Прочитайте онлайн Ашборнский пастор | XXXV. ПО МИЛОСТИ ВСЕВЫШНЕГО

Читать книгу Ашборнский пастор
3612+2549
  • Автор:
  • Перевёл: Ю. Денисов
  • Язык: ru

XXXV. ПО МИЛОСТИ ВСЕВЫШНЕГО

В здании тюрьмы мы увидели г-на Дженкинса, ожидавшего нас.

Вид у него был столь грустный, что я невольно подумал, уж не собирается ли он сообщить нам еще одну плохую новость.

Я тотчас догадался, о чем могла идти речь: то было единственное несчастье, какое могло еще со мной случиться.

— О Боже мой! — воскликнул я. — Надеюсь, господин Дженкинс, вы позволите, чтобы Дженни оставалась со мной?

— Увы! — ответил мне судья со слезами на глазах. — Я в отчаянии, господин Бемрод, но вынужден отказать вам в этой просьбе, поскольку она противоречит всем правилам содержания узника в тюрьме.

— Так, значит, нас разлучат?! — воскликнула Дженни. — Ах, сударь, знаете ли вы, что такое разлука?

— Да, сударыня, я думал об этом, — отозвался судья, — поэтому я дам все то, что только в моих силах, а именно разрешение видеться с мужем ежедневно с того часа, когда тюрьма открывается, до часа, когда она закрывается, то есть зимой с десяти утра до четырех вечера, а летом с восьми утра до шести вечера.

— О Боже мой, что же я буду делать все то время, когда не буду ее видеть? — вырвалось у меня.

Дженни подошла к судье и взяла в руки обе его ладони.

— Сударь, — спросила она, — не правда ли, вы мне клянетесь, что для двух несчастных в нашем положении невозможно сделать больше того, что вы для нас делаете?

— Клянусь вам, сударыня! Если бы я мог сделать больше, я бы так и поступил и вам не пришлось бы просить меня об этом.

— Благодарю, сударь. С нашей стороны было бы несправедливо просить большего.

Тогда, вернувшись ко мне с тем смирением, какое она обрела с начала наших бед, Дженни сказала:

— Друг мой, ты видишь, что, несмотря на доброту господина Дженкинса по отношению к нам, мы будем разлучены на долгие часы.

— Увы! — пробормотал я.

— Послушай меня: попробуем извлечь из этого нового страдания все лучшее, что оно может нам дать. Эти часы разлуки мы заполним трудом. Когда мы рядом, я постоянно тебя отвлекаю: то вхожу, то выхожу и, даже если ты меня не видишь рядом, ты чувствуешь мое присутствие. Ну что же! Когда я буду далеко, ты сможешь работать по вечерам и по ночам: тогда ты сочинишь тот шедевр, который без конца нам обещаешь и для осуществления которого тебе не хватало только времени. Я тоже буду работать, и таким образом, быть может, ты своей книгой, а я своей живописью и уроками музыки заработаем деньги для уплаты этого злосчастного долга в пятьдесят фунтов стерлингов, который привел тебя сюда…

— Помечтай, помечтай, бедная мой Дженни! — воскликнул я. — Пятьдесят фунтов стерлингов! Мы никогда не заработаем своим трудом такую сумму! И я чувствую: если мне суждено провести половину жизни вдали от тебя, увы, я проживу только половину моей жизни!

И, удрученный, я опустился на стул. Дженни, видя, что меня покинули силы, взглядом подозвала г-на Дженкинса на помощь, и он подошел к нам.

— Ну же, господин Бемрод, — сказал он, — мужайтесь! Разве для того вы так стойко переносили бедствия, чтобы проявлять малодушие как раз в то время, когда от вас требуется вся ваша сила?! Неужели нужно, чтобы ваша жена подавала вам пример смирения?!.. Госпожа Бемрод права: только труд может стать для вас реальным источником доходов, а значит, поможет полностью выйти из затруднений и уж, во всяком случае, поддержит вас в вашем положении. Госпожа Бемрод снимет неподалеку комнатку в каком-нибудь порядочном доме, даст мне свой адрес, а я постараюсь найти ей учеников и помочь в продаже гуашей.

— Благодарю, благодарю вас от всей души, сударь! — отозвался я. Несмотря на это доброе обещание г-на Дженкинса, я оставался в том же подавленном состоянии, и тогда Дженни склонила голову мне на грудь и сказала:

— Друг мой, помни об этом: именно в то время, когда, кажется, все пропало, надо особенно горячо надеяться, ибо именно в то время, когда зло достигло своей вершины, нам снова может улыбнуться счастье… Друг мой! Разве ты больше не мужчина?! Разве ты больше не христианин?!

Голос Дженни всегда имел надо мной особую власть. Видя мужество моей супруги, я устыдился собственной слабости, встряхнул головой и встал.

