка шла на равных, вот только приблизительно равные потери неизбежно должны были привести к закономерному итогу – пришельцы вскоре кончились бы. Только высокие дувалы спасали запорожцев от окружения и немедленного уничтожения. Быстро теряя в числе, они, отчаянно сражаясь за жизнь, отступали как раз туда, куда, собственно, и направлялись первоначально.

Ограниченность пространства диктовала свои условия. Бьющиеся не могли уклоняться от ударов, приходилось их отражать собственным оружием. Невозможно в таких условиях совсем не пропускать – невидимок на поле боя не было, – поэтому все сражавшиеся быстро обзаводились ранами. Упавших немедленно сменяли стоявшие сзади. Поэтому тяжелораненые были почти обречены на смерть.

Сам Иван в рубке не участвовал, прорываясь впереди, он теперь оказался сзади. Авторитет и многократные победы позволяли ему не лезть во все стычки. Заведя людей в ловушку, он судорожно пытался придумать, как из нее выйти. Пока ничего, кроме как держаться до прихода помощи, в голову не приходило. Для ослабления вражеского давления Иван приказал казакам второго ряда стрелять между ног товарищей в животы и ноги нападавших. Заряженные пистоли им подавали из задних рядов. Действительно, азапы не могли идти в сражение по кричащим от боли приятелям. Раненых подхватывали и оттаскивали назад, что давало некоторый передых казакам. А долгожданная помощь задерживалась, судя по доносящейся невдалеке стрельбе и шуму, она также вела бой.

Подмога, проникшая в город вслед за командиром из оврага, действительно нарвалась на врагов. В меньшем числе, чем давило на казацкий авангард, но в достаточном, чтоб задержать продвижение. Там узость улочки играла уже на руку защитникам крепости. Один Бог знает, как бы все закончилось для Васюринского со товарищи, которых с каждой минутой становилось все меньше, да к низеньким стенам местечка подошли основные силы казаков и легко их преодолели, ведь большая часть защитников вела бои на улицах.

Уже готовившийся подороже продать свою жизнь, Иван с огромным облегчением перевел дух.

«Господи, благодарю за спасение! Ведь во Имя Твое бились. Молю позаботиться о душах погибших казаков, люди они были грешные, но за веру христианскую жизнь отдали». (Вообще-то войско Васюринского явилось туда за рабами, но уж так устроены люди…)

Предаваться размышлениям и молитвам у наказного атамана не было времени. В городке продолжались бои, требовалось срочно выяснять – откуда здесь взялось столько воинов и нет ли опасности подхода к врагам подкрепления? Чем он и занялся, старательно скрывая дрожь в руках.

Наличие четырех сотен азапов и сотни сипахов разъяснилось быстро. Оказалось, что после битвы под Анкарой султан Ислам-Гирей приказал большей части своего войска разойтись по зимним квартирам. Вот и в этот городок направили всадников, имевших поместья в Румелии, и пехотинцев с боевым опытом. Вместо двух сотен местных ополченцев пришельцам пришлось драться с прошедшими не одну кампанию головорезами. Имея многократное численное преимущество, казаки победили, но какой ценой… Более шестисот погибших, почти двести серьезно раненных, часть из которых заведомо не выживет, а другая необратимо покалечена.

Горожане-мужчины, естественно, участвовали в попытке отпора захвату местечка и почти поголовно полегли в бою. Поэтому добычей стали: оружие побежденных и лошади сипахов, молодые женщины и немалые запасы продовольствия, которые выгребли полностью. Стариков и малолетних детей, вопреки практике прежних годов, оставили в живых, но не из милосердия, а для наведения ужаса на остальных жителей Анатолии. Бродящие по ее дорогам бедолаги должны были, по задумке Аркадия, наводить турок на нужные мысли.

