Прочитайте онлайн Чужая дуэль | ГЛАВА 15

Читать книгу Чужая дуэль
3316+1303
  • Автор:
  • Язык: ru
Поделиться

ГЛАВА 15

В тихом омуте.

Так уж удивительно усмехнулась судьба, поднеся последышу — шестому ребенку в семье крепостного пьянчужки-сапожника поразительный дар. С малых лет маленького Ванятку Буханевича отличало недюжинное умение учуять собственную выгоду в самой сложной ситуации. Пожалуй, только благодаря этому таланту он сумел дотянуть до тринадцати лет, не закончив, как большинство сверстников, недолгий жизненный путь на деревенском погосте.

А в лихую зиму середины Кавказской войны, когда, казалось, уже никто из семьи не дотянет до тепла, насквозь продуваемого ветром Ивана, нежданно-негаданно выкупили у сидевшего по уши в долгах кутилы-помещика. Никто тогда толком и не понял, чем приезжему из самой столицы чудному господину приглянулся доходяга-подросток. Но, как бы там не было, щедрый покупатель заплатил не только владельцу Ивановой души, а еще отвалил по пять пудов зерна и картошки его семейству, фактически спасая родню от голодной смерти.

По селу долго гуляли слухи об Иване и его дальнейшей судьбе. Болтали даже, что забрал к себе мальца родной отец-гусар, когда-то давно, во время маневров стоявший в лагере неподалеку и согрешивший с его матерью. Правда, в конечном итоге, общество пришло к выводу, что местный барин, как водится, налившись до самых глаз шампанским, проиграл парнишку в карты залетному гостю. А тот, не стал отказываться от выигрыша, взял да и забрал мальчишку в услужение, при этом еще и поступил по совести, щедро одарив родителей.

Но даже в самых смелых придумках не могли предположить односельчане, куда на самом деле попал Иван. Странный покупатель определил его вовсе не в дворню, а, напротив, поместил для обучения в закрытой школе, надежно упрятанной в медвежьем углу Псковской губернии.

Там-то и раскрылись истинные способности Ивана. Не по годам смышленый подросток с ходу освоил грамоту, блеснул в изучении естественных наук. Далее, не спасовав перед основами только-только появившейся диковинной науки криминалистики, освоил приемы гипноза, а также научился драться, метко стрелять и владеть холодным оружием.

Несмотря на то, что кормили в школе от пуза и справно одевали, порядки там царили более чем странные. Ученики, едва ли с десяток на все заведение, встречались вместе только на уроках гимнастики и кулачного боя, но и там, не только обсуждать обучение, но и спрашивать имена друг у друга, им было категорически запрещено. За этим строго следили учителя, лишенные малейших эмоций, но при этом обладающие незаурядно острым зрением и слухом монахи, жестоко карая за малейшее отступление от установленных правил.

Иван, показавший отличные результаты в обучении, получил первое самостоятельное задание, едва ему исполнилось восемнадцать. Урок достался непростой — превратить в процветающее заведение влачащий жалкое существование постоялый двор на Московском тракте, затерявшийся между Царским селом и посадом Колпино.

С ним он справился блестяще, уже через полтора года вернув крупный кредит, выданный на развитие собственного дела. Покровители, с недурными процентами вернув вложенные в Ивана средства, надолго потеряли к нему всяческий интерес.

Прилежный ученик, получив долгожданную свободу, очень быстро сообразил, что, безусловно следуя букве закона разбогатеть сложно. Иван, да и не Иван уже, а Иван Павлович, для начала придумал, как минимизировать выплаты в казну. Следом открыл несколько подпольных цехов по производству собственных продуктов под видом изделий известных торговых марок. Дешевые подделки пользовались неизменным успехом, как в его трактире, так и во множестве столичных магазинов.

Дальше — больше. Криминальный талант Буханевича зацвел махровым цветом. Не гнушаясь ничем, действуя, где щедрыми посылами и подкупом, а где угрозами и пулей, он сумел сколотить крупную шайку из отпетых уголовников, при этом сам ни одного дня не проведя за решеткой.

