Прочитайте онлайн Анж Питу | XXXIX ПАПАША КЛУИС И КЛУИСОВ КАМЕНЬ, ИЛИ КАК ПИТУ СДЕЛАЛСЯ ТАКТИКОМ И ПРИОБРЕЛ БЛАГОРОДНЫЙ ВИД

Читать книгу Анж Питу
2612+4675
  • Автор:
  • Перевёл: В. Мильчина
  • Язык: ru

XXXIX

ПАПАША КЛУИС И КЛУИСОВ КАМЕНЬ, ИЛИ КАК ПИТУ СДЕЛАЛСЯ ТАКТИКОМ И ПРИОБРЕЛ БЛАГОРОДНЫЙ ВИД

Питу бежал по лесу с полчаса: ему нужно было попасть в самую глушь.

Здесь, среди трехсотлетних высоченных деревьев и непроходимого колючего кустарника, стояла возле огромного валуна хижина, построенная лет тридцать-сорок назад; хозяин ее не без корысти набросил на свое существование покров тайны.

Хижину эту, наполовину вросшую в землю, оплели узловатые ветви и побеги; свет и воздух поступали внутрь через косо прорезанное отверстие в крыше.

Хижина напоминала лачуги альбайсинских цыган: если бы не вившаяся порою над крышей струйка голубого дыма, никому, кроме лесников, охотников, браконьеров и окрестных землепашцев, не пришло бы в голову, что в ней обитает живое существо.

И тем не менее вот уже сорок лет здесь жил отставной гвардеец, которому герцог Орлеанский, отец Луи Филиппа, дозволил поселиться в чаще леса, носить военный мундир и охотиться на зайцев и кроликов, делая в день не больше одного выстрела.

Стрелять птиц и крупную дичь ему не разрешалось.

В ту пору, о какой мы ведем речь, старику исполнилось шестьдесят девять лет; вначале соседи звали его просто Клуисом, но с годами он превратился в папашу Клуиса.

Постепенно и за валуном, к которому прилепилась хижина отставного солдата, закрепилось название Клуисов камень.

В сражении при Фонтенуа папаша Клуис был ранен и лишился ноги. Именно поэтому он был так рано уволен в отставку и удостоился от г-на герцога Орлеанского перечисленных выше привилегий.

Папаша Клуис никогда не бывал в больших городах, а в Виллер-Котре являлся раз в год, чтобы купить пороху и дроби на триста шестьдесят пять или, если год был високосный, триста шестьдесят шесть выстрелов.

В этот же самый день он приносил на улицу Суасон, к шляпнику г-ну Корню, триста шестьдесят пять или триста шестьдесят шесть кроличьих и заячьих шкурок, за которые шляпный мастер давал ему семьдесят пять турских ливров.

Говоря о трехстах шестидесяти пяти или трехстах шестидесяти шести шкурках, мы нисколько не преувеличиваем, ибо папаша Клуис так набил себе руку, что, имея право на один выстрел в день, ежедневно убивал либо кролика, либо зайца.

А поскольку он делал в год не больше и не меньше чем триста шестьдесят пять или — если год был високосный — триста шестьдесят шесть выстрелов, то убивал в обычные годы сто восемьдесят три зайца и сто восемьдесят два кролика, а в високосные — сто восемьдесят три зайца и столько же кроликов.

Эти животные и давали ему средства к существованию: их мясом он питался либо продавал его, на их шкурки, как мы уже сказали, покупал пороху и дроби, а остаток откладывал на черный день.

Впрочем, раз в год у папаши Клуиса имелся и другой источник дохода.

Один из склонов валуна, возле которого стояла его хижина, был пологим, как скат крыши.

Максимальная длина этого склона достигала восемнадцати футов.

Человек или предмет, оказавшийся на верху склона, мог плавно съехать по нему до самого низа.

Папаша Клуис исподволь, через кумушек, покупавших у него кроличье и заячье мясо, стал сеять в соседних деревнях слухи о том, что девушки, которые в день святого Людовика трижды скатятся вниз по склону лесного валуна, в тот же год выйдут замуж.

В первый год у валуна собралось много девиц, но ни одна не осмелилась съехать вниз.

