Прочитайте онлайн Ашборнский пастор | IV. ПИСЬМА ПАСТОРА БЕМРОДА

Читать книгу Ашборнский пастор
3612+2551
  • Автор:
  • Перевёл: Ю. Денисов
  • Язык: ru

IV. ПИСЬМА ПАСТОРА БЕМРОДА

Нет ни малейшей необходимости описывать читателям деревню Ашборн (они с ней знакомы) и пасторский дом (они его посещали).

Деревня, правда, увеличилась на два десятка домов, но пасторский дом сохранил свой былой облик; только фрески пастора Бемрода — эти изысканные алтари Гименею, эти нежные голубки, целующиеся на колчане и скрещенным с ним луком — исчезли под бумажными обоями жемчужно-серого цвета с темно-серыми разводами.

Обеденная зала осталась такой же, кабинет — таким же, и его окна по-прежнему выходят в тот же садик, где распевают конечно не те же самые соловьи, но потомки той птицы, которая во времена доброй г-жи Снарт пела там так мелодично, что г-н Бемрод принял ее за душу последней из умерших дочерей своей хозяйки.

Однако, что вполне понятно, когда я вошел в пасторский дом, о преданиях которого я совершенно ничего не знал, все это не могло меня взволновать.

Но что я отметил, так это атмосферу опрятности и довольства, которой веет уже на пороге дома, где живут молодые хозяева: это чувствовалось и в радости собаки, встретившей отца, мать и детей громким лаем и вилянием хвоста, и в доброжелательной улыбке, игравшей на губах молоденькой служанки — горничной и кухарки одновременно.

Сразу же по возвращении домой вся семья занялась домашним хозяйством: жена пошла на кухню, служанка побежала на птичий двор, дети завладели садом, а муж отправился за письмами, предварительно устроив меня в милой небольшой комнате на втором этаже, окно которой выходило на дорогу.

Минут через десять он вернулся с полусотней писем в одной руке и рукописью — в другой.

— Держите, — сказал он, протянув мне все эти бумаги, — вот ваш готовый роман.

— Благодарю вас, мой хозяин… Знаете, поговаривают, что так они и приходят ко мне. Но я опасаюсь…

— Чего?

— Что перевод потребует от меня больше усилий, нежели само сочинение романа, и что, дойдя до третьего письма, я покину пастора Бемрода и возвращусь к капитану Полю, к д'Арманталю или какому-нибудь д'Артаньяну.

— Я предусмотрел это, — с улыбкой отозвался мой хозяин.

Я взглянул на него:

— Вы предусмотрительны?

— Да, я всегда думал о том, что вы или кто-нибудь из ваших собратьев по перу — Бальзак, Сю или Жорж Санд — приедет в Ньюстедское аббатство, я узнаю о его появлении и предложу ему подарок, который сейчас предлагаю вам.

— И, будьте откровенны, кому из четырех вы предпочли бы сделать этот подарок?

— Жорж Санд. Эта вещь в жанре ее восхитительных пасторалей.

— Да, но что касается меня, то, не правда ли, легко будет догадаться, что это снова какой-то случай дал в мои руки эту рукопись?

— Это тем более вероятно, что роман в письмах вовсе не в вашей манере.

— Что ж делать? Я постараюсь опередить критику; я расскажу о нашей встрече во всех подробностях, точно так же как рассказал о найденной мною в Библиотеке знаменитой рукописи графа де Ла Фера, откуда были позаимствованы «Мушкетеры»; я расскажу… я расскажу всю правду; и тем хуже для тех, кто мне не поверит!

— Однако в свое оправдание вы сможете сказать, что перевели письма с оригинала. За вами останется совсем небольшая заслуга — сделанный перевод.

— Перевод — это как раз то, что мне трудно дается.

— Перевод уже сделан.

— Неужели сделан? -Да.

— Кем же?

— Мною.

— Вами?!

— Взгляните на эту рукопись! Я взял у него рукопись.

— Так здесь перевод этой толстой пачки писем?

— В свободные минуты я развлекался, переводя их.

— Поистине вы необычайно полезный человек!

— Но вы же понимаете, что, возможно, перевод не очень-то литературный, но зато буквальный.

— Однако, поскольку труд полностью завершен, дорогой мой хозяин, следовало бы, как мне кажется, сделать одно совсем простое дело.

— И какое же?

— Опубликовать эти письма под вашим именем. Пастор усмехнулся:

— Я отнюдь не страдаю таким честолюбием, какое постоянно одолевало этого бедного господина Бемрода.

— В чем же состояло его честолюбие?

— В стремлении напечататься.

— У него было такого рода честолюбие?

— Вы убедитесь в этом, прочитав его письма.

— Возможно! Что касается меня, отвечу вам одной фразой: если во всей этой объемистой истории есть какой-то интерес, а подобный интерес должен существовать, раз такой человек, как вы, взял на себя труд ее перевести, то честолюбие славного пастора будет удовлетворено.

— Какая радость для него!

— Как это радость?! Разве он не умер?

— Да, конечно, сорок или пятьдесят лет тому назад.

