Прочитайте онлайн Армадэль. Том 1 | Глава II. Аллэн-помещик

Читать книгу Армадэль. Том 1
2316+1784
  • Автор:

Глава II. Аллэн-помещик

Рано утром на другой день после своего первого ночлега в Торп-Эмброзе Аллэн встал и посмотрел на вид из окна спальни, чувствуя себя чужим в своем собственном доме.

Окно спальни находилось над большой парадной дверью с портиком, террасой и ступенями, а еще далее замыкали вид широкие аллеи парка. Утренний туман застилал верхушки деревьев, а коровы мирно паслись у железной ограды, отделявшей парк от дороги перед фасадом дома.

«Все это мое! — подумал Аллэн, со смутным изумлением смотря на собственные владения. — Пусть меня повесят, если я еще могу вбить это в мою голову. Все мое!»

Он оделся, вышел из комнаты и отправился по коридору, который вел к лестнице и к передней, отворяя двери, мимо которых проходил. Комнаты в этой части дома были спальные и туалетные, светлые, обширные, прекрасно меблированные и все пустые, кроме спальни, расположенной возле спальни Аллэна, которая была отведена Мидуинтеру. Тот еще спал, когда его друг заглянул к нему, видимо оттого, что просидел поздно над письмом к мистеру Броку. Аллэн дошел до конца первого коридора, повернул во второй и дошел до большой лестницы.

— Здесь нет ничего романтического, — сказал он себе, смотря с обитой прекрасным ковром каменной лестницы в светлую переднюю. — В этом доме ничего не расстроит нервов Мидуинтера.

Действительно, такого ничего не было. Крайне поверхностная наблюдательность Аллэна на этот раз не обманула его. Замок Торп-Эмброзский, выстроенный вместо срытого старого дома, стоял не более пятидесяти лет. Ничего живописного, ничего таинственного и романтического не было в нем нигде. Это был просто деревенский дом — произведение классической идеи, благоразумно обсужденной коммерческим английским умом. Если на него смотреть с наружной стороны, он походил на новейшую фабрику, старающуюся быть похожей на древний храм. С внутренней стороны это было чудо роскошного комфорта во всех частях, начиная от фундамента до крыши.

«И прекрасно! — думал Аллэн, потихоньку спускаясь с широких ступеней. — Черт побери таинственность и романтизм! Пусть все будет опрятно и комфортабельно, вот что я говорю!»

Дойдя до передней, новый торп-эмброзский владелец поколебался и осмотрелся вокруг, не зная, куда повернуть. Четыре приемные комнаты в нижнем жилье отворялись в переднюю, по две с каждой стороны. Аллэн наудачу попробовал войти в ближайшую дверь с правой руки и очутился в гостиной. Здесь появились первые признаки жизни в самой привлекательной форме. Молодая девушка одна находилась в гостиной; тряпка для обметания пыли в ее руке показывала, какую должность она занимала в доме, но в эту минуту она была занята преимуществом прав природы над обязанностями службы, другими словами, она внимательно смотрела на свое лицо в зеркале над камином.

— Полно, полно! Не пугайтесь меня, — сказал Аллэн, когда девушка отскочила от зеркала и посмотрела на него в неописуемом замешательстве. — Я совершенно согласен с вами, моя милая, на ваше лицо стоит смотреть. Кто вы? Служанка? Как вас зовут? Сюзанна? Мне нравится ваше имя. Вы знаете, кто я, Сюзанна? Я ваш господин, хотя вы, может быть, этого не думали. Ваш аттестат? О, да! Миссис Блэнчард отлично вас аттестовала. Вы здесь останетесь, не бойтесь. Вы будете доброй девушкой, Сюзанна, и станете носить щегольские чепчики, и передники, и яркие ленты, будете казаться миленькой и хорошенькой и хорошо обметать пыль, не правда ли?

С этим перечислением обязанностей служанки Аллэн вернулся в переднюю и нашел там еще больше признаков жизни. Явился слуга в полотняной куртке, в широкополой шляпе и поклонился, как приличествовало подчиненному перед помещиком.