Уже к тридцати пяти годам с виду скромный негоциант средней руки контролировал всю преступность южного пригорода столицы. Более не стесняясь в средствах, Иван Павлович решил, пользуясь случаем, как говориться податься из грязи в князи, для начала прикупив дворянское звание, а, там, смотришь, и какой-нибудь титул. Почему-то ему больше всего хотелось стать графом.

Но, напрасно он решил, что загадочные хозяева окончательно остались в прошлом. Как-то в один из ревматически промозглых вечеров поздней осени Буханевич припозднился в кабинете, пролистывая на сон грядущий неотложные счета за рабочим столом, и вдруг вздрогнул от побежавшего по спине колючего холодка. Сунув руку в потайной ящик и, судорожно стиснув рукоятку небольшого револьвера, он всем телом резко развернулся, направляя ствол на входную дверь. Однако серая фигура на пороге, облаченная в бесформенный плащ с надвинутым на глаза капюшоном даже не шелохнулась.

При виде нежданно-негаданно ожившего воспоминания далекой юности внутри у Буханевича полыхнул ослепляющий гнев: «Я же сполна расплатился! Как смеют они требовать еще! Ни рубля, ни копейки не получат!» — неслось у него в голове, пока указательный палец, помимо воли выбирал свободный ход спускового крючка.

— Уходи, — глухо рыкнул Иван Павлович, — не доводи до греха. Мы давным-давно в расчете.

В ответ из густой тени под капюшоном сверкнули два кроваво-красных угля, и Буханевича с головы до ног окатила ледяная волна. Дыхание перехватило, сердце больно стиснула стылая когтистая лапа, а револьвер выскользнул из ослабевших пальцев, неожиданно громко стукнув о пол. Балки перекрытия отозвались глухим недовольным гулом, а Иван Павлович совершенно не к месту подумал, что рукоять выбьет порядочную вмятину на гладко струганных дубовых досках. Это окончательно его добило. Накатила апатия.

Прошла, казалось, целая вечность, прежде чем Иван Павлович сумел с натужным свистом втянуть в себя воздух. У него тряслась каждая жилка, в ушах звенело, а в глазах плыло. Обхватив мокрыми ладонями готовую лопнуть голову, и монотонно раскачиваясь на стуле, он, тем не менее, отчетливо слышал каждое слово бесстрастно говорившего монаха.

К безмерному удивлению Буханевича, того интересовали совсем не деньги. Резкое неприятие повелителей вызвали честолюбивые планы Ивана Павловича. Посланник, непостижимым образом умудрившийся прочитать даже самые сокровенные мысли, категорически запретил менять социальный статус и тем самым привлекать к себе лишнее внимание. Однако взамен предложил такую перспективу, от которой у местечкового разбойника захватило дух.

И вот теперь, разменяв шестой десяток, Иван Павлович, бывало, сам себе едва заметно улыбался, изредка припоминая приходившие в голову по молодости лет глупости. Как оказалось, гораздо проще и выгоднее держать за горло самих титулованных особ, чем тратить бешеные деньги на покупку их мифических званий.

Уже столько лет все эти столбовые дворяне, графы и князья, с кровью, цветом голубее медного купороса, в пух и прах проигрываются карточным шулерам Буханевича, выбалтывают заветные тайны проституткам Буханевича, закладывают фамильные драгоценности в ломбардах Буханевича. Иван Павлович исподволь стал истинным хозяином их жизни, оставаясь при этом в тени и управляя своей криминальной империей через немногих надежных посредников.

Но последние четыре месяца Буханевич все больше чувствовал себя не в своей тарелке. Началось все с появления однажды вечером в трактире странно одетого посетителя, который сразу привлек внимание Ивана Павловича. Из потайной комнаты он долго наблюдал, как не по моде, но аккуратно одетый визитер, трапезничает, почему-то ощущая неприятное кручение в животе. Но, волевым усилием задавив нехорошее предчувствие, все же разрешил поселить его в трактире.

