Прочитайте онлайн Ашборнский пастор | XXXII. ДОЛГОВОЕ ОБЯЗАТЕЛЬСТВО ПЕРЕПИСАНО НА ПРЕДЪЯВИТЕЛЯ

Читать книгу Ашборнский пастор
3612+2531
  • Автор:
  • Перевёл: Ю. Денисов
  • Язык: ru

XXXII. ДОЛГОВОЕ ОБЯЗАТЕЛЬСТВО ПЕРЕПИСАНО НА ПРЕДЪЯВИТЕЛЯ

Не знаю, дорогой мой Петрус, в действительности ли пришла ко мне помощь свыше или же это было постепенное притупление страдания — естественное следствие столь сильного удара; но знаю точно, что после довольно спокойной ночи мы проснулись почти смирившимися с нашей участью.

Накануне, мой друг, я просил Вас в письме еще раз обратиться с просьбой к Вашему брату Сэмюелю.

Я даже, как Вы помните, добавил в этом письме следующее: чтобы обеспечить существование моей Дженни и не отягощать старость наших родителей, я был готов вместе с женой переселиться в Нью-Йорк или Бостон, а может быть, даже отправиться в глубь американских земель.

Эта мысль пришла мне в голову, когда я подумал о многочисленных знакомствах, которые сопутствуют коммерческой деятельности Вашего брата во всех уголках мира.

И поскольку мысль об изгнании была для нас самой тягостной, то мы никак не могли от нее отделаться ни на следующий день, ни еще два-три дня.

Теперь, когда в моей беде не приходилось сомневаться, меня, помимо этого, не оставляло еще беспокойство о долге, который я унаследовал от отца и способ выплаты которого я столь неосмотрительно изменил. Приближался срок следующего взноса, а я, как Вам уже известно, передал Дженни пятнадцать фунтов стерлингов.

Эти пятнадцать фунтов стерлингов и те пять, что остались у нас от первого триместра, составляли все наше богатство. Итак, с двадцатью фунтами стерлингов нам предстояло ждать событий то ли счастливых, то ли бедственных, и жить в ожидании их вплоть до того часа, когда наша злая судьба или станет еще ужаснее, или переменится на более благоприятную.

Не следовало ли в подобном положении уехать в город и незадолго до дня выплаты попросить у моего кредитора новую отсрочку?

Но, излагая такую просьбу, какие гарантии я могу ему предоставить? Конечно же, он должен знать о моем увольнении; надежда же найти службу то ли в другой части Англии, то ли даже в Америке, достаточная для того, чтобы не дать нам впасть в отчаяние, была недостаточной для того, чтобы быть убедительной для незнакомого человека.

Меньше всего я рассчитывал таким способом хотя бы на миг выбраться из беды, но выиграть время для нас, уверенных в возможном покровительстве Вашего досточтимого брата, значило выиграть очень немало.

Вот почему, сославшись на желание попытаться еще раз переубедить ректора, я утром отправился в Ноттингем, причем на этот раз не на двуколке арендатора, ведь после моей ссоры с управляющим я не осмелился просить о подобной услуге человека, от него зависящего,

Я пошел пешком; но, поскольку это был базарный день, я надеялся, что кто-нибудь из моих прихожан, едущий на подводе, возьмет меня с собой.

Покидая Ашборн, я был настроен решительно; но, по мере того как я приближался к городу, решимость моя испарялась; когда я дошел до окраины Ноттингема, мужество совсем меня покинуло.

И покинуло оно меня настолько, что я, вместо того чтобы направиться к дому купца, направился к дому моего хозяина-медника.

Этот славный человек был моей большой, моей последней надеждой — spes ultima , как говорит Вергилий; к несчастью, я не застал его дома: вот уже два дня, как он выехал по делам из города и мог возвратиться из своего путешествия только на следующий день.

Оставаться здесь еще на один день, находясь в том положении, в котором мы оказались, означало сильно встревожить Дженни; впрочем, я пришел повидать в Ноттингеме не моего хозяина-медника, а купца, чьим должником я оказался столь роковым образом.

Задержавшись на минуту в доме медника и выпив стакан пива, предложенный мне его женой, я решил направиться к жилищу купца.