На следующий год три девушки рискнули: две вскоре нашли себе мужей, а относительно третьей, оставшейся в девицах, папаша Клуис, не раздумывая долго, стал уверять, что она сама виновата, ибо, в отличие от своих подруг, недостаточно горячо верила в успех.

На следующий год девушки со всей округи явились к папаше Клуису и съехали вниз по его валуну.

Папаша Клуис заявил, что на всех невест женихов не хватит, но треть соискательниц, те, что набожнее других, выйдут замуж непременно.

В самом деле, среди съехавших по склону оказалось немало таких, которые отыскали себе мужей, и с этой поры за папашей Клуисом прочно закрепилась репутация посланца Гименея, а день святого Людовика стал праздноваться дважды: в городе и в лесу.

Тогда папаша Клуис попросил для себя привилегию. Поскольку с утра до вечера съезжать с камня без еды и питья тяжело, он потребовал, чтобы его наделили монопольным правом продавать еду и питье съезжающим с валуна женихам и невестам, ибо юноши сумели убедить девушек, что средство будет действовать безотказно, если они выполнят главное условие — съезжать вместе с кавалером.

Такую жизнь папаша Клуис вел уже тридцать пять лет. Местные жители чтили его, как чтут арабы своих марабутов. Он стал живой легендой.

Охотникам и лесникам не давал покоя тот всеми признанный факт, что, делая в год ровно триста шестьдесят пять выстрелов, и ни одним больше, папаша Клуис ежегодно убивал сто восемьдесят три зайца и сто восемьдесят два кролика, и ни одним меньше.

Не однажды знатные господа, приглашенные герцогом Орлеанским провести несколько дней в замке и наслышанные о мастерстве папаши Клуиса, жаловали ему — в зависимости от своей щедрости — луидор или экю и пытались проникнуть в тайну этого умельца, попадающего в цель триста шестьдесят пять раз из трехсот шестидесяти пяти.

Но папаша Клуис мог дать своей меткости только одно объяснение: в армии он наловчился каждым выстрелом убивать из этого же ружья по одному человеку. Так вот, оказалось, что стрелять дробью в зайцев и кроликов еще легче, чем стрелять пулями в людей.

Когда же слушатели в ответ на эти речи улыбались, папаша Клуис недоумевал:

— Зачем тратить заряд, если не уверен, что попадешь в цель?

Афоризм этот можно было бы назвать достойным г-на де Ла Палиса, если бы не исключительные достижения стрелка.

— Однако, — продолжали свои расспросы гости, — отчего же господин герцог Орлеанский, человек вовсе не скаредный, дозволил вам производить в день не больше одного выстрела?

— Потому что больше — это уже чересчур, — отвечал папаша Клуис. — Господин герцог знал меня не первый день.

Поразительные способности старого анахорета и его необычная теория приносили ему еще десяток луидоров в год, и никак не меньше.

Примерно столько же папаша Клуис выручал от продажи кроличьих и заячьих шкурок, а также от учрежденного им праздника; тратился же он только на пару гетр, а точнее, на одну гетру раз в пять лет, да еще на куртку со штанами раз в десять лет; из всего этого ясно, что папаша Клуис отнюдь не нищенствовал.

Более того, в округе толковали о том, что у него в кубышке хранится немало денег и тому, кто станет его наследником, можно только позавидовать.

Таков был оригинал, к которому отправился среди ночи Питу, дабы претворить в жизнь осенившую его идею, как выпутаться из смертельного затруднения.

Однако пробраться к папаше Клуису было не так-то просто.

Подобно древнему пастуху Нептуновых стад, Клуис допускал до себя далеко не всякого. Он прекрасно умел отличить докучного бедняка от любопытствующего богача, и если даже вторых он встречал не слишком любезно, то первых, как нетрудно догадаться, изгонял без малейшей жалости.

Клуис покоился на вересковом ложе — чудесной, благоухающей лесной постели, обновляемой всего раз в год, в сентябре.

Было около одиннадцати вечера; погода стояла ясная и прохладная.

Хижину папаши Клуиса окружал такой дремучий дубовый лес и такой густой кустарник, что всякий, кто желал навестить отшельника, непременно извещал о своем приближении хрустом веток.