— Кто вы? — спросил Аллэн. — Не тот слуга, который впустил нас вчера? А! Кажется, не тот. Второй лакей? Аттестат? О, да, отличный аттестат. Разумеется, вы останетесь здесь. Вы можете быть моим камердинером? Мне камердинера не нужно, я сам могу одеваться и чистить свое платье и, если бы я умел чистить сапоги, ей-богу, мне было бы это приятно! Это какая комната? Утренняя? А это, разумеется, столовая. Господи, какой стол! Длиннее моей яхты. Кстати, как вас зовут? Ричард? Я езжу на яхте, которую выстроил сам. Что вы думаете об этом? Вы, как мне кажется, годитесь в буфетчики на мою яхту. Если вы не страдаете морской болезнью. О! Вы страдаете? Ну, мы ничего более не скажем о яхте. А это какая комната? Ах, библиотека! Разумеется, она нужна скорее для мистера Мидуинтера, чем для меня. Мистер Мидуинтер — тот джентльмен, который приехал сюда со мною вчера. Помните, Ричард, что вы должны оказывать ему такое же внимание, как и мне. Где мы теперь? Это какая дверь сзади? В бильярдную и курильную? Хорошо. Еще дверь и еще лестница! Куда она ведет? И кто это идет? Не торопитесь, сударыня, вы уже не так молоды, как были когда-то, не торопитесь.

Предмет предостережений Аллэна была толстая пожилая женщина. Четырнадцать ступеней отделяли ее от хозяина дома, она останавливалась четырнадцать раз, поднимаясь на них, и четырнадцать раз вздыхала. Природа, разнообразная во всем, до крайности разнообразна в женском поле. Наружность некоторых женщин напоминает амуров и граций, а наружность других — горшок с салом. Эта принадлежала к последним.

— Очень рад видеть вас в добром здоровье, — сказал Аллэн, когда должность кухарки была ему названа. — Вас зовут Гриппер? Я считаю вас, миссис Гриппер, самой драгоценной особой в доме по той причине, что никто не любит так хорошо пообедать, как я. Сделать распоряжения? О, нет, я не буду делать распоряжений, я предоставляю все это вам. Крепкий бульон, баранина с подливкой — вот, по-моему, хороший стол… Постойте! Вот еще кто-то другой. О! Буфетчик тоже драгоценный человек. Мы пересмотрим все вина в погребе, господин буфетчик, и, если после этого я не буду в состоянии сказать вам мое мнение, мы пересмотрим в другой раз. Говоря о вине… Вот еще идут на лестницу! Не беспокойтесь, вы все отлично аттестованы, и вы все останетесь у меня… О чем я говорил сейчас? Что-то о вине… Да! Я вот что скажу вам, господин буфетчик, новый хозяин не всякий день приезжает в Торп-Эмброз, и я желаю, чтобы мы все начали нашу жизнь в самых лучших отношениях. Угостите слуг в честь моего приезда и дайте им выпить, что они захотят, за мое здоровье. Жалко то сердце, миссис Гриппер, которое не радуется никогда. Нет! Я теперь не пойду в погреб, я хочу подышать чистым воздухом до чая. Где Ричард? Есть здесь сад? По которую сторону дома? Вам не надо показывать мне дорогу, я пойду один, Ричард, и постараюсь заблудиться в моих собственных владениях.

С этими словами Аллэн сошел с террасы, весело посвистывая. Он кончил утром свои домашние дела самым удовлетворительным образом.

«Многие толкуют о том, как трудно управлять слугами, — подумал Аллэн… — Что они хотят этим сказать? Я вовсе не вижу никаких затруднений».

Он отпер калитку и вышел в рассадник, окружавший торп-эмброзский сад.

«Славное тенистое местечко для того, чтобы выкурить сигару, — говорил Аллэн, расхаживая, засунув руки в карманы. — Желал бы я вбить себе в голову, что оно действительно принадлежит мне».

Рассадник вел в обширный цветник, ярко облитый лучами утреннего солнца. С одной стороны арка, пробитая в стене, вела в фруктовый сад, с другой терраса спускалась в нижний итальянский сад. Пройдя мимо фонтанов и статуй, Аллэн дошел до другого рассадника, который, по-видимому, вел в какую-то отдаленную часть парка. До сих пор не было ни видно, ни слышно ни одного человеческого существа, но когда Аллэн дошел до конца второго рассадника, ему что-то послышалось по другую сторону кустов. Он остановился и прислушался. Два человека громко говорили — старый мужской голос, в котором слышалось упрямство, и голос молодой женщины, в котором слышался сильный гнев.