Приближаясь к его конторе, я не смог воспрепятствовать зарождению в моей душе новой надежды: дело в том, что купца, г-на Рама, могло, как и медника, не оказаться дома; в таком случае мне не довелось бы испытать стыд, разговаривая с ним и обращаясь к нему с просьбой о снисхождении. Я написал бы ему, а поскольку, когда перо в руках, все решает стиль (а в своем я был совершенно уверен), то мне казалось, что мое письмо скажет то, чего я из-за своей застенчивости никогда не осмелился бы произнести.

На этот раз моя надежда оказалась еще раз обманутой: первым человеком, которого я увидел, войдя в контору, был сам купец.

— Ах, черт возьми! — воскликнул он. — Это вы, господин Бемрод! Ей-Богу, вчера я отказался заключить пари, предложенное мне господином ректором по вашему поводу.

— Пари, с господином ректором?! И по какому же конкретно поводу? — спросил я.

— Да по поводу наших скромных долговых взаимоотношений… Я ему сказал, что вы после смерти вашего отца взяли на себя выплату довольно значительной суммы, которую ранее выплачивал ваш отец, и что вы возвращали мне по одной гинее каждые три месяца, причем делали это весьма своевременно и даже заранее.

На это ректор ответил, что впредь вы не только не будете платить мне заранее, но, по всей вероятности, вообще ничего не вернете.

Кровь бросилась мне в лицо.

— Сударь, — заметил я, — мне непонятно, почему господин ректор сказал вам все это; если потому, что им был отобран у меня приход, то он ошибается: у меня, благодарение Богу, есть другие финансовые источники, и я как раз пришел для того, чтобы сообщить вам — вы можете быть совершенно спокойны.

Как Вы сами видите, дорогой Петрус, моя проклятая гордыня еще раз сыграла со мной злую шутку.

Я пришел к г-ну Раму, чтобы смиренно просить его об отсрочке, а теперь, приняв самый надменный вид, я без обиняков обязался сделать взнос в оговоренный срок.

Вы понимаете, что после подобного заявления мне не оставалось ничего иного, как взять свою шляпу и откланяться.

Что я и сделал.

Купец, выказывая все знаки уважения, проводил меня до двери, вполголоса повторяя:

— О, я так и думал! Я так и думал!

Пока я находился в доме этого человека и в его присутствии, моя гордыня меня поддерживала, но, оказавшись на улице, я закрыл лицо ладонями, проклиная эту роковую гордыню, которая неизбежно приведет меня к гибели.

Таким образом вот уже во второй раз я вошел к этому человеку с намерением сделать одно, а сделал нечто совершенно противоположное задуманному.

Я больше не искал оказии, чтобы вернуться в Ашборн, как предполагал это перед отъездом: даже если бы она была мне предложена, я бы все равно от нее отказался.

Моя душевная подавленность требовала мощного отклика со стороны моего тела.

Не чувствуя никакой физической усталости, я, напротив, испытывал нервное возбуждение, внушавшее мне уверенность в том, что я, как Вечный Жид, способен обойти всю землю.

Мне потребовалось не больше двух с половиной часов, чтобы возвратиться из Ноттингема в Ашборн; моя одежда покрылась пылью, а со лба струился пот. Увидев меня, Дженни испугалась.

— О Боже мой! — воскликнула она. — Что случилось? Меня одолевало желание все ей рассказать, я чуть было так и не поступил, повинуясь первому порыву, но все же не осмелился.

— Случилось так, что я ничего не добился, — ответил я ей. Это была правда; но правдой было и то, что я ничего не просил, и по свойственной мне глупости, в которой я постоянно себя упрекал, говорил ей о купце, в то время как разговор шел о ректоре.

— И это все? — спросила Дженни со своей мягкой улыбкой.

— Разумеется, — ответил я. — Разве этого недостаточно?

— О, что касается господина ректора, я никогда не разделяла твоей надежды, мой дорогой Уильям. Я позволила тебе отправиться в Ноттингем, иначе потом всю жизнь упрекала бы себя за то, что помешала тебе совершить поступок, который, если взвесить все, мог бы принести удачу, но я была заранее уверена, что тут тебе не посчастливится. Так что если ты меня боялся разочаровать, утешься: разочарование существует только там, где есть надежда, а я всю жизнь надеялась только на Бога.

