Прочитайте онлайн Ашборнский пастор | XXIII. ЧТО МОЖЕТ ВЫСТРАДАТЬ ЖЕНЩИНА (Рукопись женщины-самоубийцы. — Продолжение)

Читать книгу Ашборнский пастор
3612+2561
  • Автор:
  • Перевёл: Ю. Денисов
  • Язык: ru

XXIII. ЧТО МОЖЕТ ВЫСТРАДАТЬ ЖЕНЩИНА (Рукопись женщины-самоубийцы. — Продолжение)

Чувство, которое испытала Элизабет, снова оказавшись в своей комнате, было столь радостным, что оно на какое-то мгновение вернуло ей силы.

Она без моей помощи прошла от двери к окну, уселась в свое большое кресло и, дыша более свободно, воскликнула:

— О, как я счастлива!

— Однако, дитя мое, — спросила я, — если ты испытывала столь большое желание вернуться сюда, почему ты не сказала мне об этом?

— Вы, матушка, еще надеялись, что пребывание в хлеву вернет мне здоровье, и, хотя мне было прекрасно известно, что вылечить меня невозможно, я ни за что не хотела отнимать у вас эту надежду…

— Но ведь позднее ты меня жестоко образумила!

— Это мой отец чуть слышно сказал мне: «Предупреди твою бедную мать; у нее недостанет сил перенести твою смерть, если ей не сообщить заранее, в какой день и час она настанет».

Я встряхнула головой, стремясь избавиться от уверенности в истинности ее слов, которую внушил мне ее убедительный голос, и повторила то, что слышала от врача:

— Это лихорадка… это всего лишь бред… не будем верить ни одному ее слову.

Сначала я это прошептала, затем произнесла вполголоса, а затем сказала совсем громко.

Дело в том, что я сама себе не верила, и мне казалось: чем громче я буду говорить, тем больше я себе поверю.

Но, словно догадавшись обо всем, что происходило у меня в душе, Элизабет сказала голосом одновременно мягким и серьезным:

— Матушка, не пытайся бороться с верой; ведь не верить тому, что говорят мертвые, значит поступать неблагочестиво!

Глаза мои наполнились слезами, и я воскликнула:

— Но, сама подумай, как я могу поверить, что ты, мое дитя, ты, находящаяся здесь со мной, ты, живая, ты, любящая меня, ты меня покинешь, ты умрешь, ты не будешь больше меня любить?

— Матушка, — ответила мне Бетси, — умереть еще не значит расстаться, умереть еще не значит перестать любить; это значит исчезнуть из поля зрения, но всегда оставаться в сердце… Ты же видишь, что мой отец, хотя он мертв, не покинул меня и все еще меня любит.

— О, видеть, как ты, моя девочка, умираешь, просто невозможно!.. Боже мой, Боже мой, лучше бы мне самой умереть!

— Хорошая моя матушка, ты думаешь, это трудно, лишь потому, что не знаешь, как это произойдет. Сейчас я тебе расскажу, как… Днем будет сильная гроза, но к вечеру погода прояснится, восточный ветер прогонит дымку, которая с приходом осени укрывает землю. Будет стоять прекрасная ночь, освещаемая сначала звездами, а затем луной, которая к десяти часам вечера поднимется там, за горой; лунный луч пройдет сквозь стекла окна и поприветствует меня в моей постели. Тогда, несмотря на слабость, я встану, чтобы поглядеть на это чудное небо и, поскольку погода будет спокойной и мягкой, попрошу тебя открыть окно… Как только оно откроется, запоет птица, скрытая в ветвях розового куста; и тогда я пойму то, о чем она будет петь, так как уже начну проникать в великую тайну природы, разгадка которой лежит в глубине могилы… В полночь пение птицы прекратится и начнут звонить часы; с последним их ударом я откинусь на подушку, вздохну… и все будет кончено…

Хотя на этот раз я была вполне уверена, что только лихорадка превратила больную в пророчицу, я упала на колени, уткнулась головой в грудь моей девочки и закрыла ладонями мои уши, чтобы не слышать такое; но, хотя Бетси говорила так слабо, что у ее губ не шелохнулась бы и былинка, каждое ее слово, внятное и вибрирующее, проникало до самой моей души; можно сказать, органом слуха стало у меня сердце.

— Хватит, хватит об этом, дитя мое, — прошептала я, — ты меня просто убиваешь!

Бетси замолкла, но слова ее были не из тех, которые можно забыть. Впрочем, у меня не оставалось времени на размышления об их истинности: было 3 сентября, а ужасное событие, о котором говорила моя дочь, должно было произойти в ночь с 17-го на 18-е.

Дни потекли, но та вспышка сил, которые обрела больная, вернувшись в свою комнату, больше не повторялась.