— Напрасно, мисс, — доносился старый голос. — Я не должен этого позволять и не позволю. Что скажет мистер Армадэль?

— Если мистер Армадэль джентльмен, каким я его считаю, старый грубиян, — отвечал молодой голос, — он скажет: «Приходите ко мне в сад, мисс Мильрой, так часто, как только вам угодно, и берите столько букетов, сколько хотите».

Блестящие голубые глаза Аллэна лукаво сверкнули. Побуждаемый внезапной мыслью, он тихо дошел до конца рассадника, перепрыгнул через низкий забор и очутился в красивом небольшом зверинце, через который проходила усыпанная песком дорожка, на которой спиной к Аллэну стояла молодая девушка, стараясь пройти мимо старика с граблями в руках, упорно преграждавшего ей дорогу и качавшего с укором головой.

— Приходите ко мне в сад, мисс Мильрой, так часто, как только вам угодно, и берите столько букетов, сколько хотите, — вскричал Аллэн, точно повторяя ее собственные слова.

Молодая девушка вскрикнула и обернулась. Нижний край кисейного платья, который она придерживала спереди, выпал у нее из рук, и целая куча цветов рассыпалась по дорожке.

Прежде чем было произнесено другое слово, упрямый старик выступил вперед с чрезвычайным спокойствием и приступил к решению вопросов в своих личных интересах, как будто ничего не случилось и никого тут не было, кроме нового господина и его.

— Нижайше поздравляю вас с приездом в Торп-Эмброз, сэр, — сказал старец. — Меня зовут Абрагэм Сэдж. Я служу в здешнем саду более сорока лет и надеюсь, что вы позволите мне остаться на своем месте.

Таким образом, садовник говорил, имея в виду только свои собственные интересы, но говорил напрасно. Аллэн стоял на коленях на песочной дорожке и собирал упавшие цветы. В этот момент у него сложились первые впечатления о внешности мисс Мильрой. Она была и хороша, и нет. Она очаровывала, разочаровывала и восхищала опять. По признанным правилам красоты она была слишком мала и слишком развита для своих лет, а между тем немногие из мужчин пожелали бы, чтобы у нее была другая фигура. Ее хорошенькие ручки были такие пухленькие, что трудно было приметить, как они были красны от избытка молодости и здоровья. Ножки грациозно извинялись за старые и дурно сшитые башмаки, а плечи вполне вознаграждали за поношенное кисейное платье. Темно-карие глаза были прелестны, они светились чистым нежным светом, умом, нежностью и кротким веселым выражением, а волосы, насколько позволяла их видеть поношенная старая шляпа, были того светлого каштанового цвета, который по контрасту придает красоту темным глазам. Но кроме этих привлекательных черт были и несовершенства во внешности этой странной девушки. Нос ее был слишком короток, рот чересчур велик, лицо слишком кругло и румяно. Хорошая реалистическая фотография была бы к ней беспощадна, а скульпторы классической Греции с сожалением и с поклоном выпроводили бы ее из своей мастерской. Несмотря на все это, пояс, которым была опоясана мисс Мильрой, был все-таки поясом Венеры, и ключ, отпирающий все сердца, она всегда носила с собой. Прежде чем Аллэн поднял вторую пригоршню цветов, он уже в нее влюбился.

— Пожалуйста, не беспокойтесь, мистер Армадэль, — сказала она, неохотно принимая цветы, которые Аллэн бросал к ней на платье. — Мне так стыдно! Я, право, не имела серьезного намерения так смело ворваться в ваш сад… Я так, проговорилась, право! Что мне сказать в извинение? О, мистер Армадэль, что вы должны думать обо мне?

Аллэн вдруг догадался, что ему следует сделать комплимент, и сказал его с третьей пригоршней цветов по-своему прямо и простодушно:

— Я скажу вам, что я думаю, мисс Мильрой. Я думаю, что самая приятнейшая прогулка в моей жизни та, которая сегодня утром привела меня сюда.