Я обнял жену.

— И Бог явно помогает мне в моей беде, — отозвался я, — помогает тем, что подарил мне такую мужественную супругу! В Древнем Риме ты была бы Лукрецией или Корнелией, а в еврейской древности — Иудифью или Иаилью!

У Дженни мое воодушевление вызвало невольную улыбку.

— Увы, друг мой, — сказала она, — ты всегда преувеличиваешь, и особенно, когда заходит речь о моих достоинствах. Я не Лукреция, не Иудифь, не Корнелия, не Иаиль, а просто хорошая жена, любящая и преданная, вот и все… А теперь, — добавила она, — пойдем; тебе обязательно надо поесть и поспать… пойдем, твой ужин тебя ждет.

И она проводила меня к столу.

Нетрудно было заметить, что обед, съеденный ею, бедняжкой, не помешал ей ужинать.

Много раз, и во время ужина, и когда мы возвратились в нашу спаленку, которую я столь вдохновенно расписал и которую вскоре вынужден буду покинуть, много раз я был близок к тому, чтобы во всем признаться Дженни.

Однако мой злой гений каждый раз не позволял мне это сделать.

Дни текли один за другим.

Если не считать неизбежности нависшей над нами беды, ничто не изменилось в нашей жизни.

И наконец подошла та дата, когда мне предстояло отдать две гинеи моему торговцу, и, будучи не в силах все рассказать Дженни, я решил написать моему кредитору и признаться ему, что по отношению к нему я взял на себя непосильное обязательство и теперь прошу дать мне отсрочку.

До рокового срока у нас оставалось только шесть дней.

Я написал купцу длинное письмо, весьма подробное, весьма трогательное, весьма искреннее.

Мне кажется, что, получив подобное письмо, я сделал бы все, о чем меня просили.

Но я ведь, дорогой мой Петрус, не купец, не деловой человек, дающий деньги взаймы.

Я все лишь человек со множеством недостатков, но если мне и присущ порок гордыни, то порок скупости у меня совершенно отсутствует.

Увы, мой купец ответил мне, что к 15 сентября ему предстоят большие траты и что к этому дню он будет испытывать потребность во всех своих денежных средствах, а потому на меня, так же как на других, распространяется общее правило — вернуть к указанному сроку сразу всю причитающуюся ему сумму.

Дженни стояла рядом со мной, когда я получил его письмо, и я оказался не в силах настолько владеть собой, чтобы скрыть впечатление, произведенное на меня этим письмом…

Капли холодного пота поблескивали на моем лбу; Дженни видела, как я, весь побледневший, вытирал платком свое лицо.

Она догадалась, что именно это злосчастное письмо и послужило причиной моей взволнованности, и просто протянула мне руку, улыбнувшись мягко и печально.

Нечего уже было выжидать, нечего было таить: я дал Дженни письмо. Она его прочла.

— Ну, что же, мой друг, — сказала Дженни, — завтра надо отправиться в Ноттингем и отнести этому человеку две гинеи, ведь как раз через день истекает срок платежа, и благодаря этим двум гинеям мы выиграем полгода и, быть может, избежим большой беды.

— Но, дорогая Дженни, в нашем положении лишиться двух гиней…

— Но в случае задержки платежа на один день платить придется пятьдесят гиней, дорогой Уильям…

— Ты права, Дженни. Завтра я отправляюсь в Ноттингем.

Должен сказать Вам, дорогой мой Петрус, что именно с этого часа я стал более спокойным; ночь, наступившая после того как мы приняли это решение, была, быть может, единственной, когда мне не снился арест и препровождение в тюрьму за неуплаченные долги.

На следующее утро я отправился в путь.

Несмотря на то что день был последний, мой поступок имел смысл: если я приношу очередной взнос без опоздания, с меня нельзя требовать выплаты всей суммы долга.

Так что в Ноттингем я отправился с высоко поднятой головой и уверенным взглядом!

Мне казалось, что на пять-шесть гиней, оставшихся у нас, я смогу прожить даже до конца восемнадцатого века.