— Да, Дженни, ты права, — сказал я, — будем надеяться… но не на то, чтобы нам улыбнулось счастье… Для того чтобы преодолеть расстояние, разделяющее теперь нас, потребовалось бы чудо, а чудеса бывают редко!

И я вздохнул.

— Эх, ты, маловер! — улыбнулась мне Дженни, а затем обратилась к судье: — Господин Дженкинс, я принимаю ваше великодушное покровительство… Да, я сниму комнатку неподалеку от тюрьмы, как вы только что советовали, и сделаю это как можно скорее, ведь я не знаю, куда мне пойти сегодня вечером, а в гостинице мне ночевать не хотелось бы. Уильям, ты жил в Ноттингеме, ты знаешь город, так скажи мне, к кому я могу обратиться.

— Боже мой! — воскликнул я. — Ведь всего в сотне шагов отсюда дом моего хозяина-медника; этот человек всегда был ко мне добр, а я, мне кажется, был несправедлив по отношению к нему во время моего последнего визита. Если комната в его доме, где я когда-то жил, все еще свободна, поселись там, Дженни. Мне она принесла счастье, так как именно из нее я вышел, чтобы увидеть тебя… Быть может, она сохранила свое благотворное воздействие и будет способствовать тому нежданному, но возможному чуду, о котором ты говорила… Иди, дитя мое, иди и расскажи славному человеку о моей участи. А я в это время отправлюсь в свою камеру, устроюсь там, и, поскольку сейчас всего лишь половина первого, ты успеешь через час вернуться и мы сможем еще несколько часов провести вместе. Господин Дженкинс, передаю свою жену на ваше попечение.

Стоило мне переступить порог тюремного коридора, как одна и та же мысль одновременно осенила меня и Дженни, и мы оба остановились.

— Хотите еще что-то сказать? — осведомился судья.

— О, я уверена, господин Дженкинс, — отвечала Дженни, — Уильяма испугала та же мысль, что и меня… Быть может, однажды выйдя за пределы тюрьмы, я не смогу сюда вернуться!

— Да, да! — воскликнул и я. — Вот именно, вот именно!

— Господин Бемрод, я дал вам слово и покину госпожу Бемрод только тогда, когда она сюда вернется.

— Спасибо!.. Теперь ступайте!

Однако, несмотря на обещание судьи, мы с Дженни, обнявшись, испытывали тот смутный страх, ту смертельную дрожь, которые всегда охватывают узников.

Тюрьма кажется переходом из этого мира в мир иной, прихожей могилы, преддверием смерти.

Все то, что выходит из ее дверей наружу, возвращается в жизнь, то есть удаляется от узника.

Едва Дженни вышла с г-ном Дженкинсом, едва затих стук двери за ними, отозвавшись в самых глубинах моего естества, едва оставшись, наконец, один, я попросил, чтобы меня проводили в мое новое жилье. Я начал жизнь настоящего узника.

Тюремщик велел мне подняться, а не спуститься по лестнице; это уже кое-что означало; затем он открыл мне дверь камеры с зарешеченным окном.

Тюремные камеры все похожи между собой; переместите такую в самый богатый замок, посреди самого богатого пейзажа, и вам хватит одного взгляда, чтобы, даже если решеток на окнах не будет, непременно воскликнуть: «Это тюремная камера!»

Так или иначе, было очевидно, что судья слово свое сдержал: из числа всех свободных камер он выбрал для меня самую лучшую.

В ней было все необходимое, но само это внимание, указывая на вероятность длительного пребывания, весьма усилило мою печаль.

Здесь стояла кровать, настолько хорошая, насколько ею может быть обычная кровать, а также четыре стула и стол со стопкой бумаги, чернилами и перьями.

На самом освещенном месте поставили два цветочных горшка, и казалось, что растения тянутся своими листочками к свету.

Подобно мне, они были узниками, и подобно мне, они стремились к свету и к свободе.

Я окинул беглым взглядом всю эту обстановку, и таким образом инвентаризация моего нового жилища была проведена.

Тюремщик спросил, не нуждаюсь ли я в чем-нибудь, и, услышав мой отрицательный ответ, оставил меня в одиночестве.

Я сел.

В одном из углов моей камеры паук ткал свою сеть; шорох от его ткачества раздражал меня; я встал было, чтобы сорвать паутину, но вспомнил о том французском узнике Бастилии, который втайне завел дружбу с пауком и пришел в отчаяние, когда тюремщик убил его приятеля.

Я подумал: если мое заключение продлится, этот паук тоже мог бы стать моим приятелем и, предвидя это, мне следовало бы его беречь.

Мне ничего не стоило раздавить его, но я его пощадил и даже обратился к нему с речью:

— Спутник моей неволи, милости просим в мою тюрьму! В эту минуту я услышал скрип шагов на лестнице и узнал походку Дженни.

