Прочитайте онлайн Чужая дуэль | Глава 17

Читать книгу Чужая дуэль
3316+1517
  • Автор:
  • Язык: ru
Поделиться

Глава 17

Коса на камень.

До окраины слободы меня подбросили на обычных санях с закрытым верхом. Еще на базе, до того, как распрощаться с Богданом, я тщательно восстановил свой маскарад, но, тем не менее, на всякий случай, постарался, как можно незаметнее проскользнуть до дома отставного полицейского. Пробираясь по узкой тропинке, протоптанной от калитки до крыльца, на ходу подумал: «Надо бы совесть поиметь, помочь деду снег во дворе почистить».

Невероятным усилием воли удержавшись от чиха в спертом угаре сеней, я на цыпочках взлетел по лестнице на второй этаж, стараясь не трещать рассохшимися ступенями. Но, не успел перевести дух в комнате, куда, судя по тонкому слою нетронутой пыли, так никто и не входил, как, даже не удосужившись постучать, ввалился хозяин.

Щеря в подобии улыбки темные пеньки редких, до самых десен стертых зубов, он довольно прошамкал:

— Здоров будь, Иннокентий Поликарпович. Ты куда ж запропастился-то, а? Почитай, цельных две недели пропадал? Я уж грешным делом решил все, не вырвешься от этих нехристей алхимиков.

Я чуть не выронил березовое полено, которое намеревался подкинуть в только что растопленный камин. Сглотнув, осторожно поинтересовался:

— Платоныч, с чего ты взял, что я у них был, а не, скажем, в столице развлекался?

— Дык Петя забегал. Сказал, мол, к алхимикам жилец подался, скоро не ждите. — Старик погонял морщины на лбу и его глаза загорелись от любопытства. — А скажи, мил человек, они, анчихристы эти, в самом деле, покойников с погоста воруют, мертвечиной питаются и крестным знамением левой рукой, с дьявольским вывертом себя осеняют? — дед троекратно сплюнул через левое плечо и размашисто перекрестился, приговаривая вполголоса: — Спаси и сохрани душу грешную.

Я глубоко вдохнул, не зная, плакать мне, или смеяться. Наконец справившись с собой, подчеркнуто ровно заговорил:

— Аристарх Платонович, ну ты меня ей-богу уморил. Пожилой, повидавший жизнь человек, отставной полицейский, опять же, а в дешевые базарные сплетни веришь. Какие ж они «анчихристы»? Люди, понимаешь, лекарства от смертельных болезней придумывают, — это единственное правдоподобное объяснение полной изоляции базы от внешнего мира, что с ходу пришло мне на ум, — а их в монстры какие-то обряжают. Ладно бы хозяйка твоя подобную ересь по глупости бабьей спросила, а тебе, честное слово, не солидно.

Старик разочарованно нахмурился и с подозрением осведомился:

— Сам видел-то, что снадобья стряпают? Али так, со слов?

— Сам, сам, — поспешил я его успокоить и, добыв из портмоне четвертную, бесцеремонно развернул хозяина к выходу. — Вот тебе, Платоныч, вперед за постой, а то, мало ли еще куда отъехать придется, и ступай. Утомился я с дороги, отдохнуть хочу. А как-нибудь вечерком еще поболтаем.

Дед, наповал сраженный неслыханной щедростью, забыв обо всем, шустро заковылял вниз, прибрать нежданно-негаданно свалившееся богатство. Я же, дождавшись, когда затихнет перестук его клюки, опустился в кресло, протянул ноги к гудящему в черном зеве топки пламени и закурил, пытаясь продумать свои дальнейшие шаги. Однако ни одна умная мысль, кроме как наведаться за свежими новостями к Селиверстову, меня так и не посетила.

Часы на каминной полке звонко отсчитали два пополудни. Им в ответ неприятно заурчало в животе. «Война войной, а обед по распорядку, — подвел я черту под бесполезными размышлениями, — тем более, Петруха, сто пудов уже у Палыча в трактире засел. Там-то его и отловлю». Бодро подхватившись, я сбежал вниз, на ходу застегивая пальто.

Надо сказать, что Богдан выполнил свое обещание и подарил чудо-комбинезон, выполняющий множество функций, начиная от утилизации продуктов метаболизма, заканчивая защитой от холодного и огнестрельного оружия. Тонкая, почти невесомая материя, прилипшая к телу, словно вторая кожа, не доставляла ни малейшего дискомфорта, выгодно отличаясь от кевларового бронежилета, с которым я последнее время старался не расставаться.

Прогулка по легкому морозцу доставила неожиданное удовольствие. Дыша полной грудью и упиваясь непонятно откуда взявшимся ощущением свободы, точно меня выпустили из долгого заточения, незаметно для себя дошел до памятных ворот постоялого двора.

Толкнув плечом калитку, я запрыгал через густо усеявший грязный дворовый снег лошадиный навоз, поневоле удивляясь невероятной безалаберности дворника обычно требовательного Буханевича. А когда, наконец, попал в трактир, то не сразу узнал заведение. На первый взгляд все вроде осталось прежним. Однако едва приметный налет тлена уже лег на безучастные, мертвенно-бледные лица половых. Прежде белоснежно-крахмальные скатерти стали серыми и покрылись неопрятными пятнами. Мусор на полу не глядя пинали непрезентабельного вида личности, в лучшие времена не смевшие близко подойти к порогу. Даже тусклые бутылки не отражали света откровенно чадящей на засаленной стойке лампы.