* * *

Как и опасался Иван, шторм таки застал эскадру в море. Не то чтобы жесточайший, моряк, современник Аркадия, определил бы его как восьмибалльный, причем на относительно короткий период, большей частью волнение на море не превышало шести-семи баллов. Но для казацких судов и он оказался страшным испытанием. На их счастье, ветер дул западный, так что относило корабли к абхазскому и черкесскому побережьям. Изначально плохо приспособленные к сильному волнению по конструкции, сделанные из сырого дерева, управляемые не всегда уверенной рукой, галеры были поставлены на грань выживания. И не все смогли соскользнуть в нужном направлении.

В полном соответствии со временем года ветер дул не только сильный и наполненный влагой, но и холодный. На верхней палубе от него невозможно было укрыться, пробирал до костей. Несколько человек смыло в море волнами, и никого из них спасти не удалось, подставлять борт волне означало утопить корабль. Ненамного лучше приходилось казакам и на гребной палубе.

Шли под штормовыми парусами, благо на каторгах их ставили латинские, позволявшие ходить не только строго по ветру. Всерьез ветер задул через несколько часов после выхода из гавани, вернуться уже было невозможно, как и идти в Крым, направились к портам Северного Кавказа. Вскоре пришлось спустить паруса, оставив по одному штормовому, и сократить вдвое число весел, убрав «лишние» внутрь.

Османские верфи имели немало классных мастеров, строить корабли там умели. Но… не всегда они располагали возможностью делать это качественно. Слишком часто султаны в кораблях нуждались уже вчера, а посему спешка при сооружении кадирг была похлеще, чем при ловле блох. Использовались сырая древесина и плохое железо, пушки отливали кое-как и из отвратительной бронзы, минимум половина средств, выделенных на строительство, разворовывалась, что приводило к невыплате зарплаты на верфи. Из-за чего работа шла там буквально из-под палки, с соответственным качеством.

На нижнюю гребную палубу волны захлестывали куда чаще, чем на верхнюю, так что на удаление воды приходилось тратить усилий не меньше, чем на греблю. Даже в холодрыге вымываемое из нижней палубы дерьмо вносило еще один нюанс в жизнь команд, нельзя сказать, что приятный. Вдобавок стала сдавать обшивка, вода все активнее стала просачиваться внутрь сквозь щели в ней. Удары волн сильно способствовали появлению все новых и новых. Чем дальше, тем больше. Относительно короткое, меньше двух суток, возвращение из Турции превратилось в испытание на прочность. И не всем его было дано выдержать.

Казаки с пяти каторг, выбросившихся на пляжи, считали себя счастливчиками, у них даже корабли пострадали не слишком сильно. Побережье после казацких побед стало дружеским (относительно, конечно, но попытки убийства или пленения они могли не бояться), пара разбилась на скалах у берега, с них спаслась едва десятая часть, тоже везунчики – только с другим оттенком удачи. Еще три, «Ж. опа», «Вонючка» и «Рыгалка» (благоухание на гребных палубах побуждало и не к таким названиям), исчезли, будто их и не было, пошли на дно в неизвестном месте. В общем, потери, сравнимые с поражением в морском сражении. И проиграл его Васюринский часто упоминавшейся Аркадием «особе» – огромной зеленой жабе. Самое обидное – даже не своей.

Еще две недели назад он потребовал прекратить праздник грабежа и собираться домой. Хотя погода стояла неплохая, пусть и дождливая, известным местом чувствовал приближение неприятностей. Однако все войско, при полной поддержке союзников, стало на дыбы. При отсутствии серьезного сопротивления им хотелось нахапать как можно больше. Иван попытался тогда надавить, но почти все капитаны дружно и очень энергично воспротивились немедленному уходу.

Казацкие корабли уже больше месяца сновали от Анатолии к портам Крыма и Северного Кавказа и обратно. Гребцы понатирали себе кровавые мозоли, но их это не смущало ни в малейшей степени. Ведь, выбиваясь из сил, они таскали в казацкие или союзные порты богатейшую добычу. Прерывать такое приятное действо большинство не желало категорически. И при попытке Васюринского продавить срочное возвращение в эскадре запахло бунтом. Увы, казацкая вольница сыграла в этот раз против самих казаков. Понимая, что если дальше будет настаивать, то может лишиться жизни, наказной атаман отступил.

