Прочитайте онлайн Ашборнский пастор | XXXIII. МЕЖДУ СЦИЛЛОЙ И ХАРИБДОЙ

Читать книгу Ашборнский пастор
3612+2530
  • Автор:
  • Перевёл: Ю. Денисов
  • Язык: ru

XXXIII. МЕЖДУ СЦИЛЛОЙ И ХАРИБДОЙ

Как мы и предвидели, долго ждать не пришлось.

На следующий же день явился незнакомец с моим обязательством в руке и потребовал уплатить сумму в пятьдесят фунтов стерлингов.

Господин Стифф не был ни разу упомянут, но мы ни на минуту не усомнились, что удар исходит от него.

Впрочем, вскоре я утвердился в своей уверенности.

В ответ на мои слова, что я отнюдь не располагаю подобной суммой и могу отдать только те две гинеи, которые накануне повез г-ну Раму и от которых тот отказался, незнакомец предупредил нас, чтобы мы не удивлялись, если на следующий день начнется судебное преследование, и проведено оно будет со всем рвением; сказав это, он удалился.

Я успел ему ответить, что мой заимодавец, кем бы он ни был, может делать все, что ему заблагорассудится, но, мне кажется, что, действуя подобным образом, он поступает не по-христиански.

Как только незнакомец удалился, я взял мою подзорную трубу и поднялся на чердак.

Пасторский дом был в деревне самым высоким; из чердачного окна можно было обозревать все окрестности, так что из него я мог проследить за незнакомцем и по направлению его пути сообразить, откуда мне нанесли удар.

Догадка моя подтвердилась: незнакомец направился в сторону замка; примерно в полмиле от деревни Ашборн на опушке рощицы его ожидал всадник. Это была та самая рощица, через которую я прошел, возвращаясь из замка, и где Дженни, имея в виду управляющего графа Олтона и его супругу, воскликнула: «О, не правда ли, друг мой, ты никогда не станешь называть меня госпожой?»

Я направил подзорную трубу на всадника, стоявшего лицом к незнакомцу.

Это был не кто иной, как г-н Стифф.

Мужчины остановились там же, где они встретились, и стали рассматривать бумаги, доставленные незнакомцем; затем тот, собрав бумаги и, конечно же, получив указания, расстался с управляющим, поехавшим к замку, обогнул деревню и на дороге к Ноттингему сел в ожидавшую его небольшую коляску, и она тут же быстро покатилась в сторону города.

На следующий день судебный исполнитель письменно уведомил меня, что в течение двадцати четырех часов я должен выплатить пятьдесят фунтов стерлингов, то есть всю сумму долга вместе с процентами.

Мы с Дженни ломали голову, как лучше поступить: то ли вести судебный процесс, то ли уклониться от выплаты долга, то ли, в конце концов, противопоставить ненависти крючкотворство.

Дженни предпочитала, чтобы дело шло само собой, а мы никоим образом ничему не противились: уже сам судебный процесс был бы скандалом, да и выиграв его, я все равно потерял бы все, не имея средств на оплату судебных издержек.

Так что мы ничего не ответили на это первое требование.

Три дня спустя я получил предписание явиться к судье и то ли признать свой долг, то ли его отрицать.

Я считал, что следует объявить иск неправомерным, что позволит опротестовать приговор, но Дженни думала иначе.

— Пойди к судье, — сказала она, — и расскажи, как все происходило на самом деле. Ты можешь рассказать это с достоинством, мой дорогой Уильям, поскольку факты свидетельствуют в твою пользу.

В этом деле я решил целиком и полностью положиться на Дженни, чей ясный ум и честная душа мне были известны.

Так что в день и час, указанные в судебной повестке, я предстал перед судьей.

Я думал, что увижу в его лице противника.

Но я ошибался.

Судья пригласил меня войти в его кабинет, закрыл за мной дверь, и мы остались с ним наедине.

Судья по имени Дженкинс оказался превосходным человеком (я и раньше слышал о нем хорошие отзывы).

Он учтиво меня поприветствовал и предложил сесть.

