Прочитайте онлайн Анж Питу | XXXVIII ТРИУМФ ПИТУ

Читать книгу Анж Питу
2612+4657
  • Автор:
  • Перевёл: В. Мильчина
  • Язык: ru

XXXVIII

ТРИУМФ ПИТУ

Почтенный аббат Фортье даже не догадывался, какие тучи собираются над его головой в результате тонких дипломатических маневров Питу, покровительствуемого первыми людьми государства.

Он спокойно беседовал с Себастьеном, стремясь внушить ему, что дурное общество грозит неминуемой гибелью добродетели и невинности, что Париж — страшная пучина, где развратились бы сами ангелы, если бы — подобно тем, что заблудились по дороге в Гоморру, — не поспешили вернуться на небо; с ужасом вспоминая визит падшего ангела Питу, аббат со всем красноречием, на какое он был способен, убеждал Себастьена оставаться добрым и верным роялистом.

Причем, сразу скажем, под словами «добрый и верный роялист» аббат разумел совсем не то, что доктор Жильбер.

Добряк-аббат не брал в расчет этой разницы в толковании одних и тех же слов и потому не сознавал, что творит дурное дело, настраивая — разумеется, безотчетно — сына против отца.

Впрочем, надо признать, что больших успехов он не добился.

Странная вещь! В том возрасте, когда, по словам поэта, дети — мягкая глина, в том возрасте, когда все впечатления надолго западают им в душу, Себастьен, если судить по решимости и упорству, был уже зрелым мужем.

Говорила ли в нем натура матери-аристократки, исполненной безграничного отвращения к плебею?

Или то был истинный аристократизм плебея, доведенный в душе Жильбера до стоицизма?

Аббат Фортье неспособен был разгадать эту тайну; он знал доктора как пламенного патриота — на его вкус, даже чересчур пламенного, — и, объятый простодушным стремлением к добру, присущим священнослужителям, пытался перевоспитать младшего Жильбера, привив ему веру в Бога и короля.

Однако Себастьен, хотя и казался прилежным учеником, пропускал советы аббата Фортье мимо ушей; он отдавался мыслям о тех смутных видениях, что с некоторых пор снова стали преследовать его среди густых деревьев здешнего парка, когда аббат Фортье водил своих учеников к Клуисову камню, к колодцу Сент-Юбер или к башне Омон; он отдавался мыслям об этих галлюцинациях, составлявших сущность его второй жизни, протекающей параллельно первой, — сказочной жизни, исполненной поэтических наслаждений, которая текла рядом со скучными прозаическими буднями учения и коллежа.

Внезапно дверь с улицы Суасон распахнулась от резкого удара и на пороге показались несколько человек.

То были мэр города Виллер-Котре, его помощник и секретарь мэрии.

За ними виднелись два жандарма, а за жандармами — пять-шесть зевак.

Встревоженный аббат пошел навстречу мэру.

— Что случилось, господин де Лонпре? — спросил он.

— Известен ли вам, господин аббат, — важно ответствовал тот, — новый декрет военного министра?

— Нет, господин мэр.

— В таком случае, потрудитесь прочесть.

Аббат взял депешу, пробежал ее глазами и побледнел.

— Итак? — спросил он взволнованно.

— Итак, господин аббат, господа представители национальной гвардии Арамона ждут от вас оружия.

Аббат подскочил, словно хотел проглотить господ представителей национальной гвардии с потрохами.

Тогда Питу, сочтя, что настал его черед, предстал перед аббатом в сопровождении своих младших офицеров.

— Вот они, — сказал мэр.

Теперь аббат побагровел.

— Эти мошенники! — возопил он. — Эти бандиты!

Мэр был человек добродушный и еще не обзаведшийся стойкими политическими симпатиями; он старался ублажить и тех и этих. Он не хотел ссориться ни с Господом Богом, ни с национальной гвардией.

На инвективы аббата Фортье мэр ответил громким смехом и благодаря этому сумел овладеть положением.

— Вы только послушайте, как аббат Фортье честит арамонскую национальную гвардию! — обратился он к Питу и его спутникам.

— Это оттого, что господин аббат Фортье знает нас с детства и до сих пор считает детьми, — отвечал Питу с меланхолической усмешкой.

