Прочитайте онлайн Анж Питу | XXXIII О ПРИЧИНАХ, ПОБУДИВШИХ ПИТУ ПОКИНУТЬ ФЕРМУ И ВЕРНУТЬСЯ В АРАМОН, НА СВОЮ ИСТИННУЮ РОДИНУ

Читать книгу Анж Питу
2612+4662
  • Автор:
  • Перевёл: В. Мильчина
  • Язык: ru

XXXIII

О ПРИЧИНАХ, ПОБУДИВШИХ ПИТУ ПОКИНУТЬ ФЕРМУ И ВЕРНУТЬСЯ В АРАМОН, НА СВОЮ ИСТИННУЮ РОДИНУ

Мамаша Бийо, смирившаяся с положением старшей прислуги, принялась за работу без рисовки, без горечи, с охотой. Потревоженная на мгновение жизнь вернулась в свою колею, и ферма снова превратилась в гудящий улей, полный пчел-тружениц.

Пока для Катрин седлали лошадь, она вернулась в дом, бросила взгляд в сторону Питу; он стоял как вкопанный, лишь голова его вертелась, как флюгер, вслед за каждым движением девушки, пока та не скрылась за дверью своей комнаты.

«Зачем это Катрин поднялась в свою комнату?» — гадал Питу.

Бедняга Питу! Зачем она поднялась в свою комнату? Чтобы причесаться, надеть белый чепчик, натянуть более тонкие чулки.

Совершив эти изменения в своем туалете и слыша, как ее лошадь бьет копытом под водостоком, она снова вышла, поцеловала мать и уехала.

Питу, слонявшийся без дела и не насытившийся беглым равнодушно-сотрадательным взглядом, который Катрин бросила на него уезжая, хотел рассеять недоумение.

С тех пор как Питу вновь увидел Катрин, он понял, что жить без нее не может.

Вдобавок в недрах этого неповоротливого дремлющего ума с однообразием движущегося взад и вперед маятника шевелилось нечто похожее на подозрение.

Девственным умам свойственно откликаться на все впечатления с равной силой. Эти ленивые натуры не менее чувствительны, чем другие; просто они ощущают, но не осмысливают.

Осмысление — это умение наслаждаться и страдать. Надо привыкнуть к страстям, чтобы наблюдать за их клокотанием в пучине, которая зовется сердцем человеческим.

Старики не бывают наивными.

Услышав удаляющийся цокот копыт, Питу подбежал к дверям. Он увидел, как Катрин свернула на проселочную дорогу, что соединяла ферму с трактом, ведущим в Ферте-Милон; эта проселочная дорога огибала холм с поросшей лесом вершиной. С порога он с сожалением и покорностью помахал вслед красавице. Но едва рука и сердце послали этот прощальный привет, как Питу пришла в голову одна мысль.

Катрин могла запретить ему сопровождать ее, но не могла помешать следить за ней.

Катрин могла сказать Питу: «Я не хочу вас видеть»; но она не могла сказать Питу: «Я запрещаю вам смотреть на меня».

Вот Питу и подумал, что раз ему все равно нечего делать, то ничто в мире не может помешать ему пойти лесом вдоль дороги, по которой едет Катрин. Таким образом он будет издали наблюдать за ней сквозь ветки деревьев, оставаясь незаметным.

От фермы до Ферте-Милона было всего полтора льё. Полтора льё туда, полтора льё обратно — для Питу это был пустяк. Вдобавок, проселочная дорога шла в обход. Пойдя напрямик, Питу мог укоротить свой путь на четверть льё. Оставалось всего два с половиной льё туда и обратно.

Два с половиной льё — для человека, казалось укравшего у Мальчика с пальчик сапоги, которые тот, в свой черед, украл у Людоеда, это было раз плюнуть.

Как только этот план созрел в голове Питу, он немедленно приступил к исполнению. Пока Катрин ехала к тракту, Питу, пригнувшись за высокими колосьями ржи, мчался к лесу.

Он мигом добрался до опушки, перепрыгнул ров и бросился лесом, быстроногий, как потревоженный олень, хотя и не столь грациозный.

Так он бежал с четверть часа, а через четверть часа в просвете между деревьями показалась дорога.

Он остановился, прислонившись к огромному дубу, полностью скрывавшему его за своим корявым стволом. Он был уверен, что обогнал Катрин.

И все же он прождал десять минут, пятнадцать минут — никого.

Быть может, она что-нибудь забыла на ферме и вернулась? Такое могло случиться.

С огромными предосторожностями Питу подошел поближе к дороге, выглянул из-за толстого бука, который рос прямо во рву на границе дороги и леса, окинул взглядом дорогу до самой равнины, но ничего не увидел.

