Прочитайте онлайн Анж Питу | XXVII ОЛИВЬЕ ДЕ ШАРНИ

Читать книгу Анж Питу
2612+4672
  • Автор:
  • Перевёл: В. Мильчина
  • Язык: ru

XXVII

ОЛИВЬЕ ДЕ ШАРНИ

Войдя в своей будуар, королева застала там автора записки, которую только что получила.

То был мужчина лет тридцати пяти, высокий, с лицом мужественным и решительным; серо-голубые глаза, живые и зоркие, как у орла, прямой нос, волевой подбородок сообщали его лицу воинственность, оттеняемую изяществом, с каким он носил мундир лейтенанта королевской гвардии.

Батистовые манжеты его были смяты и порваны, а руки слегка дрожали.

Погнутая шпага плохо входила в ножны.

В ожидании королевы ее гость быстро мерил шагами будуар, что-то лихорадочно обдумывая.

Мария Антуанетта направилась прямо к нему.

— Господин де Шарни! — воскликнула она. — Господин де Шарни, вас ли я вижу?

Тот, к кому она обращалась, низко поклонился, как требовал этикет; королева знаком приказала камеристке удалиться.

Лишь только за ней закрылась дверь, королева, с силой схватив г-на де Шарни за руку, спросила:

— Граф, зачем вы здесь?

— Я полагал, ваше величество, что быть здесь — мой долг, — отвечал граф.

— О нет, ваш долг — с горькой иронией продолжала Мария Антуанетта, — бежать из Версаля, поступая как принято и повинуясь мне, — одним словом, брать пример со всех моих друзей, тревожащихся за мою судьбу; ваш долг — ничем не жертвовать ради меня, ваш долг — расстаться со мной.

— Расстаться с вами? — переспросил он.

— Да, бежать подальше от меня.

— Бежать вас? Кто же бежит от вас, государыня?

— Умные люди.

— Мне кажется, что я человек не глупый, ваше величество, — именно потому я и прибыл в Версаль.

— Откуда?

— Из Парижа.

— Из мятежного Парижа?

— Из Парижа кипящего, хмельного, окровавленного.

Королева закрыла лицо руками.

— О, значит, и от вас я не услышу ничего утешительного! — простонала она.

— Государыня, в нынешних обстоятельствах вам следует требовать от всех вестников только одного — правды.

— А вы скажете мне правду?

— Как всегда, государыня.

— У вас, сударь, честная душа и отважное сердце.

— Я только лишь ваш верный подданный, государыня.

— Тогда пощадите меня, друг мой, не говорите ни слова. Сердце мое разбито; сегодня эту правду, которую всегда говорили мне вы, я впервые слышу от всех моих друзей, и это меня удручает. О граф! Невозможно было скрыть от меня эту правду; ею полно все: багровое небо, грозные слухи, бледные и серьезные лица придворных. Нет, нет, граф, прошу вас: впервые в жизни не говорите мне правды.

Теперь уже граф вгляделся в лицо королевы.

— Вам странно это слышать, — сказала она, — вы почитали меня более храброй, не так ли? О, вам предстоит узнать еще много нового.

Господин де Шарни жестом выразил свое удивление.

— Очень скоро вы сами все увидите, — сказала королева с нервным смешком.

— Вашему величеству нездоровится? — спросил граф.

— Нет, нет! Сядьте подле меня, сударь, и ни слова больше об этой отвратительной политике. Помогите мне забыть о ней…

Граф с печальной улыбкой повиновался.

Мария Антуанетта положила руку ему на лоб.

— Вы горите, — сказала она.

— Да, у меня в голове пылает вулкан.

— А рука ледяная.

И она обеими руками сжала руку графа.

— Сердца моего коснулся могильный холод, — сказал он.

— Бедный Оливье! Я вас уже просила: забудем обо всем этом. Я больше не королева, мне ничто не грозит, никто не питает ко мне ненависти. Нет, я больше не королева, я просто женщина. Что для меня мир? Есть сердце, любящее меня, — разве этого не достаточно?

Граф упал перед королевой на колени и поцеловал ее ноги с тем почтением, с каким египтяне поклонялись богине Исиде.

— О граф, единственный мой друг, — сказала королева, пытаясь поднять его, — знаете ли вы, как поступила со мной герцогиня Диана?

— Она собралась за границу, — не задумавшись, ответил Шарни.

— Вы угадали! Увы, значит, это можно было предвидеть.

— О Боже! Разумеется, государыня, — отвечал граф. — Теперь может произойти все что угодно.

— Но почему же вы и ваше семейство не собираетесь за границу, если это так естественно? — воскликнула королева.