Открылась дверь, и она вошла.

Я подошел к ней, поцеловал ее, прошелся с ней вдоль стен камеры и спросил:

— Ну, что ты об этом скажешь, Дженни?

— А вот что: если бы мне позволили жить здесь с тобой, любимый мой Уильям, эта камера превратилась бы в рай!

— Увы, друг мой, — отозвался я, — рая на земле нет, вот почему ты и разлучена со мной!

— Не будем вспоминать о разлуке, ведь в нашем распоряжении еще три часа!

— Что ж, ты права. А как поживает мой хозяин-медник?

— Это человек замечательный. Зная, какая свалилась на тебя беда, он, похоже, сочувствует тебе всей душой; он попросил судью остаться на минуту с ним, а жене велел проводить меня в твою бывшую комнату…

— Бедная комната!

— Это дворец моего сердца, дорогой Уильям! Она осталась такой же, какой ты ее видел в последний раз; даже мебель не переставлена, и я обнаружила на твоем столе стопку бумаги с заглавием трагедии… С Господнего благословения я там обрела множество воспоминаний, связанных с тобой. Хотя мне дозволено жить там без тебя, я все равно буду там с тобою вместе!

— А что господин Дженкинс?

— Когда я возвратилась к твоему хозяину, они увлеченно беседовали, но, заметив меня, обменялись знаками и замолчали.

— Замолчали?! Неужели медник говорил судье обо мне что-нибудь дурное?

— О, как раз наоборот, мой дорогой друг; пока господин Дженкинс шел сюда со мной, он не переставал меня успокаивать, повторяя, что не перевелись еще на земле достойные люди и что еще не все добрые души переселились в мир иной.

— Что он хотел этим сказать?

— Не знаю, но слова его были добрые, ласковые, сердечные, и наверняка все было бы не так, если бы твой хозяин отозвался о тебе плохо.

— Уже даны распоряжения, чтобы ты, моя славная

Дженни, могла беспрепятственно приходить сюда и уходить?

— Да, они были даны уже сегодня утром, и их повторили в моем присутствии.

— Прекрасно!.. Что же, начнем тогда нашу новую жизнь — нашу жизнь в заключении, наше пребывание в тюрьме; начнем его с молитвы, ведь если Господь забыл о нас, мы напомним ему, что мы всегда с ним.

Три отпущенных нам часа протекли как одна минута.

Когда колокол пробил четыре часа пополудни, пришел тюремщик и предупредил Дженни, что ей пора уходить.

После полугода нашего брака эта разлука на ночь была первой.

Каждый из нас старался скрыть от другого свои слезы; но за воротами тюрьмы Дженни заплакала; заплакал и я, когда Дженни ушла.

С этого часа и началось мое настоящее заключение: жестокость тюрьмы состоит в том, что она терзает человека одиночеством.

Лишь одним способом мог я преодолеть свое мрачное настроение — писать Вам, дорогой мой Петрус.

Мне надо было рассказать Вам о последних двух неделях, то есть о самых неспокойных днях моей жизни.

Я воспользовался остатком светового дня, чтобы приняться за этот труд. Мне предстояло так много рассказать Вам о Дженни, что этот труд мог стать для меня большим утешением.

Таким образом, перед Вашими глазами развернулся сначала первый период моей истории, полной свободы, воздуха и солнца, а затем откроется и мрачная сторона ее, мое существование в заключении, моя жизнь в качестве узника…

В пять вечера, когда свет стал меркнуть, мне, без всякой просьбы с моей стороны, принесли лампу, и в этом я почувствовал внимание нашего доброго судьи.

В восемь вечера пришли узнать мои пожелания относительно ужина. Завтрак и обед, совершенно необходимые для существования, обеспечивал кредитор, все же прочее подавалось за счет должника.

Догадываясь, что ночью мне предстоит немало времени бодрствовать, я попросил хлеба, немного фруктов и воды; все это я получил за один шиллинг, и такая цена показалась мне чудовищно высокой.

Я постараюсь приучить себя к работе без еды или же сэкономлю за обедом кусок хлеба и съем его ночью.

За освещение тоже надо было платить особо. Я сжег масла на два шиллинга.

Рассказ об остальном, дорогой мой Петрус, занял у меня время с четырех часов пополудни до двух часов ночи.

Так что в два часа ночи я прощаюсь с Вами, гашу лампу и укладываюсь спать.

Я буду описывать дальнейшие события, по мере того как они будут происходить, и наша будущая переписка примет форму дневника.

Проснувшись утром, я начну его писать; дневник, дорогой мой Петрус, будет вестись столько же, сколько продлится мое заключение.

Один Господь знает, длинным он будет или коротким, составит несколько листков или целый том.

Что бы там ни было, все в воле Божьей!