Потоптавшись в дверях и окинув пристальным взглядом обеденный зал, при этом впервые за территорией базы воспользовавшись новыми возможностями зрения приближать предметы, Селиверстова я не обнаружил, чему, впрочем, совсем не удивился. Неведомый обычным посетителям трактира хитрый коридорчик, змеившийся мимо насквозь пропитанной запахом подгоревшей каши кухни, вывел меня прямиком к номерам.

Пока распоряжение о выделении денег на строительство нового здания полицейской части взамен сгоревшего кочевало с одного начальственного стола на другой, околоточный прочно обосновался на постоялом дворе. В первой из двух комнат, проходной, где обычно толклись подчиненные околоточного, еще толком не развеялся табачный дым, но было уже пусто. Дверь же во вторую была приоткрыта. Из-за неё доносился отчетливый шелест и громкое недовольное пыхтение.

Я потихоньку заглянул в щель и застыл, наблюдая поразительную картину. Мой друг Селиверстов, с головой зарывшись в громоздившиеся на столе бумажные развалы, яростно макая перо в школьную непроливайку и густо сея вокруг чернильные капли, накладывал размашистые резолюции. Вдоволь налюбовавшись столь необычным зрелищем, я легонько поскреб пальцами по створке и негромко спросил:

— Позволите войти, ваше благородие?

— Кого там еще черт принес? — не отрываясь от своего занятия, рыкнул полицейский. — Вон пошел, не до тебя!

— Так уж и вон, — фыркнул я. — Суров же ты, братец, как я погляжу.

Озверевший от ненавистной ему писанины околоточный гневно вскинулся, но, узнав меня, поначалу осел обратно на стул, а затем, порывисто подхватившись, кинулся обниматься. Немало ошарашенный столь бурным проявлением эмоций, я хлопал Селиверстова по спине, дожидаясь, когда он, наконец, от меня отлипнет. Когда же полицейский вернулся за стол, мне показалось, что тот украдкой смахнул слезу.

От такого теплого приема у меня тоже защипало в горле. Чтобы скрыть смущение, я достал портсигар, закурил и преувеличенно бодро спросил:

— Как поживаешь, Петр Аполлонович? Что нового в околотке?

Откровенно шмыгнув носом, Селиверстов небрежным движением сдвинул документы, уперся локтями в стол и, положив подбородок на переплетенные пальцы, уставился на меня влюбленным взглядом.

Так мы молчали довольно долго, пока я не затушил окурок. И тут он, наконец, раскрыл рот:

— Слышал уже, что Палыч пропал?

— То есть как, пропал? — неподдельно изумился я, успев привыкнуть к Буханевичу, как к неизменному атрибуту здешней жизни. — Как же он решился своё хозяйство на произвол судьбы бросить?

— Я тут, надеюсь, помнишь, перед самым твоим отъездом зуб Ивана Палыча поимел, — околоточный, продолжая упираться нижней челюстью в пальцы, говорил медленно и не очень внятно. — Меня-то он, чем в свое время взял. Сразу после назначения в добровольные помощники записался и, что интересно, весьма ценную информацию порой подкидывал. А когда вся эта история с оборотнем Палкиным приключилась, стал я факты сопоставлять и все кончики вдруг к Палычу и потянулись. Получается, водил меня старый лис за нос, за спиной делишки свои тёмные обтяпывая.

— По-твоему выходит, — задумчиво почесал я в затылке, — что Буханевич и есть главный преступник?

— Так и выходит, — горько вздохнул околоточный. — А я ни сном, ни духом. Когда от Шепильской в тот вечер вернулся, твердо решил, с утра беру старого за жабры, и буду трясти, пока всю душу наизнанку не выверну и до истины не дознаюсь.

Одним ухом слушая полицейского, я лихорадочно размышлял. Все больше элементов мозаики складывались один к одному. Нашлось в ней место и для Буханевича. То, что непосредственно перед тем, как попасть на базу к Богдану, я не обратил особого внимания на угрозы Селиверстова в адрес владельца постоялого двора и трактира, было понятно, — в тот момент голова пухла от других проблем. А вот почему Иван Павлович воспринимался не более как жуликоватый коммерсант, умело прикрывающий мелкие аферы сотрудничеством с полицией, и я не смог учуять в нём матерого преступника, стоило на досуге поразмыслить. Подобные проколы обычно дорого обходятся, и еще неизвестно, каковы будут последствия моей недальновидности.

Тем временем Селиверстов продолжал:

— На следующее утро, чуть свет я с городовыми к Палычу заявился. Хотел в постели, тепленького прихватить. Однако не тут-то было. Оказалось, он еще с вечера на какую-то важную встречу укатил, и ночевать не вернулся. Я-то сперва грешным делом решил, что тертый калач опять меня вокруг пальца обвел. Ан нет, не получается. Когда его рабочий кабинет и спальню вверх дном перевернул, несколько тайников обнаружил с долговыми обязательствами та-а-ких лиц, — сыграл он голосом и указательным пальцем ткнул в потолок, подчеркивая сказанное. — Этот архив Буханевич ни за что бы не бросил. Он поболе тех денег стоит, что вместе с бумагами схоронены были. А сумма там, поверь на слово, весьма немалая. Пришлось под эти чертовы купюры сейф освобождать, иначе никак не вмещались. Заодно вот со своим хозяйством надумал разобраться, — полицейский с отвращением покосился на груду документов.