Я добрался до Ноттингема и на этот раз даже не подумал заглянуть к моему хозяину-меднику.

Увы, дорогой мой Петрус, к моему стыду, должен признаться Вам, что вспоминал я об этом добром человеке лишь тогда, когда нуждался в нем.

Нет, я направился прямо к моему купцу.

В его контору я вошел твердым шагом человека, сознающего свое право быть принятым, ведь я принес деньги.

— Господин Рам? — спросил я, хотя отлично видел, что это он сидит за своим письменным столом.

— Да, я здесь, — откликнулся старый купец, бросив на меня взгляд поверх очков.

— Что ж, очень хорошо! — произнес я и подошел к нему поближе. — Сударь, из-за тяжелых обстоятельств, в которых я оказался, мне пришлось просить вас предоставить мне небольшую отсрочку с выплатой вам двух гиней.

— Да, мой дорогой господин Бемрод, да, вы мне об этом писали, — подтвердил купец. — Я вам даже ответил, что не могу удовлетворить вашу просьбу, поскольку завтра мне предстоит уплатить значительную сумму, что вынуждает меня использовать все мои денежные средства; неужели вы не получили мое письмо?

— Получил, сударь, и вот принес вам ваши два фунта стерлингов.

И я торжественно извлек из кармана две золотые монеты.

— Следовательно, — продолжал я, — извольте дать мне расписку в этой выплате.

— Я охотно бы это сделал, мой дорогой господин Бемрод, если бы долговое обязательство находилось еще у меня.

— Как это — если бы оно находилось еще у вас?! Что вы хотите этим сказать?

— Это значит, что у него теперь другой владелец.

— Другой владелец? — переспросил я.

— Да, я уже не ваш кредитор.

— В таком случае чей же я теперь должник?

— Ей-Богу, мой дорогой господин Бемрод, хотите верьте, хотите нет, но будь я проклят, если мне это известно!

— Не понимаю вас, сударь.

— Однако то, что я вам говорю, вполне понятно.

— Так что же вы говорите?

— А то, что вчера ко мне явился какой-то незнакомец и спросил, не я ли владею вашим долговым обязательством.

— Незнакомец?

— Вы ведь понимаете, у меня не было никаких причин скрывать, что я ваш кредитор: это знают все. «Долговое обязательство господина Бемрода?» — спросил он. «Конечно же, да! — воскликнул я. — Судя по сведениям, которыми я располагаю, я был бы рад любому, кто предложит мне за него половину обозначенной там суммы». — «А она составляет пятьдесят фунтов стерлингов, не правда ли?» — спросил незнакомец. «Совершенно точно», — подтвердил я. — «И вы сказали, что отдадите ее за двадцать пять фунтов стерлингов?» — «Да, черт возьми, я это сказал и не отказываюсь от своих слов. Дайте мне двадцать пять фунтов стерлингов, и это долговое обязательство перейдет в ваши руки; но предупреждаю: по-моему, эта затея принесет вам только убытки». — «Ничего, ничего, сударь, я его беру. Вот двадцать пять фунтов. А теперь перепишите долговое обязательство». — «На чье имя?» — «Это совершенно не важно: на месте имени оставьте пропуск. Важно, чтобы вам заплатили, а вам уже заплатили».

Тогда, поскольку действительно говорить было не о чем, я ничего и не сказал, а лишь взял деньги и выдал незнакомцу требуемый документ.

— И вы это сделали?! — воскликнул я, сцепив пальцы и не удержавшись от вздоха.

— Ей-Богу, это так. Выслушайте меня, мой дорогой господин Бемрод. Ректор меня предупреждает, что вы остаетесь без дела, вы, несмотря на ваше увольнение, обещаете заплатить мне обусловленную часть долга, однако дни идут, а я ваших денег не вижу. После этого я получаю ваше письмо, узнаю ваш почерк и вскрываю его: в нем вы признаетесь в ваших стесненных обстоятельствах и просите меня об отсрочке. Потребность в деньгах не позволяет мне предоставить ее вам. Я знаю вас как человека славного и потому не решался огорчить вас; неожиданно мне предлагают двадцать пять фунтов стерлингов за долговое обязательство, которое я считал уже безнадежным или же по которому, в лучшем случае, я получу пока только два фунта стерлингов. «Эх, черт побери, — сказал я себе, — пусть лучше кто-нибудь другой преследует по суду господина Бемрода, а я поступаю, как Понтий Пилат, — умываю руки!»