Он казался пылок и красив. Он обращался не к женщине, которой уже надоел восторг, а к девушке, только что начинавшей жизнь женщины, и во всяком случае ему не вредило его звание торп-эмброзского владельца. Выражение раскаяния на лице мисс Мильрой почти исчезло. Она потупила глаза, скромно и с улыбкой смотря на цветы, лежащие у нее на платье.

— Я заслуживаю строгого выговора, — сказала она, — а не комплиментов, мистер Армадэль, менее всего от вас!

— О да, вы их заслуживаете! — вскричал опрометчивый Аллэн, проворно вскочив на ноги. — Притом это не комплимент, это правда: вы самая хорошенькая.., извините, мисс Мильрой, на этот раз я проболтался.

Между определенными нормами поведения, которых должны придерживаться женщины, может быть, самой тяжелой в шестнадцать лет можно назвать серьезность. Мисс Мильрой едва удерживалась от смеха, улыбнулась, опять удержалась и успела сохранить серьезность.

Садовник, все еще стоявший тут же и терпеливо ожидавший удобного случая, посчитал, что теперь удобно воспользоваться в своих личных интересах первой паузой, наступившей после появления Аллэна в зверинце.

— Я нижайше поздравляю вас с приездом в Торп-Эмброз, сэр, — сказал Абрагэм Сэдж, упрямо начав свою речь во второй раз. — Меня зовут…

Прежде чем он успел произнести свое имя, мисс Мильрой случайно взглянула на упрямое лицо садовника и уже никак не могла хранить свою серьезность и громко расхохоталась. Аллэн, никогда не пропускавший случая последовать такому веселому примеру, тоже разразился хохотом. Благоразумный садовник не удивился и не обиделся, он дождался новой паузы и опять заговорил о своем в ту минуту, когда молодые люди перестали смеяться, чтобы перевести дух.

— Я служил садовником, — продолжал Абрагэм Сэдж, — более чем сорок лет…

Вы будете служить садовником еще сорок лет, если только замолчите и уберетесь отсюда! — воскликнул Аллэн, как только смех позволил ему говорить.

— Благодарю вас, сэр, — сказал садовник с чрезвычайной вежливостью, но не показывая признаков, что он замолчит или уйдет.

— Ну что ж? — спросил Аллэн.

Абрагэм Сэдж прокашлялся и повертел в руках грабли. Он смотрел на свой драгоценный инструмент с чрезвычайным интересом и вниманием, видя, по всей вероятности, не длинную ручку граблей, а хорошую перспективу вдали, а в конце ее свои личные выгоды.

— Когда для вас будет удобнее, сэр, — продолжал этот непреклонный человек, — я желал бы почтительнейше поговорить с вами о моем сыне. Может быть, для вас будет удобнее после, сэр? Нижайше кланяюсь и благодарю. Сын мой трезв, привык к конюшням и принадлежит к английской церкви.

Отрекомендовав таким образом своего сына, Абрагэм Сэдж вскинул на плечо свои драгоценные грабли и медленно скрылся из виду.

— Если это образчик верного старого слуги, — сказал Аллэн, — то я скорее согласен, чтобы меня обманывал новый слуга. По крайней мере, вас он уже не будет беспокоить, мисс Мильрой. Все цветники в саду к вашим услугам и все фрукты летом, если только вам угодно будет приходить сюда кушать.

— О мистер Армадэль, как вы добры! Как мне вас благодарить?

Аллэну представилась возможность сделать новый комплимент, комплимент, который продлил бы их встречу.

— Вы можете оказать мне величайшую милость, — сказал он, — вы можете помочь мне получить приятное впечатление о моем саде.

— Боже мой! Каким образом? — невинно спросила мисс Мильрой.

Аллэн заключил свою мысль словами:

— Взяв меня с собой, мисс Мильрой, на вашу утреннюю прогулку.

Он улыбнулся и подал руку. Она со своей стороны увидела возможность пококетничать. Девушка подала ему свою руку, покраснела и вдруг отняла ее.