Купился Буханевич на крупную сумму, запримеченную глазастым половым у незнакомца. А утром, решив лично перепроверить слова слуги, убедился в их безусловной правоте, и чуть было не решил участь постояльца в обычной манере — кистенем в висок, а труп в болото за заброшенным кладбищем.

Однако в последний миг что-то остановило Ивана Павловича. Привыкший доверять интуиции, на этот раз он не стал рисковать, а, пользуясь тем, что ко всему состоял платным осведомителем при полиции натравил на залетного толстосума околоточного надзирателя. Буханевич хорошо усвоил преподаваемые в юности уроки и никогда не отказывался ни от лишней страховки, ни от лишней копейки, а положение тайного агента к тому же давало ряд весомых преимуществ.

Иван Павлович по заданию покровителей как раз искал кандидата на роль маньяка, который месяц с бессмысленной жестокостью безнаказанно убивавшего местных жителей. Казалось, с теми сведениями, что подкинул Буханевич околоточному, пришелец был обречен. Но случилось непредвиденное, — за жертву, назвавшуюся частным сыщиком Степаном Дмитриевичем Исаковым вступился влиятельный сановник, тайный советник Прохоров.

Такой расклад окончательно выбил Буханевича из колеи. Он-то вполне искренне считал, что полностью контролирует ситуацию в имении вельможи. Особенно после того, как в свое время, выполняя очередное поручение монахов, Иван Павлович лично подготовил лазутчика, в конечном итоге не только вложившего в руки несмышленой дочери Прохорова стакан с отравленной водой, да еще так грамотно обставившего якобы случайное убийство, что всю вину за смерть матери взвалил на себя ее старший брат.

Приказ удавить благополучно сбежавшего лакея Буханевич отдавал тогда с немалым сожалением, больно тот толков был. А вот его убийцу лично пристрелил недрогнувшей рукой. Затем оба трупа прикопали в заброшенной могиле. Могильщиков же, пьянчужек-попрошаек, следом утопили в бездонной трясине ближайшие помощники Ивана Павловича. Таким образом, концы преступления навсегда потерялись в черной болотной воде.

Через год после трагедии, уже другой шпион Буханевича сумел отвратить совсем скисшего сына Прохорова от идеи принять постриг в ближайшем монастыре и открыл ему другой мир, полный греховных услад. И парень, не сумев устоять, пустился во все тяжкие, а Ивану Павловичу оставалось только подставлять нужных собутыльников да распутных девиц.

И вроде все шло как по маслу — Николай Прохоров благополучно проматывал отцовское состояние в притонах Буханевича. За его сестрой, которую Иван Павлович никогда всерьез не воспринимал, на всякий случай присматривали надежные люди. Карманная полиция не доставляла никакого беспокойства. Да и главное дело жизни — объединение преступного мира столицы под единое начало, активно продвигалось вперед, в чем Буханевичу ни много, ни мало, помогал сам заместитель директора сыскного Департамента Подосинский.

Когда-то свести знакомство со столь важным чином Буханевич даже не мечтал. Но здесь снова помогли бывшие учителя, с чьей легкой руки Иван Павлович установил с полковником весьма выгодные для обоих отношения, несмотря на то, что лично встречались они всего раз, в каком-то подвале, куда Буханевича, предварительно завязав глаза, отвели два городовых в форме.

За неполных два часа беседы, разбойник нашел в высокопоставленном полицейском полное душевное понимание. Они легко поделили сферы влияния, договорились о взаимопонимании и поддержке. Тогда же Подосинский и посоветовал Ивану Павловичу поступить на службу в полицию в качестве тайного осведомителя и подробно разъяснил преимущества этого шага.

Теперь же, казалось все так ладно скроенное и сшитое, откровенно трещало и ползло по швам. Сначала отчубучил номер законченный пропойца Колька Прохоров. Умудрился связаться с неизвестно откуда появившейся в дешевеньком борделе молоденькой проституткой, потом вовсе ее выкупил и зажил нормальной семейной жизнью, решительно отвадив подставленных Буханевичем приятелей-собутыльников.