— Черт возьми!

— Ну, а теперь я вас покидаю… Слева от вас — подлинники писем, справа перевод, а в том углу — подзорная труба.

— Подзорная труба! А зачем она?

— Кто знает, может быть, вам понадобится оглядеть окрестности.

— Дорогой мой хозяин, вы загадочны, как Удольфский замок!

— За дело! А через два часа я вернусь к вам сообщить, что обед подан.

— Что же, идите! Мой хозяин вышел.

Нужно быть справедливым даже по отношению к самому себе; так что воздам себе справедливость, сказав, что я начал с попытки читать оригиналы писем, однако должен добавить, что, дойдя до середины первого из них, я оставил этот труд и стал попросту читать перевод.

Через два часа, минута в минуту, хозяин вернулся.

Его шагов я не услышал, так как стоял у окна с подзорной трубой в руке.

Он дотронулся до моего плеча, и я обернулся.

— Что, — спросил он меня, — вы уже не читаете?

— Нет, я ищу дом господина Смита.

— И как, нашли?

— Думаю, да… Только я напрасно смотрю в это очаровательное окошко, которое освещает девичью комнату пасторской дочери: нет там ни щегла в клетке, ни прекрасной девушки в соломенной шляпе, наполовину скрывающей в тени ее чарующее личико и пряди золотистых волос. Просторные кровати, сохнущее белье, раскачивающаяся рубашка с натянутыми рукавами и раздутая ветром, — вот и все.

— Ах, дорогой мой гость, мне кажется, что вы слишком многого хотите! Прекрасная Дженни разделила общую участь: она присоединилась к добрым господину и госпоже Смит на сельском кладбище, которое она так трогательно живописала своему мужу.

— Черт возьми, я ведь как раз хотел спросить у вас вот что: почему, коль скоро вы расположены к переводу, вы не перевели поэзию Грея наряду с прозой господина Бемрода.

— Потому что поэзия это дело поэзии.

— Простите, дорогой мой хозяин, я понимаю вас то ли слишком хорошо, то ли не вполне.

— Я хочу сказать: чтобы переводить поэта, нужно самому быть поэтом.

— Спорю, что вы поэт!

— Другими словами, сочиняю стихи.

— Полноте!

— Да кто же не сочиняет стихов?!

— И спорю, что вы перевели «Сельское кладбище» Грея, как и все остальное?

— Гм!

— Итак, я жду «Сельское кладбище», мой дорогой хозяин.

— Вам известно лучше, чем кому бы то ни было, что некоторые произведения должно читать в определенном месте и в определенное время.

— Согласен с вами.

— Так вот, сегодня вечером, когда стемнеет, вы пойдете на прогулку по кладбищу и там, при умирающем свете дня, перед этими бедными могилами, поэтом которых стал Грей, вы прочтете мой перевод.

— О, да вы настоящий театральный постановщик!

— А теперь вдвиньте тубусы вашей подзорной трубы и пойдемте обедать!

— Охотно, поскольку я умираю от голода.

— Не говорите об этом так громко, вы можете напугать хозяйку дома… Кстати, на каком месте вы остановились?

— На моменте отъезда супругов.

— В тюрьму?

— Нет, в уэстонский приход в Уэльсе.

— Как вы находите прочитанное?

— Превосходно, черт побери: ведь был уговор, что я поставлю под этим свою подпись!

— Но предположим, что вы этого не сделаете.

— Прежде всего я сказал бы, что когда-то прочел роман Августа Лафонтена, который начинается точно так же.

— Август Лафонтен приезжал в Англию в конце прошлого века; кто вам сказал, что он не был знаком с добрым господином Бемродом?.. Какие еще у вас критические замечания?

— Так вот! Мне кажется, это нескончаемое повествование о его жизни звучит в устах господина Бемрода несколько монотонно.

— Я же, наоборот, подумал бы о том, что есть кое-что новое в этом исследовании самого себя, предпринятое совестливым человеком, который уступает своим слабостям, но при этом сознает их, который последовательно анализирует все свои чувства, пока не докапывается до гранитного слоя; и это ново особенно для вас, писателя, пренебрегающего психологическим анализом…

— Согласен!

— … для вас, подменяющего подлинное течение жизни игрой случая и воображения…

— Браво!

— … для вас, обладающего в большей мере живостью, вдохновением и многословием, нежели философичностью.

— Благодарю вас, мой хозяин!

— Разве вы не согласны с тем, что мои слова — сущая правда?

— Истинная правда… Но вы ведь знаете пословицу: «Не всякую истину стоит говорить».

— Полноте!.. Начинающему писателю — да… но вам!..

— По отношению ко мне эта пословица верна ничуть не меньше… Возьмем к примеру…

— Что?

— Что, если бы доктор Петрус…

— Ну-ну, если бы доктор Петрус…

— … время от времени отвечал господину Бемроду…

— Боюсь, мы застряли бы в условном наклонении!

— Почему же так?

— В этом не было бы и тени правдоподобия.

— А что же такого неправдоподобного в том, чтобы отвечать на письма человека, который вам пишет?