— Так вы полагаете, — спросил я не без дрожи, — что человек, выкупивший это долговое обязательство, намерен преследовать меня по суду?

— Черт побери, не стану от вас таить: мне вовсе не показалось, что на счет вашей особы у него хорошие намерения.

— Но, сударь, — вскричал я, — уж во всяком случае надо было взять у него имя и адрес для того, чтобы накануне рокового дня я, если только смог бы, вручил бы ему две гинеи!

— Именно это я и хотел сделать, но ни своего имени, ни своего адреса он не пожелал мне дать, заявив, что его инкогнито — первейшее условие нашей сделки; таким образом, поскольку дело было для меня выгодным, я отнюдь не настаивал на частности, которая могла помешать его завершению.

Расспрашивать дольше г-на Рама о том, чего он сам не знал, не имело смысла; вменять ему в вину поступок, вполне естественный, в конце концов, для любого торговца, ни к чему бы не привело. Так что я распрощался с купцом, моля Господа простить ему зло, причиненное мне.

Затем я наскоро заглянул к моему хозяину-меднику в надежде на то, что этот человек, в котором я всегда находил большое здравомыслие, даст мне добрый совет в столь тяжелых обстоятельствах.

На этот раз, к счастью, я застал его дома, и притом одного. Он выслушал мой рассказ, время от времени горестно покачивая головой.

— Ну, черт подери! — вырвалось у него, когда я закончил. — Плохи ваши дела, господин Бемрод!

— Вы так считаете?

— Уверен в этом. Кто, как не враг, может быть заинтересован в обладании вашим долговым обязательством? И зачем враг стал бы его выкупать, если бы не задумал причинить вам какое-то зло?

— И правда, дорогой мой хозяин, я именно так и подумал.

— Вот видите!

— Но что же делать?

— Есть ли у вас пятьдесят фунтов стерлингов, которые потребуются послезавтра утром?

— Увы, нет! Откуда у меня, только недавно уволенного со службы, возьмутся пятьдесят фунтов стерлингов?

— А у вашего тестя нет таких денег?

— У него тем более.

— Может быть, вы вспомните кого-нибудь из друзей, кто мог бы одолжить вам эту сумму?

— У меня есть только один друг! — воскликнул я. Славный человек взглянул на меня широко открытыми глазами, улыбнулся и подождал, что я скажу дальше.

— Это господин Петрус Барлоу, человек весьма ученый, профессор философии в Кембриджском университете… Я вам говорил уже о нем.

— Да, припоминаю… И вы можете рассчитывать на помощь этого господина Барлоу? — спросил меня медник, чуть сдвинув брови.

— О, разумеется! Только…

— Только — что?

— Петрус, вероятно, так же беден, как я.

— В таком случае, плохо дело, плохо дело, господин Бемрод! — пробормотал мой хозяин, продолжая покачивать головой.

— Так что, вы в этом уверены?

— Больше чем когда-либо.

— Что ж, дайте мне, ради Бога, какой-нибудь добрый совет.

— Советую вам выждать.

— Но если придет беда, а она придет…

— Тогда, дорогой господин Бемрод, вы отнесетесь к ней по-философски и одолеете ее по-мужски.

— И это все утешение, какое вы можете мне дать?

— Бывают в жизни бедствия, для которых не найдешь заранее заготовленных утешений. Такие бедствия надо встречать с твердостью духа, поскольку их все равно не избежишь, бороться с ними и побеждать их силой упорства, воли и смирения; человек, если только захочет, бывает самым могучим борцом. Бог даровал ему силу побеждать все, кроме смерти.

— Но, в конце концов, если говорить о моей беде, что, по-вашему, я должен делать?

— Хладнокровно изучить обстоятельства и извлечь из них выгоду, насколько это возможно; очень редко бывают положения столь безнадежные, чтобы для проницательного глаза не нашелся бы путь к спасению.