Поначалу Иван Павлович сквозь пальцы смотрел на чудачества поднадзорного, а когда всерьез забеспокоился и собрался принять меры по возвращению заблудшей овцы на нужный путь, его взял, да и выпотрошил неуловимый маньяк.

Вот и пришлось Буханевичу обвинить так кстати подвернувшегося под руку Исакова в убийстве парня. Однако тот не только сумел вывернуться, так еще снюхался с непутевым околоточным, который таки сумел вырвать новоиспеченного приятеля из лап мастаков мокрых дел личной гвардии Подосинского. А не на шутку разошедшийся полицейский плюс ко всему отправил на тот свет знаменитого живодера Козыря и едва не заарканил старого знакомого Ивана Павловича — легендарного изувера Старосту.

Тогда Иван Павлович в глубине души позлорадствовал. Подумал, что он-то такого прокола в жизни бы не допустил и с легкостью согласился посодействовать Подосинскому убрать ставшего неуправляемым подчиненного.

Пришлось устраивать засаду, в которую, как и намечалось, словно муха на мед устремился Селиверстов. И, хотя опять вмешался вездесущий Исаков, успевший нафаршировать пулями двух из четырех стрелков, Буханевичу, наконец, донесли о смерти назойливого полицейского.

Но, как впоследствии оказалось, зловредный пришелец играючи обвел вокруг пальца старого волка, заставив раньше времени раскрыть карты. Настоящим шоком стало для Ивана Павловича внезапное воскресение околоточного, когда его выкормыш — Колька Палкин по прозвищу Крот, служивший в полицейской части под именем Никодима Колесникова, уже, чудилось, прочно занял начальственное кресло.

В последнюю неделю уходящего года Буханевич не раз всерьез подумывал податься в бега, особенно, когда раскрылась тайная деятельность Подосинского. Стоило полковнику на следствии лишь упомянуть о своих связях с неприметным владельцем постоялого двора и не сносить Ивану Павловичу головы.

Однако не так страшен черт, как его малюют. Палкин, не успев толком раскрыть рта, словил пулю при попытке побега. Не менее, а скорее более опасный для Ивана Павловича Подосинский тоже не был арестован, а так кстати для многих, в том числе и власть имущих, был отправлен к праотцам все тем же неуловимым маньяком. Не отважившись вываливать скелет из министерского шкафа, на самом верху приняли благоразумное решение объявить его героем и по высочайшему повелению посмертно наградить орденом.

Жизнь начала постепенно возвращаться в привычное русло и стоило Буханевичу осторожно перевести дух, как приспела еще одна славная новость. Изрядно потрепанный в пыточных подвалах потайной тюрьмы полковника, но, к несчастию выживший Исаков, неожиданно для всех вдрызг разругался со своим могучим покровителем Прохоровым, после чего сразу сгинул. Конечно, после всех доставленных неприятностей Иван Павлович с превеликим удовольствием плюнул бы на его труп, но уже одно то, что наглый выскочка перестал путаться под ногами, внушало Буханевичу определенный оптимизм.

…Нынешним утром, Иван Павлович, в кои веки пробудившийся в приятном расположении духа, решил после завтрака верхами прогуляться по бодрящему морозцу, за одну ночь сменившему гнилую оттепель. Тем более приспел день передачи выручки столичными домами терпимости, а эти деньги, по понятным причинам, Буханевич банкам не доверял и по возможности старался получать лично.

Встреча с курьером прошла без приключений. Увесистый сверток, на содержимое которого совсем недавно можно было купить ни одну сотню крестьянских душ, благополучно перекочевал в седельную сумку.

На обратном пути, мурлыча под нос привязчивый мотивчик, Иван Павлович глубоко ушел в свои мысли. Даже имея при себе столь ценный груз, он ощущал себя в полной безопасности. Ни один ханурик в здравом уме не рискнул бы встать на его пути. Поэтому, когда лошадь испуганно всхрапнув, вдруг взвилась на дыбы, всадник лишь чудом удержался в седле.

В глазах у Буханевича потемнело от гнева. Витая треххвостка на лакированной дубовой ручке, готовая одним ударом сорвать скальп с головы наглеца, посмевшего преградить дорогу, с хищным свистом рассекла воздух. Только вот рука, словно пойманная на лету исполинскими щипцами, внезапно закаменела и осталась торчать нелепо задранной в небо.