— Дорогой мой господин Дюма, вы плохо изучили характер доктора Петруса.

— Вот как!

— Вы еще не писали об ученом, занятом решением таких важных проблем, над которыми работал он, ведь иначе…

— Что — иначе?

— Вы бы догадались, почему он не отвечал.

— Так почему же он не отвечал?

— Дорогой господин Дюма, сообщаю вам следующее: дело в том, что в тысяча восемьсот двадцать четвертом году, когда почтенный доктор Петрус Барлоу умер в Кембридже в возрасте ста лет без одной недели, на его письменном столе, где только он собственноручно наводил порядок в течение последних шестидесяти лет, нашли огромную пачку писем с такой надписью: «Прочесть, когда у меня будет время».

Пачку вскрыли: она содержала полсотни запечатанных писем.

— И что же?

— А то, что это оказались письма пастора Бемрода.

— Как, те письма, в которых достойный человек взял на себя столь нелегкий труд живописать себя самого в самых тонких уловках своей гордыни, в самых потаенных уголках своего сердца?!..

— Доктор Петрус Барлоу рассортировал их самым тщательным образом, на каждом письме проставил его дату с тем, чтобы прочесть их, когда появится время.

— И умер он в возрасте ста лет без одной недели?

— Так и не найдя времени их прочесть, дорогой господин Дюма… Такова истина. Вот вы в вашем романе могли бы заставить его прочесть письма друга; вы ни за что не захотели бы, чтобы труды человека, изучавшего себя, пропали бы для того, по просьбе которого эти труды и были предприняты, и вы оказались бы далеки от истины!

— Таким образом, радости, огорчения, триумфы, разочарования, мечтания этого бедного господина Бемрода?..

— Я единственный на свете, кому они стали известны! Из Кембриджа пачку писем отослали обратно в Ашборн; она попала в руки моему отцу, который занимался ими не больше, чем доктор Петрус; наконец, из рук моего отца письма перешли в мои руки… А я — это уже другое дело: я развязал пачку, прочел письма, перевел их и порадовался Господнему провидению, которое, не позволив доброму господину Бемроду сочинить ни одного из задуманных им трудов, вынудило его, хотя он об этом и не думал, написать то, что стоит куда большего, чем любое из сочинений, о которых он мечтал, и это потому, что, творя это произведение, он и не подозревал, будто создает его.

— Дорогой мой хозяин, — сказал я, — это-то и оказалось для меня решающим; я безусловно считаю историю достойного пастора весьма интересной; я принимаю на себя ответственность за нее, беру ее и ставлю под ней свое имя… Пойдемте обедать!

Мы спустились в столовую.

Дети уже сидели за маленьким столиком; три прибора ждали нас на большом столе.

Заняв свои места, мы воздали должное обеду, приготовленному г-жой Ренье.

Во время еды меня занимала лишь одна мысль: намерение, как только будет покончено с десертом, пойти в Уэрксуэрт, обойти дом г-на Смита, если не будет возможности осмотреть его изнутри, и через луга возвратиться в Ашборн.

Если не считать некоторой невежливости, мне легко было доставить себе такое удовольствие: спросить после обеда, могу ли я располагать собой и без промедления отправиться в Уэрксуэрт.

Но я пообещал себе, что пойду туда один.

Я ни за что не хотел бы проделать этот путь ни с кем на свете, даже с одним из преемников г-на Бемрода.

Он, конечно же, видел, что мысли мои чем-то заняты, и спросил о причине моей озабоченности.

— Ей-Богу! — воскликнул я. — Ваш чертов «Ашборнский пастор» не выходит у меня из головы, и я умираю от желания совершить путешествие в Уэрксуэрт!

Мой хозяин посмотрел на меня с улыбкой.

— Вы безусловно нуждаетесь в том, чтобы я вас туда сопровождал? — спросил он.

— Нет, напротив, и я даже признаюсь вам, что предпочитаю пойти туда один.

— Ну и чудесно!

— Вот как!

— Да, я по лености не закончил перевод рукописи дамы в сером и за время вашего отсутствия доведу его до конца.

— Кто это — дама в сером?

— А! Это главная интрига второй половины текста, которую вы прочтете сегодня вечером! Постарайтесь читать ее в полночь, и за этот ход вы назовете меня театральным постановщиком!

— Согласен! Согласен! Вижу, вы знаете свое дело и если бы вы, по примеру вашего предшественника, пожелали написать мне полсотни писем, это стало бы для меня вторым «Ашборнским пастором».

— Да, для того чтобы вы отложили их, как это сделал доктор Петрус: «Прочесть, когда у меня будет время!»

— О, будьте спокойны, я не сыграю с вами такой шутки — прожить сто лет без одной недели!

— Гм! Так вы настроились умереть от скоротечной чахотки!

— Итак, поскольку мы обо всем договорились, дайте мне ваш перевод Грея.

— Дам, но лишь при одном условии: вы прочтете его только на кладбище и только когда стемнеет.

— Согласен.

Я взял перевод, положил его в карман, встал, поцеловал руку г-же Ренье, обнял детей и вышел.