Прочитайте онлайн Анж Питу | XVI ПИТТЫ

Читать книгу Анж Питу
2612+4653
  • Автор:
  • Перевёл: В. Мильчина
  • Язык: ru

XVI

ПИТТЫ

— Питт, — продолжал Жильбер, — это сын Питта.

— Смотри-ка! — удивился Питу, — прямо как в Священном писании. Значит, есть Питт Первый и Питт Второй?

— Да, и Питт Первый, друзья мои… Слушайте внимательно, что я вам расскажу.

— Мы слушаем, — в один голос ответили Бийо и Питу.

— Этот Питт первый целых тридцать лет был заклятым врагом Франции; он боролся с ней, сидя в своем кабинете, прикованный к креслу подагрой. Боролся с Монкальмом и Водрёем в Америке, бальи де Сюфреном и д’Эстеном на море, Ноаем и Брольи на суше. Этот Питт первый все тридцать лет отстаивал точку зрения о необходимости свергнуть французов с европейского трона. Постепенно он отнял у нас все наши колонии, все индийское побережье, полторы тысячи квадратных льё в Канаде, все наши заморские торговые дома; потом, когда он увидел, что Франция на три четверти разорена, он призвал своего сына, чтобы разорить ее вконец.

— О-о! — заинтересовался Бийо. — Так, значит, Питт, который нынче…

— Совершенно верно, — перебил Жильбер, — это сын того самого Питта, о котором вы уже знаете, папаша Бийо, о котором знает Питу, о котором знает весь мир; этому второму Питту в мае исполнилось тридцать лет.

— Тридцать лет?

— Как видите, он времени не терял, друзья мои. Вот уже семь лет, как он правит Англией, семь лет, как он проводит в жизнь теории своего отца.

— Значит, нам еще долго его терпеть, — заметил Бийо.

— Да, тем более что Питты обладают большой жизненной силой. Позвольте мне вам это доказать.

Питу и Бийо закивали, показывая, что внимательно слушают.

Жильбер продолжал:

— В тысяча семьсот семьдесят восьмом году Питт-отец, наш враг, был при смерти; врачи объявили, что жизнь его висит на волоске и малейшее усилие разорвет этот волосок. Тогда в парламенте как раз обсуждали вопрос о том, чтобы предоставить американским колониям независимость, дабы предотвратить войну, разжигаемую французами и грозившую поглотить все богатство и всех солдат Великобритании.

Это было в ту эпоху, когда Людовик Шестнадцатый, наш славный король, единодушно именуемый народом отцом французской свободы, торжественно признал независимость Америки; там, на полях сражений и за столом совета, одерживали верх шпага и гений французов; тогда Англия обещала Вашингтону, то есть предводителю повстанцев, что признает американское государство, если оно вступит в союз с англичанами против Франции.

— Сдается мне, — заметил Бийо, — что такое предложение и делать нечестно, и так же нечестно принимать!

— Дорогой Бийо, это называется дипломатией, и в политическом мире подобный образ мыслей вызывает большое восхищение. Ну что ж, Бийо, каким бы безнравственным вам это ни казалось, быть может, если бы не Вашингтон, благороднейший из людей, то оказалось бы, что американцы готовы купить мир ценой позорной уступки англичанам.

Но лорд Чатам, то есть Питт-отец, этот неизлечимый больной, этот умирающий, этот призрак, что стоял одной ногой в могиле и кому, казалось бы, ничего уже не нужно на этой земле, кроме нескольких мирных лет перед вечным упокоением, так вот, старый лорд Чатам потребовал, чтобы его привезли на заседание парламента, где должен был обсуждаться вопрос об этом договоре.

Его поддерживали под руки девятнадцатилетний сын Уильям и зять; он явился в парадных одеждах, которые выглядели на этом скелете смешно! Бледный как привидение, с закатывающимися глазами под усталыми веками, он приказал, чтобы его провели на его скамью, графскую скамью, меж тем как лорды, пораженные его неожиданным появлением, склонили головы в восхищении, как сделал бы римский сенат, если бы в нем появился давно умерший и всеми забытый Тиберий.

Лорд Чатам с глубокой сосредоточенностью выслушал речь лорда Ричмонда и, когда тот закончил, поднялся для ответа.

И этот полумертвый человек нашел в себе силы говорить три часа; он нашел в своей душе столько огня, что глаза его метали молнии; он нашел в своем сердце слова, взволновавшие сердце каждого.

Правда, он выступал против Франции, правда, он раздувал ненависть своих соотечественников к Франции, правда, все свои силы и весь свой пыл он собрал с единственной целью: развалить и разорить ненавистную страну, соперницу его родины. Он возражал против признания независимости Америки, он возражал против каких бы то ни было соглашений, он кричал: «Война! Война!». Он обрушился на Францию, как Ганнибал — на Рим, как Катон — на Карфаген. Он заявлял, что долг всякого англичанина-патриота — умереть разоренным, но не допустить, чтобы отечество лишилось хотя бы единственной колонии.