— Господин Бемрод, — начал он, — правосудие для всех одинаково, но я лично полагаю, что формы его должны быть различными; я слышал о вас и знаю, что вы человек уважаемый, знаю, что в последнее время несчастья преследуют вас, знаю, наконец, что у вас есть враги, — вот почему я принимаю вас без посторонних, вот почему я хочу побеседовать с вами частным образом, вот почему в вашем случае я хочу быть прежде всего человеком, а затем уже судьей.

— Заверяю вас в моей глубокой признательности, — отозвался я, — но ваша добрая воля никак меня не спасет, и я заранее приговорен.

— Так вы действительно должны требуемую сумму?

— Да, так как мой отец взял на себя долговое обязательство другого человека, а я взял на себя этот долг отца.

— Известна ли вам, господин Бемрод, хоть какая-нибудь возможность опротестовать это долговое обязательство?

— Не вижу ни одной, сударь, а если бы таковая и нашлась, я бы ею не воспользовался: взяв на себя ответственность за отца, я должен платить.

— А если у вас нет средств?

— Мне придется претерпеть последствия моего долга.

— Но знаете ли вы, как они ужасны?

— Да, я это знаю.

— Я буду вынужден дать распоряжение о распродаже вашей мебели.

— Моя мебель — вовсе не моя, сударь, она принадлежит моим прихожанам: добрые люди предоставили мне ее, полагая, что я останусь с ними навсегда. Я покидаю их с большим сожалением, так как люблю их, и они меня тоже любят. Отныне эта мебель не более чем взятое во временное пользование имущество, и я надеюсь, что вы по справедливости объявите о ее неприкосновенности, чтобы я смог возвратить мебель тем, кто мне ее дал.

— Отныне вам разрешается сделать это, господин Бемрод. Но, учтите, это возвращение будет совершено, быть может, за счет вашей свободы.

— Как это?

— Стоимость вашей мебели могла бы покрыть ваш долг кредитору.

— Я не могу позволить распродавать мебель, которую мне предоставили другие.

— Вам известно, господин Бемрод, что в случае неуплаты английские законы позволяют прибегнуть к заключению под стражу.

— Я знаю это.

— И готовы с этим мириться?

— Целиком и полностью.

— Даже готовы пойти в тюрьму?

Я улыбнулся, хотя при слове «тюрьма» не смог сдержать некоторой внутренней дрожи.

— Бог присутствует в тюрьме точно так же, как в любом другом месте, — ответил я.

— А как же ваша жена?

Я почувствовал, как слезы проступили у меня на глазах.

— Жена моя сохранила за собой место за столом и у очага своей матери.

— Итак, сударь, вы отказываетесь от всякой защиты?

— Любая защита означала бы отрицание долгового обязательства, а я взял на себя ответственность за него.

С этими словами я встал, показывая тем самым, что решение мною принято и никакая сила не может его изменить.

Судья тоже встал и протянул мне руку.

— Господин Бемрод, — заявил он, — мне говорили, что вы честный человек, и я вижу, что это действительно так; я вынесу вам, сударь, приговор, но при этом жалея и уважая вас.

— Жалейте и уважайте таким же образом и того, кто заставил вас осудить меня, сударь, — откликнулся я.

— Я буду его жалеть, но не уважать. Ступайте, господин Бемрод, и простите меня, если, выполнив по отношению к вам мой человеческий долг, я буду вынужден выполнить теперь мой долг судьи.

Господин Дженкинс попрощался со мной, и я вышел. Объясните мне эту странность нашей бедной человеческой натуры: на этот раз все было решено; мое грядущее разорение и тюрьма открылись моему внутреннему взору, и я мог представить себе их до самых страшных глубин.

И что же! Я вышел от судьи, собиравшегося вынести мне приговор, с легким сердцем и гордым взглядом.

Я готов был останавливать всех встречавшихся мне на пути, чтобы сказать им: «Я, такой, каким вы меня сейчас видите, скоро пойду в тюрьму, но не как преступник, а как мученик. В своей честности я дошел до безрассудства и заплачу своей свободой за честь быть самым порядочным человеком среди всех, кого я знаю».