Я же недоуменно приподнял бровь. Если нелюбовь Селиверстова к эпистолярному жанру была общеизвестна, то с его подобной щепетильностью по отношенью к изъятым у преступников деньгам пришлось столкнуться впервые. Пока я пытался понять, что же произошло с приятелем за не столь уж и долгое отсутствие, все больше и больше интригующую меня беседу прервал с грохотом ввалившийся в помещение городовой.

Немолодой, грузный мужик в сбитой набекрень папахе и насквозь мокрой, парящей с мороза шинели, жадно хватая воздух широко раскрытым ртом, первым делом без сил обрушился на свободный стул, который жалобно всхлипнул и только каким-то чудом не рассыпался. Надрывно, с хрипом дыша и обеими ладонями утирая струящийся по лицу пот, он взвыл неожиданным дискантом:

— Беда, Петр Апполонович, беда! — и тут же сорвался на сип, повторяя как заведенный, — беда у нас, беда.

Переменившийся в лице околоточный привстал за столом, судорожно сглотнул и оглушительно взвизгнул:

— Отставить, Павлухин! По форме доложи, что там у тебя приключилось!

Тут городовой, громыхнув шашкой по доскам пола, крестясь, повалился на колени.

— Только на тебя надежа, ваше благородие, — по-бабьи запричитал он, размазывая по щекам уже не пот, а слезы. — Там же детишки, цельная дюжина детишек.

Пока подскочивший к подчиненному Селиверстов пытался взгромоздить его обратно на стул, я схватил с подоконника графин. Только влив в громко стучавшего по стеклу зубами городового два полных стакана ледяной воды подряд, мы смогли добиться от него связного рассказа о происшествии.

Оказывается незадолго до моего прихода все, кроме начальника отправились сопровождать по подведомственной территории карету казначейства. Особо ценный груз сопровождали казаки, но каждая полицейская часть по пути следования выделяла дополнительную охрану.

— Мы, чин по чину, казачков встретили, — все еще с одышкой, но уже внятно вещал Павлухин, — ничего подозрительного не заметили и соседей с Богом отпустили. А когда в путь тронулись, тут по нам пальбу и открыли. Аккурат возле самой церкви, как на мостик через ручей выехали, из кустов пачкой вдарили. Одного казачка сразу на повал, второго подранили. Наших-то, слава тебе Господи, никого не зацепило. Да и казаки, ребята шустрые оказались. С коней вмиг соскочили и так лихо ответили, что басурманы не сдюжили, побежали.

Околоточный, было, с облегчением выдохнул и перебил городового:

— Что ж ты, Василий Поликарпович, пугаешь-то меня так, а? Казака, слов нет, жалко, но груз-то, я так понимаю, цел остался. В чем же беда?

— Так в том-то и дело! — вновь попытался вскочить Павлухин, но я удержал его за плечи. — Нападавшие в храм подались! А там детишек в хоре петь привели! Эти изверги всех, всех кто внутри оказался, захватили!

Глядя на серое, в миг помертвевшее лицо Селиверстова, я ощутил, как сердце до острой боли сдавила ледяная лапа, а в комнате на секунду померк свет. Околоточный же молча выдвинул ящик стола и достал из него револьвер. Откинул барабан, крутанул, проверяя наличие патронов, резким движением кисти защелкнул на место, и опоясался набитым под завязку патронташем. Поднял на меня заледеневшие глаза: «Оружие с собой?»

Я кивнул, автоматически нащупав левым локтем верный «Гассель» в наплечной кобуре. Тогда Селиверстов, больше не говоря ни слова, деревянной походкой двинулся на выход, а мы с городовым устремились за ним.

…Возле ограды той самой церкви, где околоточный, следуя моему совету, поймал воришку, покусившегося на драгоценные камни из оклада чудотворной иконы, толкался народ. Десяток казаков в синих шинелях сдерживали все прибывающую толпу, в центре которой уже начинали голосить бабы и, потрясая кулаками, выкрикивать невнятные угрозы мужики.

На ходу выскочив из саней, я крикнул полицейскому:

— Отгоняй народ и выставляй оцепление, чтобы мышь ни туда, ни обратно не проскочила! Я на разведку!

Вообще-то авантюрист без роду и племени не должен командовать околоточным надзирателем при исполнении, и уж тем более в экстремальных обстоятельствах. Однако я ни на секунду не сомневался, что Селиверстов послушается меня. Потому, что я имел хотя бы призрачный шанс спасти заложников, а он нет. И полицейский прекрасно об этом знал. Откуда? Сейчас меня это интересовало меньше всего.