— А если из моего положения выхода нет? Если, в какую бы сторону на земле я ни посмотрел, все пути для меня закрыты?

— В таком случае, господин Бемрод, взгляните на Небо; если в ваших поднятых к нему глазах Бог увидит человеческое достоинство и христианскую веру, поверьте, хоть и не мне вам это говорить, — поверьте, Бог вас не оставит!

Я испустил вздох, означавший: «Значит, если Бог не увидит такой веры и такого достоинства в моих глазах, он меня оставит?»

Медник понял меня правильно.

— В таком случае, — сказал он мне, — подумайте, нет ли у вас, кроме господина Барлоу, еще одного друга и обратитесь за помощью к нему.

— У меня такого нет, — отозвался я. Добряк только вздохнул:

— Тем хуже, господин Бемрод, тем хуже!

— Ну что же, — сказал я, — прекрасно вижу, что мне приходится рассчитывать только на себя самого!.. Прощайте, дорогой мой хозяин!

— Во всяком случае, — продолжал медник, — дайте мне одно обещание, господин Бемрод.

— Что именно?

— Пообещайте держать меня в курсе событий.

— Для чего мне это, если вы не можете дать мне даже совет?

— Бывает, оказать услугу куда легче, нежели дать совет… Однако, простите, господин Бемрод, сегодня я в магазине один, как вы сами видите, а вот и покупатель ко мне жалует. Так вы мне обещаете, не правда ли?

— Что?

— Что вы мне напишете.

— Эх, Боже мой, да, напишу, — ответил я ему, — хотя не вижу проку в том, чтобы писать человеку, оставляющему меня наедине с моей бедой, чтобы обслужить покупателя, который, быть может, оставит в магазине не больше полушиллинга.

Я был глубоко уязвлен: мой хозяин, неспособный меня утешить, казался мне к тому же безразличным к моему горю.

Конечно же, то была несправедливость, и эта несправедливость обидела его.

Он подошел ко мне и, если не ошибаюсь, в глазах его стояли слезы.

— Господин Бемрод, — сказал он мне, — на полшиллинге за товар, который я сейчас продам клиенту, которого я ради вас заставляю ждать, я, быть может, получу полпенни прибыли; так вот, приплюсовывая один полпенни к другому, я смог составить маленькое состояние в полторы-две тысячи фунтов стерлингов, которое, в случае необходимости, позволит мне оказать услугу другу, если этот друг оказался в затруднительном положении… К счастью или к несчастью, считайте, как хотите, дорогой господин Бемрод, у меня нет друга, несомненно потому, что я бедный ремесленник, а не ученый профессор… Однако, простите, я вижу, мой покупатель теряет терпение и может уйти, поскольку им не занимаются, а я упущу полпенни, чего никогда себе не прощу… Прощайте, дорогой господин Бемрод, пишите мне!

И он расстался со мной, чтобы продать покупателю жаровню.

Что касается меня, то я ушел, глубоко опечаленный равнодушием этого человека, которому я приписывал доброту и сердечность; в Ашборн я возвращался, бормоча себе под нос:

— Все эти торговцы одинаковы, и крупные, и мелкие; все они продажные души!

На этот раз, в отличие от своего прошлого похода, я смертельно устал; к счастью, мне встретился по дороге крестьянин, ехавший в пустой крытой повозке.

Он предложил мне место, и я согласился, хотя такой вид передвижения явно задерживал мое возвращение на добрый час.

Но при всех условиях, с такой новостью я всегда приду слишком рано.

Домой я добрался уже затемно.

Дженни ждала меня у двери дома; на ее спокойном лице играла легкая улыбка.

Да и в самом деле, какую другую беду она могла предвидеть, кроме этого долгового обязательства, по которому я должен был отдать две гинеи, тем самым уменьшая наше и без того малое состояние?!

И я, видя это нежное и доверчивое лицо, говорил себе:

«Горе тому, кто обратит это спокойствие в тревогу, а эту улыбку — в слезы!»

Увы, тот, кому предстояло совершить невеселую метаморфозу, был я сам!

Она не ожидала, что я возвращусь на повозке, движущейся столь медленно! Однако, когда повозка остановилась у пасторского дома, Дженни

разглядела меня даже в ее темной глубине.