— Я, государыня, не собираюсь туда прежде всего потому, что глубоко предан вашему величеству и поклялся не вам, но самому себе, что ни на мгновение не расстанусь с вами во время надвигающейся бури. Мои братья не поедут за границу, потому что будут брать пример с меня; наконец, госпожа де Шарни не уедет за границу, потому что она, надеюсь, искренне предана вашему величеству.

— Да, у Андре благородное сердце, — согласилась королева с неприкрытой холодностью.

— Оттого-то она и не покинет Версаль.

— И это даст мне возможность всегда видеть вас? — осведомилась королева тем же ледяным тоном, стараясь не выдать ревности и презрения.

— Ваше величество оказали мне честь, назначив меня лейтенантом гвардии, — сказал граф де Шарни. — Мой пост — в Версале; я не оставил бы моего поста, если бы вы, ваше величество, не послали меня охранять Тюильри. «Вы должны удалиться», — приказала мне королева, и я повиновался. Так вот, ко всему этому, как известно вашему величеству, графиня де Шарни не имела ни малейшего касательства.

— Вы правы, — сказала королева прежним ледяным тоном.

— Сегодня, — бесстрашно продолжал граф, — я счел, что обязан оставить свой пост в Тюильри и возвратиться в Версаль. Тогда — да не прогневается королева! — я нарушил воинский долг, избрал место, где мне надлежит находиться, — и вот я перед вами. Боится госпожа де Шарни надвигающихся бедствий или нет, собирается она за границу или не собирается, я остаюсь подле королевы… если только королева не сломает мою шпагу; но и тогда, лишившись права сражаться и умереть за нее на версальских паркетах, я сохраню за собой другое право — право убить себя на мостовой, у ворот дворца.

Граф произнес эти простые, искренние слова так мужественно и самоотверженно, что королева отбросила свою гордыню, служившую прикрытием для чувства, роднящего коронованных особ с простыми смертными.

— Граф, — взмолилась она, — никогда не говорите этих слов, не обещайте умереть за меня, ибо, клянусь вам, я знаю, что вы исполните свое обещание.

— О, напротив, я всегда буду говорить об этом! — воскликнул г-н де Шарни. — Я буду говорить об этом всем и всюду и выполню то, о чем говорю, ибо, боюсь, настали времена, когда все, кто любит владык земных, неминуемо погибнут.

— Граф! Граф! Откуда у вас это роковое предчувствие?

— Увы, государыня, — отвечал де Шарни, качая головой, — в пору этой злосчастной войны в Америке меня, как и многих других, охватило лихорадочное стремление к свободе; я тоже захотел принять деятельное участие в освобождении рабов, как тогда говорили, и сделался масоном; я вступил в тайное общество вместе с такими людьми, как Лафайет и Ламеты. Знаете ли вы цель этого общества, сударыня? Истребление тронов. Знаете ли вы его девиз? Три буквы: L.P.D.

— И что означают эти три буквы?

— Lilia pedibus destrue — «Лилию ногами растопчи».

— И как же вы поступили?

— Я вышел из общества, ничем не запятнав свою честь; однако на одного выбывшего члена приходилось двадцать только что принятых. Так вот: то, что происходит сегодня, это, сударыня, пролог великой драмы; она готовилась в тиши, во тьме уже целых двадцать лет. Во главе людей, будоражащих Париж, распоряжающихся в ратуше, занявших Пале-Рояль, взявших Бастилию, стоят люди, мне знакомые, — это мои бывшие собратья по тайному обществу. Не обманывайте себя, государыня, все, что свершилось, не результат несчастливого стечения обстоятельств, это мятеж, готовившийся уже давно.

— О, вы так думаете! Вы так думаете, друг мой! — вскричала королева, заливаясь слезами.

— Не плачьте, ваше величество, но постарайтесь понять, — сказал граф.

— Постараться понять! Постараться понять! — повторила Мария Антуанетта. — Чтобы я, королева, я, повелительница двадцати пяти миллионов людей, старалась понять эти двадцать пять миллионов, рожденных повиноваться мне, — понять их, когда они бунтуют и убивают моих друзей? Нет, я никогда не смогу их понять.

— И тем не менее вам придется это сделать, ваше величество, ибо, с тех пор как повиновение наскучило этим людям, рожденным повиноваться вам, они стали видеть в вас врага, и пока зубы этих голодных людей не сделаются достаточно остры для того, чтобы загрызть вас, они будут бросаться на ваших друзей, которых ненавидят еще сильнее, чем вас.

— Быть может, вы хотите уверить меня, господин философ, что они правы? — надменно воскликнула королева; зрачки ее расширились, ноздри раздулись.

— Увы, государыня! Да, они правы, — отвечал граф мягким, ласковым тоном, — ибо, когда я в моем мундире с золотым шитьем, в сопровождении моих лакеев, на чьи ливреи пошло больше серебра, чем потребовалось бы на пропитание трех семей, прогуливаюсь по бульварам в карете, запряженной прекрасными английскими лошадьми, — двадцать пять миллионов голодных людей, именуемых вашим народом, задаются вопросом, какую пользу приношу им я, человек, ничем от них не отличающийся.