Судя по раздавшемуся за спиной отборному мату, околоточный начал действовать. Я же прямо по целине легкой рысью побежал вокруг церкви. Выскочив на утоптанную липовую аллейку, ведущую от крыльца храма прямиком к злополучному мостку, где конвой попал в засаду, я наткнулся на волокушу с соломой, на которой раскинулся мертвый казачий урядник. Его развороченное пулей лицо прикрывал побуревший от крови платок.

Второй охранник в накинутой на плечи шинели с одной ефрейторской лычкой приказного на погонах неловко пристроился на самом краю. Раскачиваясь и постанывая в такт движению, он баюкал раненую руку. Кровь из простреленного предплечья обильно сочилась меж пальцев и, капая на землю, расплывалась яркими алыми пятнами на белом снегу. Рядом, пытаясь помочь, суетилась молодуха.

Приметив, как она примеряется перевязать рану прямо поверх гимнастерки, непонятно откуда взявшейся рванью, еще на бегу я заревел во всю глотку:

— А ну стоять!!!

Испугано вздрогнувшая девчонка, от неожиданности выронила лохмотья, которые хотела использовать вместо бинта, и затравлено обернулась. Я же, подлетев вплотную, продолжил орать:

— Что ж ты творишь, тетеря безмозглая! Мало ему досталось, так еще без руки парня оставить хочешь?! — и, не обращая внимания на всхлипы, бесцеремонно отстранил её от раненого.

Пережив два похищения, я взял за правило, помимо огнестрельного оружия, всегда иметь при себе нож. Вытянув клинок из ножен на щиколотке, не мешкая, вспорол липкий от крови рукав и понял, что дело плохо. Пуля, раздробившая кости, застряла в теле. Без того непростую ситуацию осложняло сильное кровотечение.

Раненый казак, закатив глаза, продолжал надрывно стонать, и было понятно, что он вот-вот хлопнется в обморок. Я легко похлопал его по бедру. Не сразу среагировав, бледно-зеленый от кровопотери паренек, посмотрел на меня мутным от боли взглядом.

— Тебя зовут-то как, герой? — мне, во что бы то ни стало, нужно было удержать его в сознании.

— Ар… Арсений я… Жуков, — с трудом справляясь с непослушным языком, пробормотал раненый.

— Больно, Арсений? — продолжая беседу с ним, я скосил глаза на девчонку и прошипел: — Чистую ткань мне, быстро.

В ответ она растеряно ойкнула:

— Где ж её взять-то?

— Где хочешь! — свирепея, зарычал я, понимая, что теряю драгоценное время, но и бросить парня на верную смерть, никак не мог.

За спиной снова откровенно захлюпало, зашуршала одежда, раздался треск рвущейся материи, и тут ожил приказной:

— Жуть как больно… Будто раскаленной кочергой жгут… И голову кружит… Того и гляди без чувств грохнусь…

— Ты мне это брось, — я сжал его колено. — Терпи казак, атаманом будешь. За геройство крест, небось, дадут. Урядником станешь. А он, как девица, без чувств.

Когда в поле зрения появилась полоска белоснежных кружев, я, перехватив импровизированный бинт, начал перетягивать рану, и только тогда сообразил, что моя помощница пожертвовала нижней юбкой. Одобрительно хмыкнув, не оглядываясь, бросил через плечо:

— С лошадью справишься?

Девчонка что-то неразборчиво пискнула, и мне пришлось, закончив с раненым, повторить вопрос, уже развернувшись. Даже мимолетного взгляда на юное, пунцовое от румянца лицо было достаточно, чтобы понять, насколько она симпатична. Сложись обстоятельства по-другому, я бы, наверное, не упустил возможность приударить за ней, но сейчас на счету была каждая секунда. Поэтому, поверив на слово, что она сможет управиться со смирной, безучастно переступающей передними ногами пегой кобылкой, с ходу задал следующий вопрос:

— Где больница знаешь? — и, дождавшись утвердительного кивка, ошарашил следующим вопросом: — Покойников боишься?

Румянец на лице барышни моментально сменился меловой бледностью.

— Страсть, как боюсь, дяденька, — чуть слышно прошептала она, потупив моментально налившиеся слезами глаза.

— Какой, я тебе к чертовой матери, дяденька? — моему возмущению не было предела. — Живых надо бояться! А самая большая беда от трупа — это вонь, не более. Короче, ты хочешь сказать, что бросишь здесь этого беднягу на произвол судьбы? — мой палец уперся в здоровое плечо находящегося на грани беспамятства казака.

Вновь вспыхнувшая девица, прикусив нижнюю губу, метнулась мимо меня к волокуше. Взмахнув подолом длинной юбки, неожиданно профессионально завалилась на бок в солому, и нервно рванув вожжи, с первой попытки заставила лошадь лениво затрусить по направлению к мостку.

— Покойника пусть в мертвецкую, на лед заберут! — крикнул я вслед. — Скажешь, околоточный надзиратель распорядился! — и, проводив импровизированную скорую помощь глазами, ощутил болезненный толчок в сердце, словно проморгал что-то очень важное. Однако пора для рефлексии была не самая подходящая. Поэтому, выкинув лишнее из головы, бросился дальше.

Обежав по кругу церковь, и не выяснив ничего полезного, я вернулся к Селиверстову. К этому моменту оцепление из казаков и полицейских успело оттеснить местных к берегу ручья, расчистив вытоптанную до земли площадку перед распахнутыми воротами ограды.