Значит, Катрин что-то забыла и вернулась на ферму.

Питу пустился в обратный путь. Либо она еще не приехала и он увидит, как она возвращается, либо она уже приехала и он увидит, как она снова выезжает с фермы.

Питу бросился к равнине; его длинные ноги мелькали, словно циркуль, отмеряющий пространство.

Он бежал по песчаной обочине дороги, где ему легче было ступать, но вдруг остановился.

Он знал, что Катрин едет на иноходце.

Так вот, перед ним были следы иноходца, они вели к узенькой тропинке, у начала которой стоял столб с надписью:

«Эта тропа от дороги на Ферте-Милон ведет в Бурсонн».

Питу поднял глаза и в конце тропинки увидел тонущие в голубоватой дымке далекого леса белую лошадь и красный казакин Катрин.

До них, как мы уже сказали, было не близко, но мы знаем, что для Питу дальних расстояний не существовало.

— Ага! — воскликнул Питу, снова бросаясь лесом, — так она едет не в Ферте-Милон, она едет в Бурсонн! А ведь я точно помню: она раз десять, не меньше, повторила «Ферте-Милон». Ей дали поручения в Ферте-Милон. Да и мамаша Бийо говорила о Ферте-Милон.

С этими словами Питу продолжал бежать; он мчался быстрее и быстрее, летел сломя голову.

Ибо, подталкиваемый сомнением, этой первой половиной ревности, Питу был уже не просто двуногим: он казался одной из крылатых машин, которые так хорошо задумывали, но увы! так плохо воплощали великие мастера древности, например Дедал.

Питу как две капли воды походил на соломенных человечков с руками из камышовых тростинок, что крутятся от ветра в витринах игрушечников: ручки, ножки, головка — все болтается, все летит.

Длинные ноги Питу отмеряли по пять футов — шире шагать он не мог; руки его, похожие на два валька, разрезали воздух как весла. Всем лицом — ртом, ноздрями, глазами — он вбирал воздух и с шумом выдыхал его.

Ни одна лошадь не бежала бы так неистово.

Ни один лев не преследовал бы добычу так яростно.

Питу оставалось пробежать еще пол-льё, когда он увидел Катрин; пока она проехала четверть льё, Питу успел пробежать эти пол-льё.

Значит, он мчался в два раза быстрее, чем лошадь, бежавшая рысью.

Наконец он поравнялся с ней.

Теперь он шел за Катрин не просто ради того, чтобы любоваться ею, он следил за ней.

Она солгала. С какой целью?

Не имеет значения; чтобы добиться над ней некоторого превосходства, надо поймать ее на лжи.

Питу не раздумывая ринулся в папоротник и колючки, пробивая себе дорогу каской и рубя кусты саблей.

Однако теперь Катрин ехала шагом, поэтому время от времени слуха ее достигал треск сломанных веток, заставлявший настораживаться и лошадь и хозяйку.

Тогда Питу, не теряя Катрин из виду, останавливался и переводил дух; он хотел рассеять подозрения.

И все же долго это длиться не могло — и не продлилось.

Питу вдруг услышал, как лошадь Катрин заржала и ей ответила другая лошадь.

Вторую лошадь пока не было видно.

Но как бы там ни было, Катрин хлестнула Малыша веточкой остролиста, и Малыш, который на мгновение перевел дух, помчался крупной рысью.

Он бежал так быстро, что пять минут спустя его хозяйка поравнялась со всадником, который так же спешил ей навстречу, как она спешила к нему.

Катрин умчалась так неожиданно, что бедный Питу застыл на месте, только приподнялся на цыпочки, чтобы лучше видеть.

Впрочем, было слишком далеко, и он ничего не увидел.

Однако, даже и не видя, он почувствовал, как на лице Катрин выступил румянец, как дрожь радости пронизала все ее тело, как заблестели, засверкали ее глаза, обыкновенно такие мягкие, такие спокойные. Для Питу это было как электрический разряд.

Онлайн библиотека litra.info

Питу не мог различить черты всадника, но по его повадке, по зеленому бархатному охотничьему рединготу, по шляпе с широкой лентой, по непринужденной и грациозной посадке головы заключил, что он занимает высокое положение в обществе, и сразу подумал о красивом молодом человеке, умелом танцоре из Виллер-Котре. Сердце Питу, губы, все его естество содрогнулось, и он прошептал имя Изидора де Шарни. Это и вправду был Изидор.

Питу издал вздох, похожий на рычание, и, снова углубившись в чащу, вскоре оказался в двадцати шагах от влюбленных, слишком занятых друг другом, чтобы тревожиться о том, откуда шум, что они слышат: четвероногое животное или двуногое.