Он закончил свою речь, изрыгнул последнюю угрозу и упал как подкошенный.

Ему больше нечего было делать в этом мире; его унесли чуть живого.

Через несколько дней он испустил дух.

— О-о! — в один голос воскликнули Бийо и Питу. — Вот так человек этот лорд Чатам!

— Таков был отец тридцатилетнего молодого человека, о котором мы говорим, — заключил Жильбер. — Чатам дожил до семидесяти лет. Если сын проживет столько же, то нам терпеть Уильяма Питта еще сорок лет. Вот, папаша Бийо, с кем мы теперь имеем дело; вот человек, управляющий Великобританией, вот тот, кто не забыл имен Ламета, Рошамбо, Лафайета; тот, кто помнит имена всех членов Национального собрания, тот, кто поклялся в смертельной ненависти к Людовику Шестнадцатому, автору трактата тысяча семьсот семьдесят восьмого года; наконец, тот, кто не будет спать спокойно, пока во Франции останется хоть одно заряженное ружье и хоть один полный карман. Вы начинаете понимать?

— Я понимаю, что он люто ненавидит Францию, но я не совсем понимаю, что вы имеете в виду.

— Я тоже, — признался Питу.

— Ладно, прочитайте эти четыре слова.

И он протянул Питу бумагу.

— Это по-английски? — спросил тот.

— «Don’t mind the money», — прочел Жильбер.

— Я слышу, но не понимаю, — сказал Питу.

— «Не останавливайтесь перед расходами», — ответил доктор. — И дальше снова об этом: «Передайте им, пусть не жалеют денег и не дают мне никакого отчета».

— Значит, они тратят деньги на оружие? — спросил Бийо.

— Нет, они подкупают.

— Но кому адресовано это письмо?

— Всем и никому. Эти деньги платят, тратят, бросают на ветер, их раздают крестьянам, рабочим, нищим — одним словом, людям, которые погубят нашу революцию.

Папаша Бийо опустил голову. Эти слова объяснили все.

— Стали бы вы, Бийо, убивать де Лонэ ружейным прикладом?

— Нет.

— Стали бы вы стрелять во Флесселя из пистолета?

— Нет.

— Стали бы вы вешать Фуллона?

— Нет.

— Стали бы вы приносить окровавленное сердце Бертье в зал совета выборщиков?

— Какой позор! — воскликнул Бийо. — Да я, как бы ни был виноват этот человек, дал бы разорвать себя на части, лишь бы его спасти; вот, смотрите, меня ранили, когда я защищал его, и если бы Питу не утащил меня к реке…

— Это верно, — подтвердил Питу, — если бы не я, туго бы пришлось папаше Бийо.

— Вот видите. В том-то и дело, Бийо, что найдется немало людей, которые поступили бы так же, если бы чувствовали поддержку, между тем как видя перед собой дурные примеры они, напротив, становятся сначала злобными, затем жестокими, потом свирепыми и совершают преступления, а сделанного ведь не воротишь.

— Ну хорошо, — сказал Бийо, — я допускаю, что господин Питт, вернее, его деньги, причастны к смерти Флесселя, Фуллона и Бертье. И какой ему от этого прок?

Жильбер начал смеяться тем беззвучным смехом, что приводит в изумление простаков и в трепет — людей мыслящих.

— Вы спрашиваете, какой ему от этого прок?

— Да, спрашиваю.

— Сейчас скажу. Вы, верно, очень любите революцию, раз шли на штурм Бастилии, ступая по крови.

— Да, я ее любил.

— Вот-вот! Теперь вы ее разлюбили. Теперь вы скучаете по Виллер-Котре и Пислё, по вашим мирным равнинам и лесной сени.

— Frigida Tempe, — пробормотал себе под нос Питу.

— Да, да, вы правы, — сказал Бийо.

— Ну что ж! Вы, папаша Бийо, фермер, вы собственник, вы дитя Иль-де-Франса и, следовательно, француз старого закала, вы представитель третьего сословия, представитель так называемого большинства. И вы уже сыты по горло!

— Я не отрицаю.

— Значит, большинству все это тоже скоро встанет поперек горла.

— И что?

— И в один прекрасный день вы протянете руку солдатам господина герцога Брауншвейгского и господина Питта, явившимся для того, чтобы именем этих двух освободителей Франции вернуть вас в лоно здравых учений.

— Никогда!

— Не зарекайтесь! Подождите, сами увидите.

— Флессель, Бертье и Фуллон в общем-то были негодяями… — вставил Питу.