Потом Аркадий удивлялся – почему Иван не взял с отказавшихся повиноваться капитанов расписки? Но тогда Васюринский перестал бы быть самим собой. В результате произошедших событий перед бывшим куренным, а ныне наказным атаманом замаячили очень малопривлекательные перспективы. За подобные просчеты у казаков даже кошевые атаманы, случалось, отвечали буйной головушкой. Какая ему судьба уготована по возвращении, ведал только Бог.

* * *

Осторожный стук в дверь оторвал Ивана от мрачных мыслей.

– Входите! – с беззвучным стоном – негоже атаману выказывать слабость – он поднялся и сел на кровати, поставив ноги на пол.

В открывшуюся дверь вошло несколько человек. Все выглядели несколько смущенными и взволнованными. В других обстоятельствах их можно было бы принять за группу нищих, пришедших просить Христа ради. Разве что сабли, пистоли и кинжалы, обильно украшавшие драную – нищий побрезгует – одежду, и откровенно бандитские физиономии указывали на склонность к другому, не попрошайническому промыслу.

Обежав взглядом вошедших, отметил, что все они были из родного, его имени куреня, да не новички, а как один – ветераны.

«Филимон Кладигроб пришел в курень года через два после меня, совсем еще зеленым шляхтиченком, нищим, но гонористым. Гришка Чертопляс тоже вступал в курень под другим названием. Вацлав Пердисрайло и Тихон Затуливетер… уж и не припомню, кажись, все же уже в Васюринский курень вступали, а самый молодой из них, Данило Ласка, точно моей выучки казак. Все люди верные, от них удара в спину ждать не приходится. Неужто предупредить о чем хотят?»

Сечевики между тем, войдя в каюту наказного атамана, никак не решались завести речь о цели своего визита. Битые жизнью, стреляные и рубленые, тонувшие и горевшие головорезы мялись, как парубки на сватанье, пихая один другого. Слышалось только тихая невнятная перебранка:

– Ну, давай.

– Сам начинай.

– Ну, хлопцы, договаривались же…

Наконец, решился самый молодой и энергичный – Данила. Иван про себя ему прочил полковничью, если не атаманскую, булаву.

– Батько… мы, значит, посовещались… вот… и, значит, вот… – слова давались сотнику с явным трудом. – Просим тебя, значит… вернуться в курень. Куренным, вот!

Теплая волна покатилась откуда-то изнутри по всему телу у Васюринского. И почему-то вдруг забилось бешено сердце, защипало в глазах, да так сильно – испугался, что слезы покатятся. Поэтому перед ответом энергично почесал нос, убрав две набухавшие слезинки.

– Хлопцы, вы что, не понимаете, что меня за утерю каторг в мешке могут кинуть поплавать или на виселицу подвесить?

– Чего ж не понимать, понимаем. Оттого и звать в куренные пришли, – продолжил отвечать за всех Ласка.

– Так зачем вам куренной, которого вот-вот топить или вешать придут?

– А (длинное и путаное выражение одновременно на староукраинском, польском, татарском, плохо поддающееся переводу на современный язык)… – встрял в разговор Пердисрайло. – А еще… (пожелания самого неприятного и странного на пяти языках сразу)!..

Иван невольно покрутил головой и улыбнулся. Вацлав как всегда выразился весьма образно, пытаясь представить его пожелания, не улыбаться было невозможно.

– Хлопцы, вы что, не понимаете? Меня же к ответу Татаринов и Хмель будут призывать? Оно вам надо – искать неприятности на свою задницу?

– А чхать! – рявкнул густым басом Тихон. Огромный васюринец родом из-под Вятки был традиционно краток и убедителен.

Гадостное настроение Ивана будто сильный ветер выдул. Старые боевые товарищи прекрасно понимали всю шаткость его положения и предложили великолепный выход из неприятностей.