— Я не думаю, чтобы это было хорошо, мистер Армадэль, — сказала она, принявшись с глубочайшим старанием собирать цветы. — Не нужно ли нам пригласить сюда какую-нибудь пожилую даму? Кажется, мне не совсем прилично ходить с вами под руку, пока я не узнаю вас короче.

Я вынуждена об этом спросить. Я так мало образована, я так мало была в обществе, и один из друзей папа сказал однажды, что мое обращение слишком смело для моих лет. Вы как думаете?

— Я думаю, как хорошо, что здесь нет друга вашего папа, — отвечал откровенный Аллэн. — Я поссорился бы с ним непременно. Что касается общества, мисс Мильрой, никто его не знает меньше меня, но если бы с нами была здесь пожилая дама, я должен сказать, что ее присутствие было бы чрезвычайно некстати. Не угодно ли? — заключил Аллэн, во второй раз предлагая свою руку. — Пойдемте же!

Мисс Мильрой бросила на него нерешительный взгляд.

— Вы хуже вашего садовника, мистер Армадэль! — сказала она и опять в нерешительности потупила глаза. — Я уверена, что это нехорошо, — прибавила она и через минуту взяла Аллэна под руку без малейшей нерешительности.

Они пошли по усыпанному маргаритками лугу, молодые, веселые и счастливые, и солнце летнего утра безоблачно освещало их усыпанный цветами путь.

— Куда мы идем теперь? — спросил Аллэн. — В другой сад?

Она весело засмеялась.

— Как это странно, мистер Армадэль, что вы не знаете, когда все это принадлежит вам! Неужели вы видите Торп-Эмброз первый раз сегодня? Как это должно казаться вам странно! Нет, нет, не говорите мне больше комплиментов, а то, пожалуй, вы вскружите мне голову. С нами нет пожилой дамы, и я сама должна заботиться о себе. Позвольте мне быть полезной, позвольте мне показать вашу собственность. Мы выйдем из этой калитки через дорогу в парк, а потом по сельскому мостику кругом плантации — куда вы думаете? Туда, где я живу, мистер Армадэль, в прехорошенький коттедж, который вы отдали внаймы папа. О, если бы вы знали, как мы обрадовались, когда могли его получить!

Она замолчала, посмотрела на своего спутника и остановила еще комплимент, готовый сорваться с губ неисправимого Аллэна.

— Я брошу вашу руку, — кокетливо сказала она, — если вы не перестанете! Мы очень обрадовались, получив коттедж, мистер Армадэль. Папа сказал, что он чувствует себя обязанным вам за это, в тот день, как мы получили ваше согласие. А я сказала, что я вам обязана, неделю тому назад.

— Вы, мисс Мильрой? — воскликнул Аллэн.

— Да. Вам, может быть, удивительно это слышать, но если бы вы не отдали этот коттедж папа, я, кажется, имела бы несчастье попасть в школу.

Аллэн вспомнил о монете, которую он бросал на столе в каюте в Кэстльтоуне.

«Если бы она знала, что я кидал для этого жребий!» — подумал он с раскаянием.

— Наверно, вы не понимаете, почему мне кажется так ужасно попасть в школу, — продолжала мисс Мильрой, истолковав по-другому молчание своего спутника. — Если бы я поступила в школу в детстве, то есть в таких летах, когда отдают других девушек, мне было бы теперь все равно, но тогда мне не удалось. Это было во время болезни мама и несчастных спекуляций папа, а так как папа некому было утешать, кроме меня, Я, разумеется, осталась дома. Напрасно вы смеетесь. Я была полезна, уверяю вас. Я помогла папа переносить неприятности, сидя у него на коленях после обеда и прося его рассказывать мне истории о всех замечательных людях, которых он знал, когда бывал в большом свете, здесь и за границей. Если бы я не развлекала его по вечерам, а его часы не занимали его днем…

— Его часы? — повторил Аллэн.

— О, да! Мне бы надо было сказать вам: у папа необыкновенный талант к механике. И вы это скажете, когда увидите его часы. Они, разумеется, не так велики, но совершенно по образцу знаменитых страсбургских часов. Только подумайте: он начал их, когда мне было восемь лет, и, хотя мне минуло теперь шестнадцать, они еще не кончены! Некоторые из наших друзей ужасно удивились, что он принялся за такую работу, когда начались его неприятности, но папа тотчас им напомнил, что Людовик XVI занялся слесарным мастерством, когда начались его неприятности, и тогда все остались совершенно довольны.