— Как успехи? — поднял на меня больные глаза околоточный.

— Никак, — вынужден был признаться я. Об эпизоде с раненым рассказывать смысла не было. К имеющейся проблеме это не имело никакого отношения.

Отдышавшись, я порылся в карманах, выудил портсигар, раскрыл и протянул Селиверстову. Мы закурили и он, кивнув на церковь, нервно заговорил:

— Со слов очевидцев нападавших примерно человек шесть-семь. Сосчитать их, само собой, никто не успел, слишком быстро все произошло. Вооружены добротно. У каждого винтовка и револьвер. Такие мелочи как финки да заточки, в расчет не беру. А, судя по тому, что мы имеем дело с отпетыми уголовниками, этого добра у них навалом.

— С чего решил, что эту кашу урки заварили? — выдохнул я вместе с папиросным дымом.

Селиверстов утомленно скривился.

— Стреляют скверно. Да и выраженьица кой-какие мне пересказали. Трудно не угадать матерых арестантов.

— Ну, раз так, — затоптал я окурок, — пойду-ка с ними побеседую. Может, скажут, в конце концов, что хотят?

— То есть, как побеседую? — вылупился на меня околоточный, чуть не выронив папиросу. — Даже не думай. В миг продырявят. Казачки уже попытались с ходу сунуться. Благо наши урки еще те стрелки оказались, новых покойников не наваляли.

Я успокаивающе похлопал полицейского по плечу:

— Все же попробую. Авось и в меня промахнуться, — и больше не слушая возражений, зашагал к церкви.

Несмотря на внешнюю браваду, на душе у меня скребли кошки, а по спине драл мороз. Револьвер я на всякий случай переложил в правый карман пальто и судорожно стиснул рифленую рукоятку подрагивающими от переизбытка адреналина пальцами.

Весь расчет моей, по сути, безнадежно-отчаянной акции, строился на возможностях защитного комбинезона. Мысли о том, что если Селиверстов ошибся и среди засевших в церкви все же найдется достойный стрелок, способный, с невеликого, на самом-то деле расстояния, попасть в голову, я старался от себя гнать.

Как бы там ни было, в ежесекундном ожидании выстрела мне удалось беспрепятственно добраться до самого крыльца. Переведя дух, я осмотрелся. Нетоптаный снег под стенами был усыпан цветными осколками витражей. Бревна стен, балясины и входную дверь густо усеяли щербины от пуль. Судя по их количеству, перестрелка случилась нешуточная. Удивительно, что мы с околоточным нечего не услышали. Видимо слишком увлеклись беседой.

За темными, лишенными стекол стрельчатыми окнами стыла тревожная тишина. Наступая на неприятно трещащие под подошвами щепки, я поднялся по ступеням, потянул за дверную ручку и, убедившись, что заперто изнутри, несколько раз сильно ударил кулаком. В ответ из ближайшего окна зашепелявили:

— Кого там нечистый принес?

— А ты выгляни, увидишь, — в тон ответил я, стараясь, на всякий случай, находиться в мертвой зоне, и мучительно вспоминая, где мог слышать раньше этот противный голос.

— Это кто ж там такой резвый? — невидимый собеседник, явно нервничал, изо всех сил стараясь скрыть это. — А ну покажись! — уже откровенно зарычал он. — Или, — в окне на миг мелькнуло перепуганное детское личико, — я её на ремни распущу!

И тут мне стало по настоящему страшно. Внезапно вспомнив, кому принадлежит козлиный тенорок, я облился холодным потом и, глубоко выдохнув, покорно вышел на открытое место, потому как уже ни капли не сомневался в серьезности его намерений.

— Чего желаете, господин хороший? — продолжал откровенно издеваться остающийся в тени бандит. — Только учти, нынче здесь не подают.

— Я известный в столице журналист Иннокентий Бурмистров, — поднятые вверх руки с открытыми ладонями должны были подчеркнуть мои мирные намерения. — Предлагаю обмен. Вы выпускаете всех из церкви, и берете в заложники меня. Скоро здесь будут войска и ради кучки крестьянских выродков никто с вами церемониться не будет. А за меня сможете получить приличный выкуп, — и сгоряча, не успев поймать себя за язык, ляпнул, — думай, колченогий, пока еще есть время. — Я так отчаянно блефовал, что от невероятного нервного напряжения допустил роковую ошибку.

— Как-то, мил человек, не припомню я тебя в знакомцах, — в голосе главаря прорезалась неприкрытая угроза. — Откуда ж ты тогда знаешь, что я калека, а? Сдается, никакой ты не писака, а мусор ряженый. А псу шелудивому, собачья смерть!

Ослепительная в темноте окна вспышка, полыхнула даже раньше, чем он закончил монолог. Громовой раскат выстрела ударил по ушам, одновременно с пулей в грудь. Защита великолепно справилась со своей задачей, с одним только нюансом, который я не учел по неопытности, за что тут же жестоко поплатился.

Компенсируя инерцию пули, комбинезон на доли секунды затвердел, сковывая тело каменным панцирем. Именно этого мгновения мне и не хватило для того, чтобы сгруппироваться. Как подкошенный рухнув на спину, я со всего маха шарахнулся затылком о мерзлую землю и мгновенно отключился.