«Да, я перестану быть наказным атаманом, да разве в этом счастье?!! Господи ты, Боже мой, насколько легче и приятней было мне жить куренным! Вокруг все свои, казаки меня как отца родного уважали, все понятно, о таком непослушании, как в Синопе, речи быть не могло. Живи и радуйся! Связываться с популярным куренным, требовать его выдачи… пожалуй, Хмель и Татаринов не захотят, поостерегутся. А как захочешь поразмять косточки, пустить кровь врагам – сдай булаву на время помощнику, иди в поле или море наказным куренным… счастливое было время».

– В том, что вы все храбрецы, у меня сомнения нет. Да поддержат ли вас молодые казаки? Многие же уже после моего ухода в Азовский поход пришли, небось только издали и видели.

– Поддержат, батько, не сомневайся. Мы учим молодыков не только воевать, но и правильному пониманию жизни. Они все знают, в честь кого курень назван, и какой ты… дюже гарный казак! – опять за всех ответил Ласка.

Ох как захотелось Ивану принять это предложение! Аж дыхание сперло. Однако, помечтав чуток об этом, он понял, что откажется от него.

«Шкуру я свою, положим, спасу. Только нашей борьбе с ворогами лютыми большой урон нанесу. Если не разобрать нынешнюю неудачу, если не наказать всех виновных, в том числе и меня, не будет порядка у нас и впредь. А земли, где нет порядка, обречены стать чьей-то добычей. Казачья доля – сложить головушку в поле. Так неужто из-за нескольких лишних лет жизни я на предательство пойду? Нет! Пусть ценой собственной головы, но подниму вопрос на совете о жестоком наказании всех неслухов. Иначе получается, все, чего в боях и походах добивался, – псу под хвост!»

– Спасибо, братцы. За доверие ваше, за верность и храбрость. Только нельзя мне сейчас в курене от опасностей прятаться. Уже не столько о моей жизни сейчас речь идет, а о будущем всех нас, казаков. Надо мне на суд явиться. Да не зверюги ведь Хмель с Татариновым, не жду я от них большой беды (здесь Васюринский лукавил, прекрасно знал он, что при необходимости атаманы могут любого хищника в зверствах превзойти).

Казаки не сразу отступили от своей задумки, еще долго его уговаривали, вспоминали прежние времена, погибших товарищей, славные победы… но наказной атаман остался непреклонен. В общем, хорошо посидели, оставалось только сожалеть, что из-за походного положения спиртного на корабле не было.

Оказавшись в бухте Сухума, Васюринский невольно занялся дипломатией. Провел плодотворные переговоры с владетелем Абхазии Шервашидзе, порекомендовав для заключения полноценных договоров приехать зимой в Азов. Мягко предупредил доверенное лицо Левана Дадиани о нежелательности наездов Мингрелии на Абхазию. Подкинул ему идею об отвоевании у турок Самцхе-Саатабаго. Уйдут османские войска на запад – кто сможет вам помешать вернуть исконные грузинские территории?

– А если турки на нас большое войско направят, на помощь придете? – сразу спросил грузинский дипломат.

– Придем! – твердо пообещал Иван. Про себя подумав, что уж лучше с турками на краю Малой Азии биться, чем у своих земель.

– А отвоевать Картли и Кахети поможете? – оживился собеседник, сразу потерявший положенную статусу невозмутимость.

– Нет!

– Почему?

– Нам вражда с Персией сейчас совсем не нужна. Вздумаете на них нападать – пальцем не пошевельнем.

Такой оборот дела мингрелу не понравился, но переубедить собеседника он не смог. Мечты Дадиани об объединении всех грузинских земель под его руководством наказного атамана интересовали лишь в той степени, где совпадали с интересами запорожцев и донцов.

Договорившись о починке поврежденных кораблей, Васюринский отбыл на своей баштарде в Азов. Сопровождала его всего лишь половина вышедших из Синопской гавани каторг. В осенних штормах образовался просвет, не стоило его зевать. Хотя за время пребывания в кавказских гаванях корабли немного подремонтировали, казакам пришлось все же хорошо потрудиться над вычерпыванием воды и сейчас. Этот сезон для выходов в море закончился. К сожалению, далеко не на мажорной ноте.