Она замолчала и покраснела.

— О, мистер Армадэль! — сказала она с искренним замешательством на этот раз. — Все мой несчастный язык — опять проболтался! Я уже разговариваю с вами, как будто знала вас несколько лет! Вот об этом-то говорил друг папа, когда уверял, что мое обращение слишком смело. Это совершенно справедливо. Я ужасно скоро становлюсь слишком непринужденной с теми…

Она вдруг замолчала и не закончила свою фразу — «которые мне нравятся».

— Нет, нет, продолжайте! — умолял Аллэн. — Я тоже имею недостаток быть фамильярным, притом мы должны быть фамильярны: мы такие близкие соседи. Я человек довольно необразованный и не знаю, как мне это сказать, но я желаю, чтобы ваш коттедж находился в дружеских отношениях с моим домом, а мой дом с вашим коттеджем. Вот моя мысль, выраженная неуклюжими словами. Продолжайте, мисс Мильрой, пожалуйста, продолжайте!

Она улыбнулась и заколебалась.

— Я не совсем помню, на чем я остановилась, — промолвила она. — Я только помню, что мне хотелось вам что-то сказать. Это все оттого, мистер Армадэль, что я иду с вами под руку, будет гораздо лучше, если вы согласитесь идти отдельно. Вы не соглашаетесь? Ну, когда так, напомните же мне, что такое хотела я вам сказать? На чем я остановилась, прежде чем заговорила о неприятностях и часах папа?

— Вы были в школе! — отвечал Аллэн, покопавшись в своей памяти.

— Не в школе, хотите вы сказать, — продолжала мисс Мильрой, — по милости вашей. Теперь я опять могу продолжать, и это очень утешительно. Я говорю совершенно серьезно, мистер Армадэль, что, если бы вы не согласились отдать внаймы папа коттедж, меня отдали бы в школу. Вот как это получилось: когда мы начали переезжать, миссис Блэнчард была так добра, что прислала нам сказать, что ее слуги в нашем распоряжении, если нам нужна помощь. После этого нам с папа только оставалось пойти и поблагодарить ее. Мы видели миссис и мисс Блэнчард. Миссис была очаровательна, а мисс просто прелестна в трауре. Вы, наверно, восхищаетесь ею. Она высока, бледна и грациозна и, вероятно, совершенно оправдывает вашу идею о красоте?

— Ничуть не бывало, — отвечал Аллэн. — Моя идея о красоте в настоящую минуту…

Мисс Мильрой, опасаясь комплимента, тотчас отняла свою руку.

— Я хочу сказать, что я никогда не видел ни миссис Блэнчард, ни ее племянницы, — прибавил Аллэн, поспешно поправившись.

Мисс Мильрой сменила гнев на милость и опять взяла Аллэна под руку.

— Как это странно, что вы никогда их не видели! — продолжала она. — Вам решительно незнакомы все и вся, в Торп-Эмброзе! Вот когда мы посидели и поговорили немножко с мисс Блэнчард, я услыхала, что миссис Блэнчард произнесла мое имя, и затаила дыхание. Она спрашивала папа: кончила ли я мое воспитание. Папа тотчас высказал свое главное затруднение. Надо вам знать, что моя прежняя гувернантка вышла замуж перед нашим приездом сюда и никто из наших друзей не мог рекомендовать нам другую, с умеренным жалованьем. «Мне сказали, миссис Блэнчард, люди, понимающие это лучше, чем я, — сказал папа, — что объявлять в газетах всегда риск. Это все падает на меня при расстроенном здоровье миссис Мильрой, и, кажется, я должен кончить тем, что отдам мою девочку в школу. Не знаете ли вы школы, которая была бы по средствам бедного человека?» Миссис Блэнчард покачала головой. Я готова была расцеловать ее за это. «Вся моя опытность, майор Мильрой, — сказала эта чудесная женщина, — говорит в пользу объявлений. Гувернантка моей племянницы была взята по объявлению, а вы можете вообразить, как она была нам полезна, когда я вам скажу, что она жила в нашем семействе более десяти лет». Я готова была упасть на колени перед миссис Блэнчард и сама удивляюсь, как я этого не сделала! Папа был поражен в то время. Я это видела и заговорила об этом опять, когда мы возвращались домой. «Хотя я давно не бывал в свете, моя милая, — сказал папа, — я с первого взгляда узнаю знатную и умную женщину. Опытность миссис Блэнчард поставила объявления в новом свете, я должен об этом подумать». Он об этом подумал, и, хотя он не признался мне открыто, я знаю, что он решился напечатать объявление не позже, как вчера. Итак, если папа благодарит вас за коттедж, мистер Армадэль, и я тоже благодарю вас. Если бы не вы, мы никогда не познакомились бы с милой миссис Блэнчард, а если бы не милая миссис Блэнчард, меня отдали бы в школу.