Питу наделал шуму в четыре раза больше, чем все прочие посетители, и папаша Клуис, еще не заснувший, поднял голову, чтобы взглянуть на незваного гостя.

В тот день папаша Клуис был зол как черт. С ним приключилась страшная беда, напрочь отбившая у него желание беседовать даже с самыми приветливыми соседями.

Беда в самом деле была страшная. Ружье, из которого старый солдат пять лет стрелял пулями и тридцать пять — дробью, взорвалось, когда он целился в очередного кролика.

За тридцать пять лет папаша Клуис впервые промахнулся.

Но дело было не только в упущенном кролике. Два пальца левой руки охотника пострадали при взрыве. Он кое-как остановил кровь с помощью жеваной травы и листьев, но если себя он еще мог вылечить, то починить взорвавшееся ружье было не в его силах.

А для покупки нового ружья следовало залезть в кубышку; впрочем, предположим даже, что он бы потратил на новое ружье громадную сумму в два луидора, — кто мог поручиться, что это ружье будет бить без промаха, как то, что так неудачно взорвалось у него в руках?

Понятно, что Питу явился более чем некстати.

Поэтому, стоило ему взяться за ручку двери, как папаша Клуис издал глухой рык, заставивший командующего арамонской национальной гвардией попятиться.

Казалось, место папаши Клуис в хижине занял волк или самка кабана, защищающая детенышей.

Питу, знавший сказку о Красной шапочке, не решался войти.

— Эй, папаша Клуис! — позвал он.

— Ну! — откликнулся лесной житель.

Узнав голос почтенного отшельника, Питу успокоился.

— Ах, это все-таки вы, — сказал он.

Войдя в хижину и поклонившись ее хозяину, он любезно произнес:

— Здравствуйте, папаша Клуис.

— Кто там? — спросил раненый.

— Я.

— Кто я?

— Я, Питу.

— Какой еще Питу?

— Анж Питу из Арамона, вы ведь меня знаете.

— Ну и что с того, что вы Анж Питу из Арамона? Какое мне до этого дело?

— Ну и ну, — подобострастно сказал Питу, — папаша Клуис не в настроении, не в добрый час я его разбудил.

— Вы правы, совсем не в добрый.

— Что же мне делать?

— Самое лучшее, что вы можете сделать, — убраться отсюда.

— Как? Даже не потолковав с вами?

— О чем нам толковать?

— О том, как помочь мне в моей беде, папаша Клуис.

— Я даром не помогаю.

— А я всегда плачу за помощь.

— Возможно, но от меня теперь помощи ждать не приходится.

— Как так?

— Я разучился убивать.

— Вы разучились убивать? Вы, стреляющий без промаха? Этого не может быть, папаша Клуис!

— Повторяю: ступайте прочь!

— Папаша Клуис, милый!

— Вы мне надоели.

— Выслушайте меня, не пожалеете.

— Ну хорошо… Выкладывайте, только поживее.

— Вы ведь старый солдат, правда?

— И что с того?

— Так вот, папаша Клуис, мне нужно…

— Скажешь ты наконец что-нибудь путное или нет?

— Мне нужно, чтобы вы поучили меня строевой науке.

— Вы спятили?

— Нет, я в здравом уме. Обучите меня строевой науке, папаша Клуис, а за ценой я не постою.

— Нет, все-таки этот тип не в своем уме, — грубо оборвал Анжа Питу папаша Клуис, садясь на своем вересковом ложе.

— Папаша Клуис, я вам повторяю, мне нужно научиться приемам, которые делают в армии на двенадцать счетов, а если вы меня научите, просите все, чего вам угодно.

Старик привстал и, бросив на Питу хищный взгляд, спросил:

— Все, чего мне угодно?

— Да.

— Так вот: мне угодно иметь ружье.

— О! — сказал Питу. — Как удачно: у меня их целых тридцать четыре.

— У тебя тридцать четыре ружья?

— И тридцать четвертое, которое я взял для самого себя, будет вашим. Отличное ружье с золотым королевским гербом на казенной части.

— Но откуда у тебя это ружье? Надеюсь, ты его не украл?