— Так это ты, мой дорогой Уильям! — радостно воскликнула она.

Затем, заметив медлительность моих движений, встревожилась:

— О Боже, уж не болен ли ты или, может быть, ранен?

— Богу было угодно, — откликнулся я, — чтобы я вернулся не с перемежающейся лихорадкой или переломом ноги, а всего лишь с одной новостью!

Тут она поняла, что я принес весть о какой-то большой беде.

— Господь мне возвращает тебя живым и невредимым, возлюбленный моего сердца, — сказала она, — а остальное — пустяки!

Затем она помогла мне сойти с повозки, поблагодарила крестьянина тем нежным голосом, что сам являет собой вознаграждение, и крестьянин уехал, успев шепнуть мне:

— О господин Бемрод, такая жена — воистину благословение Неба!

Мы с Дженни направились в дом. Я шагал впереди и вошел в свой кабинет, не произнеся ни единого слова.

Там я сел, привлек жену к себе на колени и сказал:

— Дитя мое дорогое, жди одну из самых больших бед, какие могут нас постигнуть.

Дженни побледнела.

— О Боже! — воскликнула она. — Уж не при смерти ли мой отец или моя мать?

— Нет, нет!

— Ну что же, — со вздохом облегчения произнесла она, — ты рядом живой и невредимый, родители мои живы, благодарение Господу! Я жду несчастье, которое ты принес мне, Уильям, и жду, можно сказать, не то что со смирением, а с радостью, ведь оно ниспослано мне Всевышним и передано через твои руки.

Я рассказал ей обо всем, что произошло у купца; правда, поскольку мне не хотелось жаловаться на моего хозяина-медника, я умолчал о визите к нему.

Во время моего рассказа я чувствовал, как два-три раза дрожь пробегала по телу Дженни.

Это убедило меня, что Дженни не столь уж нечувствительна к тому, что с нами произошло, как она хочет мне это показать.

— Да, — произнесла она озабоченно, когда я закончил, — ты прав, мой друг, это серьезно.

— А что ты думаешь о незнакомце, выкупившем это злосчастное долговое обязательство? — спросил я.

— Думаю, что это враг.

Мой хозяин сказал мне то же самое — совпадение удивительное! Два человека, такие прямодушные и такие честные, как медник и моя жена, не могли ошибиться одновременно.

— Я думаю так же, как ты, моя Дженни; но кто может быть этим врагом?

— Кто может быть тебе врагом, Уильям? Подумай хорошенько.

— Да я, кроме ректора, решившего посадить своего племянника на мое место, никакого другого врага не знаю.

— Золотое сердце! — прошептала Дженни. — Ну же, поразмысли еще!

— Никто не приходит на ум… Далеко он или близко от меня?

— Далеко ходить не надо, бедный мой Уильям.

— В таком случае, этот враг где-то поблизости от меня?

— Да.

Я перебрал в памяти всех тех, кого мои заслуги могли сделать моими врагами, затем тех, чьим интересам в Ашборне я мог нанести ущерб, затем тех, чью гордыню я, быть может, осознанно или неосознанно, уязвил.

Вот тут-то и пришла мне в голову страшная мысль.

Я побледнел.

Дженни это сразу же заметила и, кивнув, подтвердила мою догадку.

— Ты полагаешь? — спросил я.

— Друг мой, я в этом уверена.

— Как, этот лакей, это ничтожество, этот подлец, этот Стифф?!

— Теперь он наш заимодавец.

— В таком случае будем ждать, как на нас обрушится правосудие со всей своей суровостью, подстегнутой всеми силами ненависти.

— Друг мой, — произнесла Дженни с чувством возвышенной веры, — после земной справедливости существует справедливость небесная; кроме людской ненависти, существует любовь Господня.

— Что же, будем ждать, — отозвался я почти смиренно. — Впрочем, ждать нам недолго и уже завтра мы будем знать, как нам быть!.. Во всяком случае, — добавил я вполголоса в качестве последнего утешения моей гордыне, — я погибну, снискав славу еще большую, чем у Поликрата: у него был только один Оройт, а у меня их — целых два!