— Черт возьми! Точно так же, как были негодяями господа де Сартин и де Морепа, а прежде них — господа д’Аржансон и Фелипо, а прежде них — господин Ло, а до него господин Дюверне, Лебланы и братья Пари, как были негодяями Фуке, Мазарини, Самблансе, Ангерран де Мариньи; господин де Бриенн — негодяй в глазах господина де Калонна, господин де Калонн — негодяй в глазах господина де Неккера, господин де Неккер будет негодяем в глазах министра, который придет ему на смену через два года.

— О, что вы, доктор, — прошептал Бийо, — господин Неккер никак не может быть негодяем!

— Как вы, мой славный Бийо, станете негодяем в глазах малыша Питу, если какой-нибудь агент господина Питта за бутылкой водки преподаст ему некоторые теории и вдобавок пообещает десять франков в день за участие в мятеже. Как видите, дорогой Бийо, словом «негодяй» в революции обозначают человека, думающего не так, как вы; всем нам так или иначе суждено носить это звание. Некоторых оно будет сопровождать до самой могилы, а иных и за могилой: их имена дойдут до потомков вместе с этим определением. Вот, дорогой Бийо, что мне ясно, а вам нет. Бийо, Бийо, не надо честным людям устраняться.

— Полноте, — произнес Бийо, — пусть даже честные люди устранятся, революция все равно пойдет своим путем: ее не остановить.

На губах Жильбера вновь заиграла улыбка.

— Большой ребенок! — сказал он. — Вы бросаете плуг, распрягаете лошадей и говорите: «Прекрасно, я больше не нужен, плуг будет пахать сам собой». Но, друг мой, кто совершил революцию? Честные люди, не правда ли?

— Франция льстит себя этой мыслью. Мне кажется, Лафайет — честный человек, мне кажется, Байи — честный человек, мне кажется, господин Неккер — честный человек, наконец, мне кажется, господа Эли и Юлен, господин Майяр, сражавшиеся бок о бок со мной, — честные люди, наконец, мне кажется, что вы сами…

— Ну что ж, Бийо, если все честные люди: вы, я, Майяр, Юлен, Эли, Неккер, Байи, Лафайет — все устранятся, кто же будет действовать? Эти мерзавцы, эти убийцы, эти негодяи, которых я назвал: агенты агентов господина Питта.

— Что вы можете сказать в ответ, папаша Бийо? — спросил Питу, убежденный речами Жильбера.

— Ну что ж, — сказал Бийо, — мы вооружимся и перестреляем их как собак.

— Погодите. Кто вооружится?

— Все.

— Бийо, Бийо, вспомните одну вещь, милый друг: то, что мы делаем сейчас, называется… Как называется то, чем мы сейчас занимаемся, Бийо?

— Это называется политика, господин Жильбер.

— Так вот! В политике не существует бесспорного преступления. Человек является негодяем или честным человеком, смотря по тому, задевает он или защищает интересы того, кто выносит о нем суждение. Те, кого вы называете негодяями, найдут благовидное оправдание своим преступлениям, и многие честные люди, так или иначе заинтересованные в том, чтобы эти преступления были совершены, сочтут их кристально честными людьми. Когда это произойдет, Бийо, нам придется плохо, очень плохо. Люди уже идут за плугом, уже погоняют лошадей. Дело идет, Бийо, дело идет, а мы в стороне.

— Это страшно, — сказал фермер. — Но если дело идет без нас, куда же оно зайдет?

— Бог весть! — произнес Жильбер. — Я не знаю.

— Ну что ж! Раз уж даже вы об этом ничего не знаете, хотя вы ученый, то я, невежда, и подавно. Так что я полагаю…

— Что вы полагаете, Бийо? Ну-ка, ну-ка!

— Я полагаю, лучшее, что мы с Питу можем сделать, — это вернуться в Пислё. Мы снова возьмемся за плуг, за настоящий плуг из дерева и железа, которым пашут землю, а не за человеческий, из мяса и костей, который именуют французским народом и который брыкается, как строптивая лошадь. Мы будем сеять пшеницу, вместо того чтобы проливать кровь, и будем жить свободно и радостно, ведь мы сами себе господа. Вы как хотите, господин Жильбер, а я, черт возьми, хочу знать, куда я иду.

— Погодите, милейший, — сказал Жильбер. — Я сказал уже и снова повторяю: я не знаю, куда я иду, и все же продолжаю идти вперед. Участь моя определена, жизнь моя принадлежит Богу, но мои деяния — это мой долг перед родиной. Лишь бы совесть говорила мне: «Иди, Жильбер, ты на верном пути, иди!». Вот все, что мне нужно. Если я ошибаюсь, люди покарают меня, но Бог простит.