Прежде чем Аллэн успел ответить, они обогнули плантацию и вышли к коттеджу. Описывать его было бы бесполезно. Вся вселенная уже знает его. Это был типичный коттедж первых уроков рисовального учителя, набросанный размашистым карандашом, с хорошенькой соломенной кровлей, с роскошными ползучими растениями, со скромными решетчатыми окнами, с сельским крыльцом, с проволочной клеткой — всего тут было сполна!

— Не правда ли, какая прелесть? — сказала мисс Мильрой. — Пожалуйста, войдите!

— Можно ли? — спросил Аллэн. — А если майор подумает, что слишком рано?

— Рано или поздно, я уверена, что папа будет очень рад видеть вас.

Она торопливо прошла по садовой тропинке и отворила дверь гостиной. Аллэн последовал за ней в маленькую комнатку и увидел на дальнем конце ее мужчину, сидевшего у старинного письменного стола спиной к гостю.

— Папа! Вот вам сюрприз! — сказала мисс Мильрой, отвлекая его от занятия. — Мистер Армадэль приехал в Торп-Эмброз, и я привела его к вам.

Майор вздрогнул и вскочил, растерявшись на минуту, немедленно оправился и подошел встретить своего молодого хозяина, гостеприимно протянув руку.

Человек с более опытной и с более тонкой наблюдательностью, чем Аллэн, прочел бы на лице майора Мильроя историю его жизни. Домашние неприятности, поразившие майора, ясно обнаружились в его согбенном стане, в его исхудалых, морщинистых щеках сразу же, когда он встал со своего кресла. Неизменное влияние одного неменяющегося занятия и одной монотонной мысли выразилось потом в его обращении и в его задумчивом взгляде, когда дочь заговорила с ним. Через минуту, когда майор несколько оживился, принимая своего гостя, он вполне раскрылся как личность. Тогда в утомленных глазах майора мелькнуло слабое отражение его более счастливой молодости. В спокойном обращении майора произошла перемена, безошибочно показывавшая дарования, приобретенные давно в школе благородного общества. Это был человек, давно уже терпеливо находивший прибежище от своих неприятностей в одном занятии механикой, человек, только пробуждавшийся время от времени, чтобы увидеть себя опять тем, кем он когда-то был. Открывшись таким образом для всех глаз, какие могли правильно понять его, майор Мильрой стоял перед Аллэном в первое утро знакомства, которому было предназначено иметь влияние на жизнь Аллэна.

— Искренно рад видеть вас, мистер Армадэль, — сказал он, говоря монотонным и тихим голосом, свойственным людям, занятия которых бывают уединенны и однообразны. — Вы уже сделали мне одно одолжение, приняв меня вашим жильцом, а теперь вы делаете мне другое одолжение этим дружеским визитом. Если вы еще не завтракали, позвольте мне без церемонии пригласить вас сесть за наш маленький стол.

— С величайшим удовольствием, майор Мильрой, если я только вам не помешаю, — ответил Аллэн, восхищенный этим приемом. — С огорчением я услыхал от мисс Мильрой, что миссис Мильрой нездорова. Может быть, мой неожиданный приход… Может быть, вид незнакомца…

— Я понимаю вашу нерешимость, — перебил майор, но она совершенно излишняя. Болезнь миссис Мильрой не позволяет ей выходить из ее комнаты… Приготовлено ли уже все на столе, душа моя? — продолжал он, так круто переменив разговор, что более внимательный наблюдатель, чем Аллэн, мог бы подозревать, что этот разговор был ему неприятен. — Ты сделаешь чай?