— Но эти дети стали взрослыми, — глухо продолжил Манике, протягивая к аббату изувеченную руку.

— И эти взрослые — сущие змеи! — раздраженно воскликнул аббат.

— А змеи кусают тех, кто их бьет, — подал голос сержант Клод.

Мэр расслышал в этих угрозах предвестие грядущей революции.

Аббат разглядел в них грядущее мученичество.

— В конце концов, что вам нужно от меня? — спросил он.

— Нужно, чтобы вы отдали часть хранящегося у вас оружия, — отвечал мэр, желавший примирить враждующие стороны.

— Это оружие принадлежит не мне, — сказал аббат.

— Кому же оно принадлежит?

— Оно принадлежит монсеньеру герцогу Орлеанскому.

— Пусть так, господин аббат, — возразил Питу, — но это не имеет значения.

— Как не имеет значения? — изумился аббат.

— Ни малейшего; мы все равно должны забрать у вас это оружие.

— Я обо всем напишу господину герцогу, — с достоинством произнес аббат.

— Господин аббат забывает, — негромко сказал мэр, — что это будет лишь бесполезная отсрочка. Моньсеньер наверняка прикажет выдать патриотам не только ружья своих врагов-англичан, но и пушки своего предка Людовика XIV.

Это неопровержимая истина больно уязвила аббата.

Он прошептал:

— Circumdedisti me hostibus meis.

— Да, господин аббат, — ответил Питу, — вы правы, но мы враги вам только в политике; мы ненавидим в вас только дурного патриота.

— Болван! Бессмысленный и опасный болван! — воскликнул аббат Фортье, которого гнев вдохновил на пламенную речь. — Кто из нас лучший патриот — я, желающий сохранить оружие у себя ради того, чтобы поддерживать мир в моем отечестве, или ты, требующий его у меня ради того, чтобы развязать в отечестве гражданскую войну и посеять рознь между людьми? Кто из нас лучший сын — я, приветствующий нашу общую мать оливковой ветвью, или ты, разыскивающий штык, чтобы вонзить его ей в сердце?

Мэр отвернулся, чтобы скрыть волнение, успев при этом легким кивком показать аббату, что одобряет его речь.

Помощник мэра, новый Тарквиний, тростью сшибал лепестки с цветов.

Анж растерялся.

Его подчиненные, заметив это, нахмурились.

Не потерял спокойствия лишь юный спартанец Себастьен.

Он подошел к Питу и спросил:

— О чем, собственно, речь?

Питу в двух словах объяснил ему положение дел.

— Приказ подписан? — осведомился юный Жильбер.

— Военным министром и генералом Лафайетом, а написан рукою твоего отца.

— В таком случае, — гордо воскликнул мальчик, — почему его не выполняют?

В его расширившихся зрачках, раздувающихся ноздрях, непреклонном взгляде выказывал себя властительный дух его предков.

Аббат услышал слова, сорвавшиеся с уст юноши; он вздрогнул и опустил голову.

— Три поколения врагов против нас! — прошептал он.

— Что ж, господин аббат, — сказал мэр, — придется подчиниться!

Аббат отступил на шаг назад, сжимая в руке ключи, которые, по старой монастырской привычке, вешал на пояс.

— Нет! Тысячу раз нет! — воскликнул он. — Оружие принадлежит не мне, и я буду ждать приказа моего повелителя.

— О господин аббат! — укоризненно произнес мэр, не в силах на сей раз скрыть своего неодобрения.

— Это мятеж, — сказал священнику Себастьен, — берегитесь, господин аббат.

— Tu quoque! — прошептал аббат Фортье, в подражание Цезарю закрывая лицо сутаной.

— Ничего, ничего, господин аббат, не тревожьтесь, — утешил священника Питу, — это оружие будет пущено в ход для блага родины.

— Молчи, Иуда! — отвечал аббат. — Если ты предал своего старого учителя, что помешает тебе предать родину?

Питу, чья совесть была нечиста, нахмурился. Он и сам чувствовал, что повел себя не как великодушный герой, а как ловкий чиновник.

Но, потупившись, он увидел подле себя своих подчиненных, которые, казалось, стыдились его слабости.

