Прочитайте онлайн Анж Питу | VI РЕШЕНИЕ

Читать книгу Анж Питу
2612+4684
  • Автор:
  • Перевёл: В. Мильчина
  • Язык: ru

VI

РЕШЕНИЕ

Казалось, королева впервые была глубоко тронута. Но чем? Доводами доктора или его смирением?

Король с решительным видом встал. Он думал о том, как осуществить этот план.

Однако он не имел обыкновения что-либо предпринимать, не посоветовавшись с королевой, поэтому спросил:

— Сударыня, вы одобряете?

— Приходится, сударь, — отвечала Мария Антуанетта.

— Я не требую от вас самоотречения, сударыня, — нетерпеливо заметил король.

— Тогда чего же вы требуете?

— Я требую от вас убежденности, которая укрепила бы меня в моем решении.

— Вы требуете от меня убежденности?

— Да.

— О, если дело только за этим, то я убеждена.

— В чем?

— Что близится время, когда положение монарха станет самым безрадостным и самым унизительным положением, какое только существует на свете.

— О, вы преувеличиваете, — сказал король. — Безрадостным — допускаю, но уж никак не унизительным.

— Сударь, короли, ваши предки, оставили вам невеселое наследство, — печально сказала Мария Антуанетта.

— Да, — согласился Людовик XVI, — наследство, которое вы имеете несчастье разделить со мной, сударыня.

— Позвольте, государь, — быстро возразил Жильбер, в глубине души очень жалевший королевскую чету, — я полагаю, что вашему величеству не суждено увидеть такое страшное будущее, как вы себе представляете. Деспотическая монархия закончилась, начинается конституционная власть.

— Ну, сударь, — сказал король, — разве я такой человек, какой нужен для того, чтобы основать подобную власть во Франции?

— Почему бы и нет, ваше величество? — возразила королева, несколько ободренная словами Жильбера.

— Сударыня, — снова заговорил король, — я человек ученый и здравомыслящий. Вместо того чтобы стараться видеть все в розовой дымке, я вижу ясно и знаю доподлинно все, что мне нужно знать, чтобы управлять этой страной. Как только меня лишают неограниченной власти, как только я превращаюсь в заурядного человека, беззащитного перед лицом мира, я теряю всякую видимость силы, которая единственно и была необходима правительству Франции, поскольку, по правде говоря, Людовик Тринадцатый, Людовик Четырнадцатый и Людовик Пятнадцатый прекрасно держались благодаря этой видимости силы. Кто нужен сегодня французам? Господин. Я чувствую себя способным только на то, чтобы быть отцом. Что нужно революционерам? Меч. Я не чувствую в себе силы нанести удар.

— Вы не чувствуете в себе силы нанести удар! — вскричала королева. — Нанести удар людям, отбирающим имущество у ваших детей, людям, желающим обломать одно за другим все зубцы на короне Франции — короне, венчающей ваше чело?

— Что мне ответить? — спокойно спросил Людовик XVI. — Сказать «нет»? Снова поднимется буря из тех, что портят мне жизнь. Вы-то умеете ненавидеть. Тем лучше для вас. Вы даже умеете быть несправедливой, я вас за это не корю: это огромное достоинство для властителей.

— Не считаете ли вы, кстати, что я несправедлива по отношению к революции?

— Еще бы! Конечно, считаю.

— Вы не говорите «Конечно», ваше величество; вы говорите «Конечно, считаю»!

— Если бы вы были простой горожанкой, дорогая Антуанетта, вы рассуждали бы иначе.

— Но я же не простая горожанка.

— Вот почему я вас прощаю, но это не значит, что я с вами согласен. Нет, сударыня, нет, смиритесь, мы взошли на французский трон в бурное время; нам нужны силы, чтобы тащить эту оснащенную косами колесницу, именуемую революцией, но сил нам не хватает.

— Тем хуже! — воскликнула Мария Антуанетта. — Ибо эта колесница проедет по нашим детям.

— Увы, я знаю, но в конце концов, не мы будем ее подталкивать.

— Мы заставим ее двинуться вспять, ваше величество.