Крепко сжатые на рукоятке плети пальцы намертво свело судорогой. Иван Павлович, судорожно пытаясь утихомирить взбрыкивающего коня, с ужасом рассмотрел, кого попытаться ударить. Середину тропы прочно занимала до боли знакомая серая фигура.

Невозмутимо дождавшись, пока лошадь под Буханевичем слегка успокоится и перестанет нервно дробить копытами лед, монах беззвучно зашевелил губами. Но, как всегда, Иван Павлович слышал его так, словно собеседник громко шептал на самое ухо.

Окончательно он пришел в себя и смог опустить так не обретшую нормальную чувствительность руку лишь после того, как монах отшагнул в сторону и чудесным образом не оставляя следов на снежной целине, тенью растворился в непроходимо густом ольховнике, вплотную примыкающем к тропе.

Каждое слово незатейливого на этот раз послания врезалось в память Буханевича. И чем чаше он прокручивал его, тем сильнее намерзал в желудке ледяной ком. Никогда прежде не подводившая интуиция подсказывала — хозяева списали его со счетов за неудачи последних месяцев. Иным трудно было объяснить издевательскую суть нынешнего поручения, предписывающего послать Марии Прохоровой письмо с просьбой о встрече и в дальнейшем выполнять все ее распоряжения.

Страшнее наказания для Ивана Павловича придумать было сложно. Его, теневого властелина столицы империи, для которого в этой жизни осталось так мало невозможного, отдать в услужение едва достигшей совершеннолетия девице, пусть даже и весьма знатного происхождения? Подобное не могло привидится в самом кошмарном сне.

Буханевич, ощущая, как внутри, туманя разум, вскипает и, обжигая, разливается по жилам ядовитая черная желчь, принял роковое решение…

Раздраженно сбросив поводья подскочившему конюху, Иван Павлович, выпрыгивая из седла, оскользнулся снегу и подвернул ногу. Нерадивый дворик, будто специально карауля, прытко выскочил из-за угла, стоило хозяину яростно взреветь. Только раскровенив ему нос хлестким ударом, Буханевич чуть-чуть осадил кипевшую внутри злобу.

Обтерев запачканный красным кулак прямо о полу полушубка и, толком не отряхнув коричневый от конского навоза снег с подбитых кожей бурок, Иван Николаевич изо всей силы грохнул дверью черного хода. Прихрамывая, поднялся по черной лестнице в свой кабинет на втором этаже, где первым делом, не раздеваясь, проливая на зеленое сукно стола, налил полный стакан водки. Дергая кадыком, жадно, словно воду, проглотил жгучую жидкость и, задохнувшись, обессилено рухнул на диван.

Алкоголь моментально замутил рассудок и Буханевич ненадолго забылся. Очнулся он от боя часов на каминной полке с тошнотворной головной болью. Под ноги с обтаявшей обуви натекла мутная, дурно пахнущая лужа.

Размазав по подбородку набежавшую из приоткрытого рта липкую слюну, Иван Павлович дотянулся до шнурка и вызвал прислугу. Шустрый юнец виртуозно подхватил сброшенный полушубок, затем стянул влажные бурки, помог надеть короткие сапоги из мягкой юфти.

Буханевич заглянул в отгороженный ширмой угол, ополоснул лицо прохладной водой из умывальника, вытерся тут же поданным полотенцем. Долго причесывался перед зеркалом большим деревянным гребнем, тщательно укладывая пробор. И все это время он старался убедить себя в правильности принятого решения.

Отпустив прислугу, Иван Павлович, надеясь хоть немного отвлечься от мыслей о предстоящей завтра встрече, спустился в общий зал трактира. Облокотившись на стойку, он сразу заприметил околоточного в компании с только что прикатившим из столицы, никогда не снимающим нелепых темных очков, борзописцем. Буханевич, без видимых причин всегда патологически ненавидел слишком любопытную пишущую братию, подсознательно ощущая исходящую от них опасность разоблачения. Этот же был особенно противен, вызывая отвращение с первого взгляда на неряшливо рассыпанные по плечам длинные сальные волосы, неестественно вывернутые ноздри и безобразно выпирающий живот.