— Да ведь вы сами только сейчас говорили: бывает так, что люди карают даже тех, кто не ошибается.

— И я снова это повторяю. Пусть меня постигнет людская кара! Я стою на своем, Бийо. Прав я или нет, я иду вперед. Боже меня сохрани утверждать, что труды мои не окажутся напрасны. Но Господь недаром сказал: «Мир людям доброй воли». Будем же в числе тех, кому Господь обещает мир. Посмотри на господина де Лафайета: сколько он уже совершил и в Америке, и во Франции, он загнал уже трех белых коней, а сколько он еще загонит! Посмотри на господина Байи — он не щадит своих сил, посмотри на короля — он не щадит своей популярности. Полно, Бийо, не будем себя щадить. Расщедримся немного; оставайся со мной, Бийо.

— Но чего ради, если мы не можем помешать злу?

— Запомни, Бийо: никогда не повторяй при мне этих слов, ибо я стану тебя меньше уважать. Тебе надавали пинков, тумаков, тебя били прикладом и даже штыком, когда ты хотел спасти Фуллона и Бертье?

— Да, и еще как, — подтвердил фермер, потирая больные места.

— Мне чуть глаз не выкололи, — сказал Питу.

— И все это понапрасну, — прибавил Бийо.

— Так вот, дети мои, если бы таких храбрецов было не десять, не пятнадцать, не двадцать, а сто, двести, триста, вы вырвали бы несчастного из рук толпы и спасли от ужасной смерти, на которую его обрекли, вы избавили бы Францию от позорного пятна. Вот почему, друг мой, я требую — конечно, настолько, насколько я могу чего-то требовать от вас, — чтобы вы не возвращались в деревню, на покой, а остались в Париже и в случае нужды я мог бы опереться на вашу крепкую руку и верное сердце; чтобы ваш здравый смысл и патриотизм стали пробным камнем для моего ума и моих трудов; чтобы, сея не золото, которого у нас нет, но любовь к родине и общему благу, вы помогали мне наставлять толпу заблудших на путь истинный, были моей опорой, когда я поскользнусь, и палкой, когда мне надо будет нанести удар…

— … собакой-поводырем, — продолжил Бийо с возвышенной простотой.

— Вот именно, — согласился Жильбер тем же тоном.

— Ну что ж! Я согласен, я буду тем, чем вы хотите.

— Я знаю, что ты отрекаешься от всего: от состояния, от жены, от детей, от счастья, Бийо! Но не беспокойся, это не надолго.

— А мне что делать? — спросил Питу.

— А ты, — сказал Жильбер, глядя на простодушного парнишку, крепкого, но не блещущего умом, — ты возвращайся в Пислё, чтобы утешить семейство Бийо и объяснить, какое святое дело он предпринял.

— Хоть сейчас, — ответил Питу, задрожав от радости при мысли вернуться к Катрин.

— Бийо, — сказал Жильбер, — дайте ему наставления.

— Сейчас, — отвечал Бийо.

— Я слушаю.

— Я назначаю хозяйкой дома Катрин. Ты понял?

— А как же госпожа Бийо? — удивился Питу, услыхав, что права матери семейства переданы дочери.

— Питу, — сказал Жильбер, понявший мысль Бийо при виде легкого румянца на лице отца семейства, — вспомни арабскую пословицу: «Слышать — значит повиноваться».

Теперь пришел черед Питу покраснеть: он почувствовал свою нескромность.

— Катрин — самая умная в семье, — просто сказал Бийо, чтобы объяснить свою мысль.

Жильбер склонил голову в знак одобрения.

— Это все? — спросил Питу.

— У меня все, — ответил Бийо.

— А у меня нет, — произнес Жильбер.

— Я слушаю, — сказал Питу, готовый поступить в соответствии с арабской пословицей, только что процитированной Жильбером.

— Ты отнесешь мое письмо в коллеж Людовика Великого, — велел Жильбер, — и отдашь аббату Берардье; он поручит тебе Себастьена. Ты приведешь его ко мне, я попрощаюсь с ним, а потом ты возьмешь его с собой в Виллер-Котре и там отведешь к аббату Фортье, чтобы мальчик не терял даром времени. По четвергам и воскресеньям бери его с собой гулять; не бойся, заставляй его бродить по лесам и равнинам. И для моего спокойствия, и для его здоровья лучше ему быть там, нежели здесь.

— Я понял! — воскликнул Питу, радуясь и близкой встрече с другом детства, и неясному зову более взрослого чувства, пробуждавшегося в нем при магическом имени Катрин.

Он встал, попрощался. Жильбер улыбнулся, Бийо был погружен в задумчивость.

Потом Питу пустился бегом к аббату Берардье за Себастьеном Жильбером, своим молочным братом.

— А мы, — сказал Жильбер Бийо, — примемся за дело!