— Берегитесь, ваше величество, — произнес Жильбер с глубоким волнением, — двинувшись вспять, она раздавит вас.

— Сударь, — сказала королева, теряя терпение, — я смотрю, откровенность ваших советов заходит слишком далеко.

— Я буду молчать, ваше величество.

— Ах, Боже мой, дайте же ему договорить, — не выдержал король. — Если он не прочел то, что он вам тут сообщает, в двадцати газетах, которые уже неделю трубят об этом, то только потому, что не хотел. Будьте признательны ему уже за то, что он высказал вам правду без укора.

Мария Антуанетта помолчала, затем с сокрушенным вздохом сказала:

— Повторяю еще раз: приехать в Париж по собственной воле — значит одобрить все, что произошло.

— Да, — сказал король, — я знаю.

— Это значит унизить армию, более того, отречься от армии, готовой защищать вас.

— Это значит щадить кровь французов, — сказал доктор.

— Это значит заявить, что отныне мятеж и насилие смогут направлять королевскую волю туда, куда захотят бунтовщики и предатели.

— Ваше величество, вы, кажется, изволили признать, что я имел счастье вас убедить?

— Да, я признаю, что недавно уголок завесы приподнялся передо мной. А теперь, сударь, теперь я снова становлюсь, как вы говорите, слепой, и предпочитаю хранить величие моего сана, беречь то, к чему меня приучили воспитание, традиция, история; я предпочитаю по-прежнему видеть себя королевой, нежели чувствовать себя плохой матерью этого народа, оскорбляющего и ненавидящего меня.

— Антуанетта! Антуанетта! — воззвал Людовик XVI, напуганный внезапной бледностью, разлившейся по щекам королевы и являвшейся не чем иным, как предвестием сильной бури.

— О нет, нет, государь, позвольте мне сказать! — произнесла королева.

— Будьте осторожны, сударыня, — предупредил король, краем глаза указав Марии Антуанетте на доктора.

— Зачем?! — воскликнула королева. — Господин доктор знает все, что я собираюсь сказать… Он знает даже то, что я думаю, — добавила она с горечью, вспоминая сцену, произошедшую между нею и Жильбером. — Поэтому зачем мне себя сдерживать? Тем более что господин доктор стал нашим доверенным лицом, чего же мне опасаться! Я знаю, государь, что вас увозят, я знаю, что вас увлекают насильно, как несчастного принца из моих любимых немецких баллад. Куда вы идете, я не знаю. Но вы идете, вы идете туда, откуда нет возврата!

— Ну что вы, сударыня, я просто еду в Париж, — ответил Людовик XVI.

Мария Антуанетта пожала плечами.

— Вы думаете, я сошла с ума, — сказала она с глухой яростью в голосе. — Да кто вам сказал, что Париж не есть та самая пропасть, которую я не вижу отсюда, но чувствую? Разве в сумятице — а она непременно начнется вокруг вас — вас не могут убить? Кто знает, откуда прилетит шальная пуля? Кто знает, в каком из ста тысяч грозных кулаков зажат нож?

— О, тут, сударыня, вам нечего бояться, они меня любят! — воскликнул король.

— Не говорите так, мне вас жаль, государь. Они вас любят и при этом убивают, душат, режут тех, кто представляет вашу власть, власть короля, помазанника Божия! Смотрите, ведь комендант Бастилии был воплощением королевской власти, ипостасью самого короля. Поверьте, я не преувеличиваю: если они убили де Лонэ, этого храброго и верного слугу, они убили бы и вас, государь, будь вы на его месте, и даже еще скорее, чем его, ибо они знают вас, знают, что, вместо того чтобы защищаться, вы подставили бы себя под удар.

— Какой из этого вывод? — спросил король.

— Но я полагала, это и есть вывод, государь.

— Они меня убьют?

— Да, государь.

— Будь что будет.

— А мои дети?! — воскликнула королева.

Жильбер решил, что пора вмешаться.