Как мне показалось, сознание вернулось не позже, чем через пару минут. Но, почему-то, когда, наконец, получилось расклеить сваренные запекшимися слезами ресницы, надо мной плавало бледное лицо Селиверстова, беззвучно шевелящего губами. Слух включился позже, и до меня дошла только финальная часть гневной тирады:

…руку на отсечение, последний раз!

Проморгавшись, я, собравшись силами, прохрипел:

— Руки-то побереги, пригодятся еще.

Лицо околоточного уплыло вверх и оттуда донеслось недовольное ворчание, с отчетливой ноткой неподдельного облегчения:

— Очухался-таки, черт непутевый. Ну, скажи мне на милость, когда ты башку свою перестанешь в пекло совать, а? Ведь ты ж не кошка с девятью жизнями. Сколько можно с огнем играть?

— Не брюзжи, — приподнялся я на локтях, почему-то на широкой лавке, покрытой пахучим овчинным тулупом. — Сам знаешь, горбатого могила исправит… Кстати, а где это мы?

Полицейский привстал с расшатанного, скрипучего табурета и подбросил полено в неказистую, на удивление жаркую печурку. Затем, навалившись грудью на колченогий столик, забурчал:

— Опять тебе подфартило. Когда вытаскивали со двора, урки почему-то палить не решились. Потом, вот, к сторожу занесли. У хозяина-то внучка в церкви, его оттуда сейчас за уши не оттащишь. А ты без памяти почитай два часа провалялся. Думал, на этот раз все, доскакался, пора панихиду заказывать. Мало мне головной боли, — он, горестно вздохнув, закрыл лицо ладонями и глухо продолжил, — так ты еще со своими приключениями.

— Погоди, — я, кряхтя сел, свесив ноги с лавки и больно упираясь хребтом в твердые бревна стен, — сейчас тебе еще добавлю. Нипочём не догадаешься, кто у бандюков за главного.

Селиверстов, так и не опуская ладоней, обреченно смотрел сквозь пальцы, и я, с кривой ухмылкой, добил его:

— Одноногий душегуб по кличке Староста. Тот самый, что от тебя на тракте сбежал. Помнишь?

Околоточный в сердцах грохнул кулаками по столу и неожиданно всхлипнул:

— Ну, все, каюк… Это изувер точно никого живым не выпустит.

Я, едва касаясь пальцами, ощупал огромную липкую шишку на затылке. Затем помассировал пульсирующие горячей болью виски. Закрыл глаза и вдруг понял, что нужно делать.

Почему мне сразу, вместо бессмысленной попытки договориться с бандитами, не пришла мысль использовать свои новые возможности, я так до конца и не уразумел. Но, как бы там ни было, еще оставалась возможность исправить собственную глупость.

С заметным усилием поднявшись на подрагивающие ноги, я выглянул в подслеповатое окошко и с удивлением обнаружил, что недолгий зимний день уже сменили сиреневые сумерки. Шагнув к Селиверстову, оперся на его плечо и проникновенно, словно нас могли подслушать, зашептал в самое ухо:

— Петя, прикажи костры вдоль изгороди зажигать. А то в потемках, как пить дать уйдут супостаты. Порешат заложников, и дадут деру. А как он шустро умеет скакать на одной ноге, сам имел возможность убедиться. Такого и на двух не очень-то догонишь. Раз уж так вышло, не хотелось бы выродка упускать. Другого случая поквитаться может и не представиться.

— А ты? — снизу вверх затравленно глянул на меня околоточный.

— Мне часика полтора покоя надо, — я отклеился от полицейского и вернулся на лавку. — Ты ступай, ступай. И вели меня не беспокоить. Ладно?

Околоточный нехотя встал и, скрипя плохо подогнанными половыми досками, тяжело протопал к двери. Взявшись за ручку, он порывисто обернулся, но, так и не промолвив ни слова, шагнул за порог.

Я же повозился, удобнее страиваясь на пружинистой мягкости овчины, сосредоточился и удивительно легко вошел в измененное состояние сознания. Сумрак вокруг моментально растаял и мир расцвел удивительными красками. Вишнево рдела раскаленная печка, за которой фиолетовыми светляками суетились тараканы. Язычком холодного голубого пламени вдоль стены прошмыгнула мышь. А через секунду мое невесомое астральное тело стремительно вытянуло в дымовую трубу, и я невидимым облачком завис над крестом, венчающим купол.

Смятение от внезапной метаморфозы продолжалось недолго и когда сознание вновь обрело способность воспринимать окружающие, мне открылась поразительная картина. Площадь перед церковью клубилась зеленью аур зевак-обывателей, а периметр ограждения, словно бордовые посадочные огни взлетную полосу, отделяли от толпы полицейские и казаки.

Сам же храм, изумительно точно построенный в точке концентрации позитивной энергии, густо покрывала пузырящаяся, грязно-серая, маслянистая на вид жидкость, сквозь потеки которой с трудом пробивались жалкие светлые лучики. И если стены стоящих по соседству подсобных помещений просматривались насквозь, точно стеклянные, то этот покров оставался абсолютно непроницаем. А при внимательном исследовании странной помехи, неожиданно обнаружилась питающая её тоненькая, едва заметная пуповина, уходящая куда-то за границы слободы и теряющаяся в районе Прохоровского поместья.