Впрочем, молодой человек все-таки обернулся в сторону Питу, приподнялся на стременах и огляделся вокруг рассеянным взглядом.

Но в это мгновение Питу бросился ничком на землю.

Потом он прополз как змея еще шагов десять и прислушался.

— Добрый день, господин Изидор, — говорила Катрин.

«Господин Изидор! — прошептал Питу. — Я так и знал».

Он вдруг почувствовал во всем теле страшную усталость от всей той работы, которую сомнение, недоверие и ревность заставили его проделать за последний час.

Молодые люди остановились друг против друга, отпустив поводья и взявшись за руки; они не двигались, трепещущие, безмолвные и улыбающиеся, тем временем как две лошади, несомненно привыкшие друг к другу, ласково терлись ноздрями и перебирали ногами, топча придорожный мох.

— Вы сегодня припозднились, господин Изидор, — сказала Катрин, нарушая молчание.

«Сегодня, — повторил Питу. — Похоже, в другие дни он не опаздывает».

— Это не моя вина, дорогая Катрин, — отвечал молодой человек. — Утром я получил письмо от брата и должен был сразу ответить, оттого и задержался. Но не беспокойтесь, завтра я буду более точным.

Катрин улыбнулась, и Изидор еще нежнее пожал руку девушки.

Увы! Это пожатие острыми шипами вонзилось в сердце бедного Питу.

— Так у вас новости из Парижа? — спросила она.

— Да.

— Ну что ж! У меня тоже, — сказала она с улыбкой. — Разве вы недавно не говорили, что, если с двумя людьми, которые любят друг друга, случается нечто подобное, это называется сродством душ?

— Верно. А каким образом вы получили вести, моя прекрасная Катрин?

— Через Питу.

— Что это за зверь — Питу? — спросил молодой дворянин с непринужденным и игривым видом, отчего краска, разлившаяся по щекам Питу, приобрела малиновый оттенок.

— Но вы же прекрасно знаете: Питу — тот бедный малый, которого отец взял на ферму и который как-то в воскресенье провожал меня на танцы.

— Ах да! — сказал дворянин, — тот, у которого коленки как узлы на салфетке?

Катрин засмеялась. Питу почувствовал унижение, отчаяние. Он приподнялся на руках, посмотрел на свои мосластые ноги, потом со вздохом снова упал ничком.

— Ладно уж, — сказала Катрин, — не будьте чересчур строги к бедному Питу. Знаете, что он мне сегодня предлагал?

— Нет, расскажите же мне, моя красавица.

— Он хотел проводить меня в Ферте-Милон.

— А вы туда и не собирались?

— Нет, ведь я же знала, что вы меня ждете здесь; между прочим, на самом деле это мне чуть не пришлось вас ждать.

— Ах! Знаете, вы только что произнесли королевские слова, Катрин?

— Правда? Я и не подозревала.

— Зачем же вы отказались от предложения этого прекрасного рыцаря, он бы нас славно позабавил.

— Пожалуй, даже слишком славно, — со смехом отвечала Катрин.

— Вы правы, Катрин, — сказал Изидор, глядя на прекрасную фермершу: в глазах его светилась любовь.

И он спрятал зардевшееся лицо девушки у себя на груди.

Питу закрыл глаза, чтобы не видеть, но он забыл заткнуть уши, чтобы не слышать; звук поцелуя достиг его слуха.

Питу в отчаянии стал рвать на себе волосы, как делает зачумленный на картине Гро, изображающей Бонапарта во время посещения больных чумой в Яффе.

Когда Питу пришел в себя, он увидел, что молодые люди пустили лошадей шагом и медленно удаляются.

Последнее, что услышал Питу, были слова Катрин:

— Да, вы правы, господин Изидор, погуляем часок; лошадь у меня быстрая, и я нагоню этот час… Это доброе животное, — добавила она со смехом, — оно никому ничего не расскажет.

Все было кончено, видение померкло, в душе Питу воцарилась тьма, как воцарялась она и в природе; бедный малый рухнул в вересковые заросли и дал волю отчаянному и истинному горю.

Ночная прохлада привела его в чувство.

— Я не вернусь на ферму, — решил он. — Там меня ждут унижения и насмешки; там я буду есть хлеб женщины, что любит другого, и этот другой, как это ни обидно, красивее и богаче меня. Нет, мое место не в Пислё, а в Арамоне, на моей родине, где люди, быть может, не заметят, что у меня колени, как узлы на салфетке.

Питу потер свои крепкие длинные ноги и зашагал в сторону Арамона, до которого, хотя Питу об этом и не подозревал, уже докатилась его слава, а также слава его каски и сабли, и где его ждало если не счастье, то, по крайней мере, достойное поприще.

Но, как известно, безоблачное счастье не является непременным уделом смертных.