Мнительному Буханевичу сразу не понравилось, что журналюга поселился на съемной квартире, а не на постоялом дворе. Но, в конечном итоге, он списал это на банальную жадность. А еще приезжий, невнятно изъяснявшийся хриплым шепотом якобы из-за постоянной простуды, неуловимо кого-то напоминал. Однако сколько Иван Павлович мучительно не напрягал память, так не смог сообразить кого и, в конце концов, бросил это бессмысленное занятие.

Понаблюдав за напряженной беседой Селиверстова с его новым знакомым, Буханевич, после недолгих колебаний, с немалым усилием нацепив на лицо приветливую улыбку, направился к их столу. В последнее время независимое поведение околоточного весьма волновало Ивана Павловича, и упускать лишнюю возможность подслушать его переговоры он не хотел. Да и его собеседника не мешало рассмотреть более подробно.

Спутник полицейского, несмотря на внешне непроницаемые стекла очков, первым заметил хозяина трактира и сразу прервал разговор, с недовольной миной откинувшись на спинку стула. Сидевший спиной к стойке Селиверстов, обернувшись, наоборот просиял, широким жестом приглашая Ивана Павловича присоединиться к компании.

Буханевич, в ответ на приветствие удостоившийся едва заметного кивка со стороны столичного хлюста, подсел к столу, с неприятным удивлением отмечая отсутствие на нем спиртного. Однако, несмотря на показное радушие околоточного, беседа не пошла. Более того, продолжая приветливо улыбаться, полицейский, вроде ненамеренно проговорился о том, что дело Подосинского вовсе не закрыто, как было объявлено во всеуслышание, а он в свою очередь уже почти доказал связь между покойным полковником и оборотнем Палкиным, при этом почему-то хитро подмигнув трактирщику.

Согласно кивая в ответ, внутренне похолодевший Иван Павлович, не сходя с места, вынес Селиверстову приговор, и ему неожиданно стало гораздо легче. Еще немного поболтав ни о чем, Буханевич, сразу потерявший интерес к потенциальному покойнику, сослался на неотложные дела и откланялся. Но пока он, заметно припадая на поврежденную ногу, хромал по проходу между столами, то отчетливо ощущал буравящий спину тяжелый взгляд.

Вернувшись в кабинет, Иван Павлович приказал нести обед и с сомнением глянул на початый штоф. Качнул головой, и было убрал его в буфет от греха. Затем, чувствуя, как внутри вновь начинает нарастать напряжение и, решив, что утро вечера мудренее, плюнул на возможные последствия, вернул посудину на стол.

Перед трапезой, несмотря на острое нежелание портить аппетит, Буханевич заставил себя на четвертушке дешевой желтой бумаги небрежно нацарапать послание Марии Прохоровой. Лично запечатал конверт, вызвал курьера и отправил того в имение с твердым наказом без ответа не возвращаться.

К восьми вечера, когда обед Ивана Павловича плавно перетек в ужин, а сам он уже пребывал изрядно навеселе, наконец, вернулся посыльный. Приняв ответную записку, с трудом разбирая плывущие в глазах буквы, Буханевич удовлетворенно икнул, жестом отпуская гонца, а принесенную им бумагу смял и выкинул в жарко пылающий камин. Его предложение о вечерней встрече на заброшенном кладбище было принято.

…Несмотря на немалые возлияния накануне, Иван Павлович поднялся с первыми петухами. Отпиваясь огуречным рассолом вместо традиционного чая, Буханевич развил бурную деятельность и уже к полудню подготовил ловушку для невесть кем возомнившей себя барышни. Ивана Павловича ничуть не смущало, что он собирался убить совсем юную девушку. Более того, не исключал и возможности пыток, если она по доброй воле откажется открыть истинные планы хозяев.