Увы, дорогой мой Петрус, не кажется ли Вам, что моя дьявольская гордыня проникает во все, даже в мое несчастье?

В Ашборн я возвратился около семи вечера.

Дженни ждала меня, чтобы сообщить новость, идущую в паре с той, которую я ей сообщил сам: прибыл мой преемник.

То был, как мы и догадывались, племянник ректора, которого тот женил на своей воспитаннице.

Правда, он обладал только званием викария с шестьюдесятью фунтами стерлингов жалованья.

Однако, точно таким же образом, как церковный приход стал для меня викариатом, в тот день, когда это будет выгодным ректору, викариат мог стать приходом для его племянника.

Эту новую беду, впрочем ожидавшуюся, я встретил столь же мужественно, как и остальные наши беды.

Следующий день был воскресным.

Я прочел моим прихожанам последнюю проповедь и распрощался с ними как человек, сожалеющий о своем отъезде и уверенный в том, что об этом сожалеют и другие.

Слезы чувствовались в моем голосе, слезы стояли в глазах моих слушателей.

Но, когда я объявил, что на следующий день пасторский дом будет открыт для того, чтобы каждый мог забрать то, что когда-то он принес для меня; когда я сказал, что отныне и до той поры, когда Господь ниспошлет мне испытание еще более тяжкое, чем ожидающее меня теперь, для нас с женой достаточно будет и маленькой комнатки на чердаке, все разрыдались, и не было ни одного среди этих добрых крестьян, кто не воскликнул бы:

— Господин пастор, приходите жить ко мне!

Тогда моей душой овладело не очень-то христианское чувство: мне захотелось, чтобы мой преемник присутствовал на моей проповеди; то была бы отличная месть и, кроме того, вполне законная.

Однако, как Вам известно, мой друг, месть, сколь бы прекрасной и законной она ни была, отнюдь не является христианской добродетелью.

Когда я вышел из церкви, на площади собралась вся деревня.

Как только меня заметили, со всех сторон раздались крики: «Да здравствует господни Бемрод! Да здравствует наш добрый пастор!»

И тогда все устремились ко мне — одни целовали мои руки, другие целовали мои одежды, повторяя в один голос:

— Только на праведников обрушиваются гонения! Так что утешьтесь, господин Бемрод: вы праведник!

И они проводили меня до самых дверей пасторского дома, который мне предстояло покинуть, и когда они увидели там Дженни, мою прекрасную, мою добрую Дженни, ожидавшую меня с распростертыми объятиями и со слезами на глазах, но с лицом нежным, улыбчивым и смиренным, рыдания и восторженные возгласы усилились, и я, признаюсь, почувствовал, что вот-вот потеряю сознание.

Жалость смягчает сердце, признательность растапливает его.

Мы с Дженни весь день провели в непостижимом душевном спокойствии.

Быть может, слишком кичливо с моей стороны сравнить наше положение с положением первохристиан, которых отдавали на съедение хищникам, накануне сражения с ними в цирке; но, вне всякого сомнения, эти достойнейшие мученики испытывали нечто вроде печальной удовлетворенности, овладевшей теперь и нами.

Как Вы помните, было воскресенье и, как только мы с Дженни появились у дверей, все разговоры на площади прекратились, руки невольно потянулись к шляпам, а головы обнажились.

В восемь вечера состоялась последняя трапеза в нашем бедном домике, в котором мы надеялись провести всю жизнь, счастливую и неведомую миру.

Гонения ворвались в нашу скромную жизнь, как если бы она была наполнена богатством, и их встретили как желанных гостей.

Я назвал этот ужин свободной трапезой.

Затем мы удалились в спальню, где я написал фрески для Дженни; вид этой живописи, напомнившей о нашем счастье, на мгновение вызвал у меня приступ гнева: у меня возникло желание схватить щетку и стереть их, но Дженни остановила меня и, став на колени, произнесла молитву.

— Господь, сделай так, чтобы люди, которые после нас будут жить в этой комнате, были здесь так же счастливы, как счастливы были мы!