Злорадно ухмыльнувшись, я, не мудрствуя лукаво, тут же вообразил обыкновенную крестьянскую косу. Добившись максимально четкой проработки деталей, вплоть до темных сучков на отполированной до блеска длинной деревянной рукоятке и отдельных зазубрин на остро отточенном лезвии, со всего размаху рубанул по, казалось, такому пустяковому препятствию.

Ослепительная вспышка в месте контакта моментально лишила зрения, а докатившаяся вдогонку взрывная волна буквально расплющила рассудок. Однако перед тем как меня окончательно затянуло в огненную муть невыносимой боли, полнеба заслонил демонический лик. Сотканный на живую нитку из множества косых, набитых рядами кинжально острых клыков, мерзко сочащихся пенистой слюной ртов, он глумливо подмигнул одним из трех, раскаленными углями пылающих глаз, и сгинул. Я же обрушился в собственное тело и, не имея сил даже сидеть, сполз со скамьи, окончательно отключаясь.

Сознание вернул хлынувший сверху ледяной водопад. Но плохо оструганные, занозистые доски пола, как и одежда, почему-то остались сухими. Лишь после того, как я сумел доползти до стены и, цепляясь дрожащими пальцами за бревна, кое-как сесть, до меня, наконец, дошло, кто вступил в игру. На помощь самонадеянному ученику в последнюю секунду подоспел учитель.

Подтверждая мою догадку, в голове загудел знакомый бас:

— Очухался, болезный?

В ответ я выдал образ благодарно кланяющейся фигуры. Богдан, а именно он непостижимым образом почуял неминуемую гибель своего протеже в неравной схватке с коварным монстром, правильно оценил мое состояние и уже мягче продолжил:

— Погоди, сейчас полечим.

И действительно, мне вдруг стало намного легче дышать, а по избе закрутил прохладный сквознячок. Он свободно прошел сквозь тело, выдувая ядовитые споры, способные, подобно кислоте выесть душу и запросто превратить меня в покорного исполнителя черных замыслов.

Внутри вновь завибрировало:

— Через пару минут ты обретешь возможность взять под контроль засевших в церкви. Этого времени должно хватить на объединения усилий моей команды для обрыва канала энергетической подкачки. Как только справимся, твой выход.

Не успел я ахнуть, как связь с Богданом оборвалась и вопрос: «А как это сделать-то?», — повис в воздухе.

Но, раздумывать было уже некогда. Пришлось снова срочно входить в транс, так как отпущенные минуты стремительно истекали. Как ни странно, но измененного состояния сознания мне удалось добиться даже быстрее, чем в первый раз. Видимо, внешняя подпитка все же не прошла даром.

Стены привычно растворились, и я отчетливо увидел, как в черном, беззвездном небе просиял золотистый шар. Рассыпая яркие искры, он сначала едва заметно, а затем все быстрее и быстрее заскользил вниз. В момент его удара уже не по тоненькой пуповине, а набрякшей уродливыми узлами и щетинящейся множеством когтистых шипов толстенной кишке, пространство заметно качнулось, затем искривилось судорогой.

С гулким стоном, болезненной вибрацией отдавшимся в груди, угольно-черный тяж лопнул. Рваная дыра в нем исторгла в зенит грязную пенную струю, тут же собравшуюся в плотное облако, из которого в середину церковного двора полоснула алая молния. И сразу же со стен храма густо посыпались серые хлопья, освобождая волны мягкого сияния.

Избавленный от темного кокона храм стал абсолютно прозрачным. Я отчетливо различал темные силуэты бандитов, и более светлые заложников. А еще меня все сильнее жгло понимание того, что с каждым ударом бешено молотящего сердца таяли шансы на спасение невинных людей. И тут, наверное, от отчаяния, пришло внезапное озарение.

Стараясь не думать о последствиях и следуя принципу меньшего зла, я поднял из темных глубин подсознания жуткие детские страхи, смешал их с образами канонических фильмов ужасов и весь этот кошмарный коктейль выплеснул на головы находящихся в церкви.

Результат превзошел самые смелые ожидания. Первым, не обращая никакого внимания на захватчиков, оглушительно визжа, на выход бросились дети. Но и уголовникам было уже не до заложников. Двое самых внушаемых острожников сразу же лишились чувств, а остальные, включая главаря, кинулись врассыпную, спасаясь от чудовищ, порожденных их собственным разумом.

Только окончательно убедившись, что полиция взяла ситуацию под контроль, я позволил себе выпасть из транса и от нахлынувшей слабости поплыл в мутном забытье. За суетой забывший про меня Селиверстов заявился только часа через полтора. Блестя глазами, он прямо с порога возбужденно затараторил:

— Ну, ты даешь! Все самое интересное проспал! Там такое творилось!..

— Случаем, не второе пришествие? — сознательно подначил я околоточного, любопытствуя, как же всё произошедшее смотрелось со стороны обычного человека.

К моменту возвращения полицейского силы начали возвращаться ко мне, а голова совсем прояснилась. Настало время подбивать бабки, и рассказ околоточного мог здорово помочь в этом.