Следом за девчонкой, Буханевич намеревался, не откладывая в долгий ящик разобраться с околоточным. Но на этот раз гораздо тише и хитрее, безо всякой идиотской пальбы. Чем городить огород с бестолковыми засадами, а затем, как водится, возиться с зачисткой исполнителей, его было гораздо проще отравить, сымитировав естественную смерть. Благо под рукой имелся для этого классный специалист.

Зажатый в угол Буханевич, в конце концов, сумел переломить многолетний патологический страх и перешагнул черту, за которой манила вожделенная свобода от гнетущей опеки серых монахов. Теперь, и прежде-то никогда не испытывающий особого пиетета к чужой жизни, сорвавшийся с цепи Иван Николаевич, готов был растоптать любого вставшего на пути, не взирая на личности. В хлопотах время пролетело незаметно, и не успел Буханевич моргнуть глазом, как за окнами начало смеркаться. Подкрепившись в дорогу чаем с пирогами, он велел закладывать крытые сани.

Укутав ноги меховой полостью, Иван Павлович извлек луковицу золотых часов, украшенных бриллиантовой монограммой и музыкально звякнул крышкой. Судя по положению стрелок, его люди давно должны быть на кладбище, готовые в любую секунду захлопнуть клетку. В глубине души Буханевич очень надеялся, что к его прибытию на место вся подготовительная работа уже будет сделана и у морально сломленной жертвы останется только получить ответы на животрепещущие вопросы.

Заброшенный погост, выбранный Иваном Павловичем для рандеву, пользовался в окрестностях дурной славой, к чему он лично приложил руку, упорно распуская слухи о творящейся там чертовщине. На самом деле, провалившиеся могилы с поваленными крестами как нельзя лучше подходили для сокрытия тел безвестно пропадавших на тракте купцов, а осыпающиеся склепы для устройства в них тайников, где до поры хранилось награбленное добро. Там же Буханевич мыслил оставить и полезшую не в свое дело девчонку, а также ее возможных спутников, распорядившись заранее выдолбить ямы в промерзшей земле.

Когда же показались скособоченные, вечно распахнутые ворота, празднично опушенные переливающимся в ярком свете полной луны инеем, Иван Павлович неожиданно вздрогнул от болезненного укола сердце, которое на миг замерло, а затем затрепыхалось пойманной в кулак птицей. Вдоль позвоночника, заставляя невольно ежиться, пробежал холодок. Его никогда не подводившая интуиция недвусмысленно предупреждала о нешуточной угрозе.

Буханевич тронул возницу за плечо, заставляя остановиться. Медленно вытянул из кармана длинноствольный револьвер и, замерев, превратился в слух. Однако, так и не обнаружив ничего подозрительно, велел потихоньку трогать.

Попетляв по засыпанным глубоким снегом аллейкам, санки встали на круглой площадке перед разрушенной часовней. Приподнявшийся со скамьи Иван Павлович с изумлением увидел совсем не то, что ожидал. Вместо десятка отпетых головорезов, охраняющих связанных пленников, мирно беседовали двое верховых. Отдельных слов было не разобрать, да Буханевич и не старался, обмирая от внезапного понимания, что его самого заманили в ловушку.

Один из всадников, обрывая разговор на полуслове, вдруг завертелся в седле, словно принюхиваясь, затем привстал, упираясь в стремена. Разбивая сонную тишину и заставляя в панике громко хлопать крыльями ночевавших в развалинах галок, он во все горло весело закричал чистым молодым голосом:

— Да сколько же можно тебя ждать, старик?! Я уже совсем заскучала! Раз уж твои клевреты оказались такими слабаками, больно хочется испытать, на что же способен ты?!

Не имея сил разжать в миг онемевших губ, Иван Павлович, с неимоверным трудом одолевая сопротивление загустевшего, как патока воздуха, попытался поднять трясущийся револьвер на уровень глаз. Но в ответ знакомо полыхнули два багровых угля, и окружающее пространство скрутила судорога. Прежде чем обрушиться во тьму он еще успел напоследок, глухо, будто сквозь толщу воды, услышать насмешливое:

— А ты уверял, что из него получился достойный боец…