Питу рассказал отшельнику всю историю ружей — рассказал честно, открыто, весело.

— Ладно, — ответил старый солдат. — Я понял. Я научу тебя стрелять, но у меня болят пальцы.

И он в свою очередь поведал Питу о приключившейся с ним беде.

— Насчет ружья не беспокойтесь, — сказал Питу, — считайте, что у вас уже есть новое. Но вот пальцы… Тут дело другое, у меня нет тридцати четырех запасных.

— Пальцы — ерунда, если ты клянешься, что завтра принесешь мне ружье. Пошли.

И он тут же поднялся.

Ночь была лунная, и потоки света лились на поляну, простирающуюся перед хижиной.

Питу и папаша Клуис вышли на эту поляну.

Всякий, кто увидел бы темные силуэты этих двух оживленно размахивающих руками людей среди безлюдного сумеречного пространства, испытал бы беспричинный ужас.

Папаша Клуис взял в руки обломок своего ружья и со вздохом предъявил его Питу. Затем он показал новоявленному ученику, что такое армейская выправка и как держать оружие.

Удивительное дело: этот высокий старик, сгорбившийся от постоянных блужданий по лесу, оживился при воспоминании о полковых учениях, высоко поднял увенчанную седой гривой голову и расправил крепкие широкие плечи.

— Смотри на меня, — говорил он Питу, — смотри внимательно! Чем внимательнее ты будешь смотреть, тем скорее выучишься. А когда запомнишь, как делаю я, попробуешь повторить — тут уж я буду смотреть на тебя.

Питу попробовал.

— Втяни колени, расправь плечи, подними повыше голову; крепче стой на ногах, крепче, черт тебя подери! Ступни у тебя подходящие.

Питу, как умел, исполнил все указания.

— Ладно! — сказал старик. — Пожалуй, вид у тебя вполне благородный.

Питу был чрезвычайно горд тем, что у него благородный вид. Он об этом и не мечтал.

В самом деле, после часа занятий услышать, что у тебя благородный вид! Что же будет через месяц? Того и гляди, твой вид станет величественным…

Поэтому Питу был готов продолжать учебу.

Но папаша Клуис решил, что на первый раз достаточно.

Вдобавок он не хотел заходить слишком далеко до тех пор, пока не получит обещанного ружья.

— На сегодня хватит, — сказал он. — Раньше чем через четыре дня они все равно ничего не запомнят, а за это время ты успеешь еще два раза побывать у меня.

— Четыре раза! — воскликнул Питу.

— Смотри-ка! — осадил его папаша Клуис. — Ты, как я погляжу, парень усердный да длинноногий. Ладно, четыре так четыре; приходи четыре раза. Но предупреждаю: сегодня луна в последней четверти; завтра в лесу будет совсем темно.

— Тогда мы будем заниматься в гроте, — отвечал Питу.

— И ты принесешь с собой свечу.

— Фунтовую, а если надо, то две.

— Хорошо. А ружье?

— Вы его получите завтра.

— Надеюсь. Посмотрим, что ты запомнит из моих уроков.

Питу показал все, чему научился, и заслужил похвалу. На радостях он пообещал папаше Клуису пушку.

Затем, поскольку время приближалось к часу ночи, он простился со своим наставником и быстрым шагом — хотя, надо признать, не таким быстрым, как два часа назад, — возвратился в Арамон, где все, от национальных гвардейцев до простых пастухов, спали глубоким сном.

Питу тоже улегся, и ему приснилось, будто он командует многомиллионной армией и зычным голосом, слышным в Иосафатовой долине, приказывает всему миру, выстроенному в шеренгу, как один человек, сомкнуть ряды и сделать на караул.

Назавтра он дал или, вернее, передал урок своим подчиненным, причем непринужденность и уверенность его действий подняли его репутацию среди гвардейцев на недосягаемую высоту.

О слава, легкокрылый мотылек!

Питу сделался любимцем мужчин, детей и стариков.

Даже женщины хранили серьезность, когда он в их присутствии голосом Стентора командовал тридцати трем солдатам, построенным в шеренгу:

— Черт подери! Вы должны иметь благородный вид. Берите пример с меня!

А у него вид был и вправду благородный!