Тем временем, притухший Селиверстов устало опустился на лавку, закурил и уже без прежнего лихорадочного оживления продолжил:

— Можешь надо мной смеяться, но был момент, когда я всерьез решил, что так оно и есть. Особенно, когда с чистого неба молния ударила. Чудом никого не зацепило.

— Тебе не показалось? — недоверчиво прищурился я. — Молния, среди зимы?

— Да вот те крест! — вскинулся околоточный, размашисто осеняя себя крестным знамением. — Своими глазами видел! Вон, прямо посередь церковного двора дыра обугленная осталась вершков пять в поперечнике, да в глубь аршина два, не меньше. Снег вокруг до земли сошел. Не веришь? Сходи сам посмотри.

— Верю, верю, — примирительно поднял я ладони. — Дальше-то, что было?

— А дальше, — Селиверстов нервно затянулся и шумно выпустил табачный дым через ноздри, — дальше вообще форменная чертовщина началась. Поначалу, тотчас после того, как сверкнуло, дурная кровь в голову ударила. В глазах потемнело, а рука сама к револьверу потянулась в кого-нибудь пулю всадить. Хорошо недолго наваждение длилось, а то ей-богу до смертоубийства дошло бы. Дальше — больше. Не успел от одной напасти очухаться, следом новая. Вдруг со всех сторон натуральным могильным холодом повеяло, и такая жуть меня взяла, душа прямиком в пятки провалилась. И побежал бы, куда глаза глядят, да ноги к земле приросли. Народ вокруг на колени повалился, даже мужиков на слезу прошибло. Все думаю, тут жизнь моя и кончится. А из церкви детишки сломя голову несутся. Орут дурниной, зато целые и невредимые. И за ними, представляешь, душегубы с выпученными глазами во главе с одноногим. Я как это увидал, так меня сразу-то и отпустило.

Околоточный прервался, поджег потухшую папиросу, и вдруг, подозрительно смерив меня тяжелым взглядом, выдал:

— Признавайся, Степа, твоя работа?

От неожиданности я выронил только вынутый из кармана портсигар и, с трудом проглотив шершавый комок, вставший поперек горла, ошарашено переспросил:

— Какая работа? Ты вообще о чем?

Продолжая сверлить меня глазами, Селиверстов не отступал:

— Почему со мной не пошел? Зачем в избе остался?

— Петя, — я аккуратно подобрал портсигар и, судорожно соображая, в каком ключе вести острый разговор дальше, мягко поинтересовался: — Ты, видать, запамятовал, что я намедни пулю в грудь схлопотал, а?

— Правильно, схлопотал! — повысил голос не на шутку возбудившийся околоточный. — Любого другого уже десять раз вперед ногами бы вынесли, а ему хоть бы что! Ты, что же получается, колдун?!

Сам того не сознавая, приятель в горячке подсказал, как выкрутиться из того угла, в который он меня загнал. Я, может быть, давно был бы счастлив поделиться с ним своей настоящей историей. Но как, без риска прослыть сумасшедшим, объясниться с человеком XIX века категориями третьего тысячелетия, не говоря уже про контакты с пришельцами? Поэтому, оставалось зацепиться за случайно подаренную им возможность. Разминая папиросу чуть подрагивающими от волнения пальцами, я поймал взгляд околоточного и подчеркнуто небрежно бросил:

— Да — колдун. Теперь тебе стало легче?

Тут настала очередь Селиверстова ронять окурок. Поперхнувшись, он долго откашливался, после чего хрипло выдавил:

— Как колдун? Шутить изволишь?

Вот так — колдун. Без всяких шуток. И я устроил светопреставление. Ты же это хотел услышать? — сложившаяся, было, до предела ситуация, теперь начала меня откровенно забавлять, а беспомощно хлопающий ресницами околоточный, наоборот, впал в полную прострацию.

Отчетливо ощущая, как спадает разлитое вокруг напряжение, я поднялся на ноги, повел плечами, разминая затекшие от долгого сидения мышцы, и шагнул к застывшему неподвижным изваянием полицейскому. Дружески хлопнул его по спине, выводя из ступора, и нарочито официальным тоном поинтересовался:

— Господин околоточный надзиратель, вы уже завершили свою миссию на месте преступления?

Прячущий глаза Селиверстов, словно не слыша вопроса, глухо буркнул:

— Как ты это делаешь?

— Какая разница, — отмахнулся я. — Все равно не поймешь. Еще раз спрашиваю, ты закончил?

— Да, — не сразу отозвался упорно продолжающий пялиться в пол околоточный. — Всех выловили и в острог отправили. Завтра с утра ими займусь. Между прочим, они бочки с лампадным маслом из подпола вытащили и к ним самодельные пороховые бомбы пристроили. Если бы рвануло, от заложников костей бы не собрали.

— Ну не рвануло же. Теперь-то что переживать? — несмотря на мою показную беззаботность, между лопаток пробежал холодок запоздалого страха.

Прекрасно понимая состояние души пережившего сильнейший стресс Селиверстова, я со словами: «Как-то, Петр Аполлонович, у меня после всех этих безобразий в горле пересохло. Надо бы срочно это дело поправить», — подхватил его под руку, насильно поднял на ноги, и поволок за собой на выход из избы.