Питу понял, что если он не примет мер, то навсегда лишится уважения сограждан.

Гордость вернула ему силы.

Подняв голову, он сказал:

— Господин аббат, как бы ни был я предан моему старому учителю, я не оставлю эти оскорбительные слова без комментария.

— Так ты, значит, занялся комментариями? — воскликнул аббат, надеясь сбить Питу с толку своими насмешками.

— Да, господин аббат, я занялся комментариями, и вы скоро убедитесь, что комментарии мои верны, — отвечал Питу. — Вы называете меня предателем, потому что я требую у вас именем правительства то оружие, которое вы отказались выдать мне по доброй воле, когда я просил его с оливковой ветвью в руках. Что ж, господин аббат, я предпочитаю прослыть человеком, предавшим своего учителя, чем таким человеком, который заодно с учителем помогает контрреволюции. Да здравствует отечество! К оружию! К оружию!

Мэр кивнул Питу с тем же одобрительным видом, с каким вначале кивал аббату, и сказал:

— Отлично сказано! Просто превосходно!

В самом деле, речь Питу произвела исключительное действие: аббат лишился дара речи, а остальные слушатели преисполнились боевого духа.

Мэр потихоньку удалился, знаком приказав своему помощнику остаться.

Помощник был бы рад последовать примеру начальника, но отсутствие обоих отцов города не могло бы остаться незамеченным.

Поэтому вместе с секретарем суда помощник мэра последовал за жандармами и тремя национальными гвардейцами к музею, все входы и выходы которого Питу, «вскормленный в серале», знал с детства.

Себастьен, гибкий, как юный лев, бросился за патриотами.

Остальные ученики, вконец растерявшись, не знали, что и думать.

Что же до самого аббата, то он, отперев дверь музея, рухнул на первый попавшийся стул, вне себя от гнева и стыда.

Очутившись наконец в музее, помощники Питу ощутили острое желание прибрать к рукам все его содержимое, но командующий национальной гвардией Арамона, объятый благородной робостью, остановил их.

Он мысленно пересчитал подчиненных ему национальных гвардейцев и, поскольку их было тридцать три, приказал забрать тридцать три ружья.

Однако, не исключая возможности, что дело и впрямь может дойти до стрельбы, и не желая в этом случае оставаться в стороне, Питу взял для себя тридцать четвертое ружье — настоящий офицерский карабин, короче и легче других; из этого оружия можно было с одинаковым успехом подстрелить зайца или кролика и сразить лжепатриота или настоящего пруссака.

Кроме того, Питу обзавелся шпагой, как у г-на де Лафайета, — шпагой, принадлежавшей некогда герою Фонтенуа или Филипсбурга, и пристегнул ее к поясу.

Сержант и лейтенант взвалили на плечи по дюжине ружей каждый, причем так велика была их радость, что они даже не почувствовали огромной тяжести своей ноши.

Питу забрал остальные ружья.

Чтобы избежать огласки, они решили миновать городок и пойти парком, тем более что это была самая короткая дорога.

Этот путь имел также и то преимущество, что здесь троим офицерам не грозила встреча с людьми, решительно не разделявшими их взглядов. Питу не боялся борьбы, порукой в том был выбранный им карабин. Но Питу научился размышлять, а размышления привели его к выводу, что, если одно ружье способно защитить человека, несколько ружей пригодны для этого куда менее.

Итак, наши герои со своими трофеями бегом пересекли парк и достигли круглой поляны, где вынуждены были сделать привал. Затем, обливаясь потом, шатаясь от усталости, какой можно гордиться, они дотащили драгоценный груз, который отечество — быть может, несколько опрометчиво — доверило их заботам, до лачуги Питу.

В тот же вечер национальная гвардия в полном составе явилась к своему командиру Питу, и он вручил каждому гвардейцу ружье, наказав, по примеру спартанских матерей: «На щите или со щитом».

Преображенная гением Питу, деревушка Арамон немедленно уподобилась муравейнику в день землетрясения.

Здешние жители, прирожденные браконьеры, наперекор лесникам и жандармам мечтающие об охоте, увидели в Питу, наделившем их ружьями, земного бога.