Бетси уже почти ничего не ела и с трудом пила; но, будучи не в силах даже вообразить, что жизнь ее покидает, или, вернее, считая, что душа покинет тело быстрее, если тело лишено питания, я старалась изобрести блюда или напитки, способные возбудить у больной аппетит, и она, всегда покорная, касалась пищи губами, благодарила меня слабым пожатием руки и отворачивалась от тарелки со словами:

— Матушка, достаточно!..

В результате этих бесплодных попыток покормить ее остатки наших денег все больше скудели, но к 12 сентября у меня еще оставалось шесть шиллингов. Шести шиллингов с избытком хватало для того, чтобы дожить до 17 сентября, и, наблюдая, как слабеет Бетси и обесцвечивается капля крови, этот своеобразный таинственный знак, я начинала думать, что в соответствии с предсказанием несчастного ребенка все вполне может быть кончено в ночь с 17-го на 18-е.

Но что больше всего усиливало мои страдания, когда у постели засыпающей дочери я могла плакать и никто не видел моих слез, так это веселые крики, радостные вопли пасторских детей, словно нарочно раздававшиеся как раз в те часы, когда мой ребенок спал.

Однажды, когда я сидела возле Бетси, они подняли такой шум, что при виде муки, отразившейся на ее лице, я решила спуститься и, как ни неприятно было мне говорить с их родителями, обратиться к ним с просьбой хоть на несколько дней унять своих крикунов.

У двери я увидела какого-то нищего, который словно ждал моего появления.

Он протянул ко мне ладонь.

Я дала ему монетку со словами:

— Помолитесь за моего умирающего ребенка!

— Мне известно, что в двух льё отсюда, в долине Нар-берт, есть пастух, обладающий чудодейственными тайнами, — отозвался нищий.

— Тайнами, благодаря которым юные девушки могут избежать смерти? — вскричала я.

— По крайней мере, я сам видел, как многие из них выздоровели.

Обеими руками я схватила этого человека.

— Друг мой, где этот пастух? Где он? — спросила я.

— Дайте мне шиллинг, и я отправлюсь за ним, — ответил нищий.

У меня оставалось только шесть шиллингов, но это уже не имело никакого значения. Как было сказано, дочь моя уже не ела и не пила, так что я чувствовала себя такой богатой, как если бы имела двадцать тысяч фунтов стерлингов!

Я дала шиллинг нищему.

— Когда же этот пастух будет здесь? — спросила я его.

— Через два часа, — ответил он.

— Идите же, друг мой, я буду вас ждать. И я поднялась к Бетси.

Я забыла, ради чего спускалась; впрочем, заметив меня, оба мальчика перебежали на противоположную сторону площади с криками:

— Дама в сером! Дама в сером!

Когда я вошла, у Бетси глаза были открыты; она словно искала меня взглядом.

— Матушка, зачем ты выходила? — спросила она. — Ты же знаешь, что мне ничего не нужно.

— Это так, дитя мое, но мне нужна надежда, и я надеюсь. Больная грустно улыбнулась.

— Знаешь, дитя мое, — сказала я, — у двери мне встретился нищий, и я дала ему милостыню.

— Ты хорошо сделала, матушка; Библия гласит: «Подающий бедным ссужает Всевышнего».

— Этот нищий пошел за пастухом, у которого есть секреты излечения болезней, и сегодня вечером они оба будут здесь.

Бетси покачала головой.

— Значит, ты не веришь в знание? — спросила я.

— Матушка, разве ты не слышала, что сказал врач?

— Значит, ты не веришь в чудо?! Ведь ты же веришь, что Господь вернул Иаиру его дочь, веришь, что он вернул Марфе ее брата. Так вот подумай, плакали ли они, молились ли они больше, чем я!

— Нет, матушка, я знаю, что ты любишь меня так, как ни одна мать не любила свою дочь, но время чудес миновало; Христос вознесся на Небо и является нам только в виде священных символов — вина и хлеба; его приход в мир людей принес свои плоды; дух и душа половины людей, населяющих землю, живут этими плодами. Будем же боготворить Христа, матушка, но не будем больше просить его о том, чего он дать нам не может.

И затем, скрестив на груди руки, она начала молиться вполголоса:

— Иисусово сердце, в коем мы обретаем покой наших Душ; Иисусово сердце, наша сила и наше прибежище в день скорби; Иисусово сердце, полное сострадания к тем, кто к тебе взывает; Иисусово сердце, в час моей смерти смилуйся надо мной и особенно над моей матушкой!

И после этой молитвы, для которой она, по-видимому, собрала последние свои силы, Бетси впала в глубокое забытье.

Она все еще спала, когда в дверь тихонько постучали.

Я открыла дверь.

Передо мной стояли нищий и пастух из Нарберта.

Я настежь распахнула перед ними дверь, как будто это явились король и его посол.

Пастух был человек лет пятидесяти, с уже седеющими волосами, в одежде горца.

Физиономия его выражала странную смесь хитрости и алчности.