Внимание мисс Мильрой, по-видимому, было уже занято, она не отвечала. Пока ее отец и Аллэн разменивались любезностями, она приводила в порядок письменный стол и рассматривала разные вещи, разбросанные на нем, с необузданным любопытством избалованного ребенка. Через минуту после того, как майор заговорил с нею, она увидела бумажку, спрятанную между листьями пропускной бумаги, схватила ее и тотчас обернулась с восклицанием удивления.

— Неужели мои глаза обманывают меня, папа? — спросила она. — Или вы точно писали объявление, когда я вошла?

— Я только что кончил, — отвечал ей отец. — Но, душа моя, мистер Армадэль здесь. Мы ждем завтрак.

— Мистер Армадэль все знает, — отвечала мисс Мильрой. — Я сказала ему в саду.

— О да! — вмешался Аллэн. — Пожалуйста, не обращайтесь со мной, как с посторонним, майор! Если оно насчет гувернантки, то я, хоть косвенно, замешан в этом.

Майор Мильрой улыбнулся. Прежде чем он успел ответить, его дочь, читавшая объявление, обратилась к нему во второй раз.

— О, папа! — сказала она. — Здесь есть одно, что мне не нравится. Зачем вы поставили начальные буквы имени бабушки в конце? Зачем вы приглашаете их писать в дом бабушки в Лондон?

— Душа моя! Твоя мать ничего не может сделать, как тебе известно. Что касается меня, даже если бы я поехал в Лондон и стал расспрашивать незнакомых дам о их характерах и дарованиях, я на это совершенно не способен. Твоей бабушке приличнее всего получать письма и наводить необходимые справки.

— Но я хочу сама читать письма, — настаивал избалованный ребенок. — Некоторые непременно будут забавны…

— Я не извиняюсь за такой бесцеремонный прием, мистер Армадэль, — обратился майор к Аллэну с веселой и добродушной улыбкой. — Он может служить вам предостережением, если вам случится жениться и иметь дочь, чтобы не избаловать ее, как сделал это я, потакая всем ее прихотям.

Аллэн засмеялся. Мисс Мильрой настаивала.

— Притом, — продолжала она, — я хотела бы сама выбрать, на какие письма отвечать, а на какие нет. Я думаю, что мне следует иметь голос в выборе гувернантки для меня. Зачем не объявить, папа, чтобы письма присылались сюда, в почтовую контору, или в какую-нибудь лавку? Когда мы с вами прочтем их, мы можем послать выбранные письма к бабушке, и она может навести справки и выбрать лучшую гувернантку, как вы уже распорядились, не оставляя меня совершенно в неизвестности, что я считаю — наверно, и вы, мистер Армадэль? — совершенно бесчеловечным. Позвольте мне переменить адрес, папа, пожалуйста, душечка!

— Мы не получим завтрака, мистер Армадэль, если я не скажу «да», — возразил майор добродушно. — Поступай, как хочешь, моя милая, — обратился он к дочери. — Только бы твоя бабушка устроила для нас это дело, а остальное не имеет никакой важности.

Мисс Мильрой взяла перо, зачеркнула последнюю строчку в объявлении и написала другой адрес собственной рукой:

«Обратиться письменно к М. в почтовую контору в Торп-Эмброз в Норфольк».

— Вот, — сказала она, поспешно подходя к своему месту у чайного стола, — теперь объявление может отправляться в Лондон, и если оно доставит нам гувернантку, о папа! Кто такая будет она?.. Чай или кофе, мистер Армадэль? Мне, право, стыдно, что я заставила вас ждать. Но так успокоительно, — прибавила она лукаво, — кончить дело до завтрака!

Отец, дочь и гость сели вместе за маленький круглый столик, как добрые соседи и уже добрые друзья.

Три дня спустя один из лондонских рассыльных тоже до завтрака кончил свое дело. Его округом была улица Диана в Пимлико, и последнюю из утренних газет, которые он разносил, он оставил у миссис Ольдершо.