Они забыли о его длинных ногах и длинных руках, большой голове и огромных коленях, забыли о его прежних странных выходках; целую ночь, пока белокурый Феб гостил у красавицы Амфитриты, Питу почитался ангелом-хранителем арамонцев.

Назавтра энтузиасты принялись осматривать, ощупывать и чистить свои сокровища; инстинкт заменял им знания, и те, кому достались первоклассные ружья, могли сполна оценить свою удачу, а те, кто получил ружья похуже, измышляли способы поправить дело.

Тем временем Питу, затворившись в своей лачуге, словно великий Агамемнон в своем шатре, предавался размышлениям, и, пока другие напрягали руки, чистя оружие, он напрягал мозг.

«О чем же размышлял Питу?» — поинтересуется читатель, благоволящий к этому юному гению.

Питу, сделавшийся пастырем народов, размышлял о бренности всего сущего.

В самом деле, близился миг, когда зданию, возведенному им с таким трудом, предстояло рассыпаться в прах.

Ружья были розданы солдатам накануне. Нынешний день они употребили на то, чтобы привести оружие в порядок. Завтра придется начать учения, а Питу не знает даже первой команды к заряжанию на двенадцать счетов.

Питу всегда заряжал ружье не по счету, а как Бог на душу положит.

Еще хуже обстояло дело со строевыми учениями.

А что это за командующий национальной гвардией, который не умеет заряжать на двенадцать счетов и командовать строевыми учениями?

Пишущий эти строки знал только одного такого командующего — впрочем, земляка Питу.

Итак, обхватив голову руками, застыв в неподвижности и глядя вокруг невидящими глазами, Питу размышлял.

Цезарь в лесах дикой Галлии, Ганнибал в заснеженных Альпах, Колумб в чужих морях не обдумывали так торжественно свою встречу с неведомым, не желали так страстно разгадать загадку тех страшных богов, что зовутся dii ignoti и владеют секретом жизни и смерти, как желал этого Питу в тот роковой день.

«Увы! — говорил себе Питу. — Время идет, завтра приближается, и скоро наступит тот час, когда мое ничтожество проявится во всей его неприглядности.

Завтра тот, кто молнией обрушивался на Бастилию, заслужит прозвание кретина от всех жителей Арамона, как заслужил его… не помню кто — от всех жителей Афин.

Завтра меня поднимут на смех! Меня, которого сегодня превозносят до небес!

Нет, это невозможно! Этого не должно быть! Что если о моем позоре узнает Катрин!»

Питу на секунду перевел дух.

«Что может меня спасти? — спросил он самого себя. — Храбрость?

Нет, нет! Храбрости хватает на минуту, а упражнение на прусский манер включает двенадцать счетов.

Что за дикая мысль — учить французов на прусский манер!

А может, сказать, что я слишком люблю Францию, чтобы учить французов на прусский манер, и изобрести какой-нибудь более патриотический способ обучения?

Нет, я собьюсь.

Однажды на ярмарке в Виллер-Котре я видел обезьяну. Она изображала солдата на плацу, но ведь она это делала, наверно, по-обезьяньи, как попало…».

— Придумал! — вдруг возопил Анж и, молниеносно вскочив, уже собрался было пустить в ход свои длинные ноги, но одно соображение остановило его.

«Мое отсутствие вызовет толки, — сказал он себе, — надо предупредить людей».

Он открыл дверь, призвал к себе Клода с Дезире и приказал:

— Назначьте первый день учений на послезавтра.

— Отчего не на завтра? — воскликнули младшие офицеры.

— Оттого, что сейчас вы оба устали, а перед тем как начать обучение солдат, я должен заняться с вами. К тому же, возьмите себе за правило, — добавил Питу сухо, — исполнять приказания беспрекословно.

Младшие офицеры кивнули.

— Итак, — сказал Питу, — учения послезавтра, в четыре утра.

Младшие офицеры снова кивнули, вышли из лачуги Питу и, поскольку было уже девять вечера, отправились спать.

Питу подождал, пока они скроются за углом, а затем двинулся в противоположном направлении и в пять минут домчался до самой темной и глухой лесной чащи.

Скоро мы узнаем, в чем состояла осенившая Питу спасительная идея.