Заметив это, я сохранила надежду, но потеряла доверие.

Он подошел к кровати, где лежала Элизабет.

Мне хотелось рассказать ему о ее болезни, объяснить, что испытывала больная, поведать об этих снах, этих галлюцинациях, этом ясновидении.

Гость остановил меня.

— Мне не надо рассказывать, я и так все знаю, — заявил он. — Только вы послали за мной слишком поздно.

— Слишком поздно? — переспросила я, охваченная тревогой.

— Никогда не бывает слишком поздно, пока хоть остаток жизни теплится в нас; иногда я из последней искорки разжигал целый костер.

— Так вы на что-то надеетесь?

— Я сделаю все, что смогу… Но…

— Что — но?

— Но у меня нет нужных трав, и мне придется их раздобыть… Деньги у вас есть?

— Увы, оглянитесь и вы увидите, как я бедна!

— Однако вы дали шиллинг человеку, который пришел за мной.

— Я дала ему то, что он попросил. У меня осталось четыре шиллинга? Хотите их?

— Мне нужно десять.

У меня потемнело в глазах.

— Очень жаль, — сказал нищий, — но, если он просит десять шиллингов, значит, ему нужно десять шиллингов.

— Друг мой, — промолвила я, протягивая пастуху все, что оставалось от гинеи, — вот четыре шиллинга, и, если вы их возьмете, клянусь вам, у меня останется только эта маленькая монета, с которой, как я хочу, меня похоронят.

При виде денег в глазах пастуха блеснул алчный огонь. Он протянул руку, словно желая взять деньги.

Но, сделав над собой усилие, он возразил:

— Нет, с четырьмя шиллингами я ничего не смогу сделать.

— О, — поддакнул нищий, изобразив на лице сострадание, — какой это грех — из-за отсутствия нескольких шиллингов видеть, как умирает столь чудное дитя!

— Увы, — вырвалось у меня, — если бы я могла расплатиться кровью из моих вен, — Бог мой, ты тому свидетель, — я тотчас вскрыла бы их!

— Неужели в деревне или в окрестностях у вас не найдутся друзья, готовые дать вам взаймы шесть шиллингов? — спросил нищий.

Посмотрев на этого человека, я подумала: на какие же средства живет он сам? На подаяние? Однако он рослый и сильный. Вместо того чтобы подавать ему милостыню, следовало бы сказать: «Ступайте-ка трудиться, друг мой».

Если его не поставили на место, значит, для него нашлось еще на земле несколько добрых и жалостливых сердец.

И тут в душе у меня промелькнула надежда.

— Хорошо, друг мой, — сказала я пастуху, — приходите через два часа; я постараюсь найти шесть шиллингов.

— Мне нужна прядь волос вашей дочери и лоскут белья, которое она на себе носила.

Длинные волосы Бетси разметались по подушке; я взяла ножницы, но, приблизившись к столь дорогой мне головке, заколебалась.

— Надеюсь, это не для того, чтобы совершить какое-нибудь нечестие или какое-нибудь кощунство?

— Это для того, чтобы сделать попытку ее спасти. Вы что, отказываете мне в просьбе?

— О, — прошептала я самой себе, — будь это нечестие или кощунство, кара за них падет на совершившего такие деяния, но не на этого безвинного ребенка, жизнь которого я вымаливаю у Господа.

Волосы Бетси скрипнули под ножницами, и я передала пастуху отрезанную прядь, завернув ее в квадратный лоскут ткани, вырезанный из платка, который прошлой ночью лежал на груди Элизабет.

Увы, розовый цвет проступившей на груди капли исчез; пройдет еще несколько дней, и кровь обретет прозрачность чистейшей воды.

Пастух, взяв ткань и прядь волос, вышел со словами:

— Через два часа я вернусь. Нищий последовал за ним.

Я же, набросив на плечи накидку и опустив на лицо капюшон, вышла из дому почти одновременно с ними.

На пороге дома стояло двое детей.

Они отступили, чтобы дать нам пройти.

— Смотри, — сказал старший брат младшему, — вот два колдуна и ведьма отправляются на шабаш.

Не знаю, куда направлялись мои спутники, но я — и я могу это сказать — шла просить милостыню из дома в дом.

Вернулась я только тогда, когда собрала шесть шиллингов.

Я отдала их вместе с теми четырьмя, которые уже предлагала пастуху из Нарберта.

Получив деньги, нищий и пастух ушли, заявив, что вскоре они принесут напиток, который исцелит моего ребенка.

Больше я их не видела.

Лишь бы только они не сотворили с прядью волос Бетси и лоскутом ее платка, которые я им дала, какое-нибудь колдовство — это все, о чем я просила Бога.

У меня оставалось только семь-восемь пенсов; к счастью, этого мне вполне хватало, чтобы дожить до ночи с 17 на 18 сентября.