— Ваше величество, — сказал он, — королю устроят в Париже такой почетный прием, появление его вызовет такой восторг, что если я за кого и тревожусь, то не за короля, а за фанатиков, способных броситься под копыта его лошадей, как индийские факиры кидаются под колесницу со своим идолом.

— О сударь, сударь! — воскликнула Мария Антуанетта.

— Этот поход на Париж станет победой, ваше величество.

— Но, государь, вы не ответили.

— Я во многом согласен с доктором, сударыня.

— И вам не терпится насладиться этой победой, не так ли? — воскликнула королева.

— Если и так, то король прав и его нетерпение доказывало бы здравый смысл, с которым его величество судит о людях и вещах. Чем быстрее его величество тронется в путь, тем полнее будет победа.

— Вы так полагаете, сударь?

— Я уверен, ибо, если король будет медлить, он утратит все преимущества, какие дает добровольный шаг. Подумайте, государыня, ведь они могут опередить короля и выступить с требованием, а это изменит в глазах парижан позицию его величества, и получится, что он в некотором роде подчиняется приказу.

— Вот видите! — вскричала королева, — доктор признает: вам станут приказывать. О государь, послушайте же!

— Доктор ведь не говорит, что приказ уже отдан, сударыня.

— Если вы будете и дальше медлить, государь, требование, а вернее, приказ, придет.

Жильбер прикусил губу с досадой, не ускользнувшей от королевы.

— Что я говорю! — пробормотала она. — Я совсем сошла с ума, я сказала все наоборот.

— Вы о чем, сударыня? — спросил король.

— О том, что отсрочка отнимет у вас преимущество, которое даст вам приезд по собственному почину, и что тем не менее я хочу попросить вас отложить отъезд.

— Ах, сударыня, сударыня, просите, требуйте чего угодно, только не этого.

— Антуанетта, — покачал головой король, — вы поклялись меня погубить.

— О государь, — сказала королева с упреком, выдававшим все тревоги ее сердца, — как вы можете так говорить!

— Тогда зачем вы пытаетесь отсрочить мою поездку? — спросил король.

— Подумайте, государыня, в таких обстоятельствах время решает все. Подумайте, как тягостны часы, когда весь разъяренный народ считает удары курантов.

— Не сегодня, господин Жильбер. Завтра, государь, завтра. Дайте мне время до завтра, и клянусь вам, что я не буду противиться этой поездке.

— Целый день потерян! — пробормотал король.

— Двадцать четыре долгих часа, — сказал Жильбер. — Подумайте об этом, подумайте, государыня.

— Государь, так надо, — умоляюще сказала королева.

— Скажите хотя бы причину! — попросил король.

— Ничего, кроме моего отчаяния, государь, ничего, кроме моих слез, ничего, кроме моих молений.

— Но кто знает, что может случиться за один день? — сказал король, потрясенный отчаянием королевы.

— Что, по-вашему, должно случиться? — спросила королева, умоляюще глядя на Жильбера.

— В Париже ничего не случится, — сказал Жильбер, — туманной, как облако, надежды, довольно, чтобы заставить толпу подождать до завтра, но…

— Но здесь, в Версале, другое дело, не так ли? — спросил король.

— Да, ваше величество.

— Национальное собрание?

Жильбер кивнул.

— Собрание, — продолжал король, — в которое входят такие люди, как господин Монье, господин Мирабо, господин Сиейес, способно послать мне какое-нибудь обращение, что лишит меня возможности проявить добрую волю и получить связанные с этим преимущества.

— Ну что ж! — вскричала королева с мрачной яростью. — Тем лучше, потому что тогда вы отступитесь, потому что тогда вы сохраните ваше королевское достоинство, потому что вы не поедете в Париж! Если нам суждено вести войну здесь — что делать, будем ее вести! Если нам суждено умереть здесь — что ж, мы умрем, но умрем, осененные славой, умрем безупречно, как короли, как господа, наконец, как христиане, которые отдают себя Богу, помазавшему их некогда на царство.

Видя лихорадочное волнение королевы, Людовик XVI понял, что ничего не поделаешь — придется уступить.

Он сделал знак Жильберу, подошел к Марии Антуанетте и, взяв ее за руку, сказал:

— Успокойтесь, сударыня, все будет так, как вы хотите. Вы знаете, дорогая жена, что я никогда в жизни не стал бы делать ничего, что вам неприятно, ибо такая достойная и добродетельная женщина заслуживает моей самой нежной привязанности.

Людовик XVI подчеркнул эти слова с неизъяснимым благородством, делая таким образом все, что в его силах, дабы возвысить многократно оклеветанную королеву в глазах свидетеля, способного в случае необходимости рассказать о том, что он видел и слышал.

Такая деликатность глубоко тронула Марию Антуанетту, она сжала в ладонях протянутую королем руку и сказала:

— Ну что ж! До завтра, государь, не позже — это последний срок; но я на коленях молю вас об отсрочке как о милости, на коленях, и клянусь вам, что завтра вы сможете отправиться в Париж, когда пожелаете.

— Смотрите, сударыня, доктор свидетель, — улыбнулся король.

— Государь, был ли случай, чтобы я не сдержала слова? — возразила королева.

— Нет, однако признаюсь вам кое в чем.

— В чем же?

— В том, что мне не терпится узнать, почему вы, покорившись в душе, просите у меня отсрочки на сутки. Вы ждете каких-то вестей из Парижа, каких-то вестей из Германии? Идет ли речь о…

— Не расспрашивайте меня, государь.

Король предавался любопытству, как Фигаро предавался лени, — с наслаждением.

— Идет ли речь о прибытии войск, о подкреплении, о политической хитрости?

— Государь! Государь! — прошептала королева с упреком.

— Идет ли речь о…

— Речь не идет ровно ни о чем, — отвечала королева.

— Значит, это секрет?

— Ну что ж! Да, секрет: секрет встревоженной женщины, только и всего.

— Каприз, не так ли?

— Каприз, если вам угодно.

— То есть высший закон.

— Это верно. Почему в политике все не так, как в философии? Почему королям не дозволено возводить свои политические капризы в высший закон?

— Это рано или поздно произойдет, будьте покойны. Что до меня, то я это уже сделал, — шутливо сказал король. — Так что до завтра.

— До завтра, — грустно сказала королева.

— Вы хотите, чтобы доктор остался у вас? — спросил король.

— Нет, нет, — сказала королева с живостью, заставившей Жильбера улыбнуться.

— Тогда я забираю его с собой.

Жильбер в третий раз поклонился Марии Антуанетте, которая на сей раз попрощалась с ним не столько как королева, сколько просто как женщина.

Жильбер направился к двери и вышел вслед за королем.

— Мне кажется, — сказал король, идя через галерею, — вы поладили с королевой, господин Жильбер?

— Государь, этой милостью я обязан вашему величеству, — ответил доктор.

— Да здравствует король! — закричали придворные, уже столпившиеся в передних.

— Да здравствует король! — подхватила во дворе толпа иностранных офицеров и солдат, теснившихся у ворот дворца.

Эти приветственные возгласы, звучащие все продолжительнее и громче, вселили в сердце Людовика XVI радость, какой он, быть может, никогда не испытывал в подобных, впрочем, весьма многочисленных, случаях.

Что до королевы, сидевшей у окна, то есть там, где недавно произошла такая тягостная для нее сцена, то, услышав изъявления любви и преданности, встречавшие короля на всем его пути и затихавшие вдали, под портиками и в густой тени, она сказала:

— Да здравствует король! О да! Да здравствует король, он будет здравствовать вопреки тебе, подлый Париж: ненавистная пучина, кровавая бездна, ты не поглотишь этой жертвы!.. Я вырву ее у тебя вот этой слабой рукой, которая грозит тебе сейчас и предает тебя проклятию и каре Господней!

Произнеся эти слова с ненавистью, несомненно испугавшей бы любого, даже самого бесстрашного революционера, королева простерла в сторону Парижа свою тонкую руку, выпростав ее из кружев, словно шпагу из ножен.

Затем она кликнула г-жу Кампан, самую доверенную из придворных дам, и заперлась с ней в своем кабинете, сказав, что никого не принимает.