— Вот какую пользу вы им приносите, граф! — воскликнула королева, схватив за эфес шпагу графа. — Вы приносите им пользу посредством этой шпаги, служившей вашему отцу при Фонтенуа, вашему деду при Стенкеркене, вашему прадеду при Лансе и Рокруа, вашим предкам при Иври, Мариньяно и Азенкуре. Дворяне приносят пользу французскому народу, сражаясь за него; золото, которым расшиты их камзолы, серебро, которым украшены ливреи их слуг, дворяне завоевали ценою собственной крови. Поэтому не спрашивайте больше, Оливье, какую пользу вы приносите народу, — вы, кто так блестяще владеет шпагой, полученной в наследство от предков!

— Государыня, государыня! — возразил граф, качая головой. — Не говорите так много о дворянской крови; в жилах народа тоже течет кровь, и она пролилась на площади Бастилии; взгляните на тех, кто пал там, пересчитайте мертвые тела, распростертые на алой мостовой, и поймите, что в день, когда ваши пушки стреляли в толпу, сердца этих людей бились так же благородно, как бьются сердца дворян; в этот день, потрясая оружием, непривычным для их рук, эти люди пели под артиллерийским огнем и выказывали отвагу, какую не всегда выказывают храбрейшие из наших гренадеров. О государыня, о моя королева, не смотрите на меня с таким гневом, молю вас. Что такое гренадер? Это синий разукрашенный мундир, под которым бьется точно такое же сердце, как сердце простолюдина. Разве ядру, которое крушит и убивает, не все равно, куда лететь — в человека, одетого в синее сукно, или в человека, едва прикрытого лохмотьями? Разве сердцу не все равно, где остановиться: под холстом или под сукном? Настало время задуматься обо всем этом, государыня; теперь вы имеете дело не с двадцатью пятью миллионами рабов, не с двадцатью пятью миллионами подданных, даже не с двадцатью пятью миллионами человек, но с двадцатью пятью миллионами солдат.

— Которые будут сражаться против меня, граф?

— Да, против вас, ибо они сражаются за свободу, а вы препятствие на пути к ней.

За этими словами графа последовало долгое молчание. Королева прервала его первой.

— Одним словом, вы все-таки сказали мне ту правду, которую я умоляла вас скрыть от меня?

— Увы, государыня, сколько бы я ни прятал эту правду из преданности вам, сколько бы ни набрасывал на нее покрывало из почтения к вам, что бы я ни говорил и что бы ни говорили вы сами, отныне истина вечно пребудет перед вашим величеством; поступайте как угодно — смотрите, слушайте, вдыхайте, осязайте, думайте, мечтайте, — вам ни за что не отделаться от нее! Даже если вы захотите заснуть, дабы забыть о ней, она сядет у вашего изголовья и войдет в ваши сны, чтобы стать реальностью при пробуждении.

— О граф, — гордо произнесла королева, — я знаю сон, который ей не под силу нарушить.

— Этого сна, государыня, — ответил Оливье, — я боюсь не больше, чем ваше величество, а желаю его, быть может, так же сильно, как вы.

— Неужели, — спросила королева с отчаянием, — вы полагаете, что это единственное, оставшееся нам?

— Да, но не будем спешить, государыня, не будем опережать наших врагов, ибо, утомленные бурными событиями, мы все равно кончим этим сном.

И снова молчание, на этот раз еще более безысходное, повисло над собеседниками.

Они сидели рядом. Они касались друг друга, и все же их разделяла бескрайняя пропасть: то были их мысли, устремлявшиеся по волнам будущего в разные стороны.

Королева первой возвратилась к тому, с чего они начали беседу, но возвратилась окольным путем. Пристально взглянув на графа, она спросила:

— Послушайте, сударь… я должна задать вам последний вопрос о нас… но обещайте сказать мне все, все, все как есть, понимаете?

— Спрашивайте, государыня.

— Вы можете поклясться, что вернулись сюда только ради меня?

— О, вы в этом сомневаетесь!

— Вы можете поклясться, что госпожа де Шарни вам не писала?

— Госпожа де Шарни?

— Послушайте: я знаю, что она собиралась куда-то ехать, я знаю, что ей пришла в голову какая-то мысль… Поклянитесь мне, граф, что вы вернулись не ради нее.

В эту минуту кто-то постучал, а точнее, поскребся в дверь.

— Войдите, — сказала королева.

Вошла камеристка.

— Государыня, — сказала она, — король отужинал.

Граф удивленно взглянул на Марию Антуанетту.

— Что ж тут удивительного? — отвечала она, пожав плечами. — Разве королю не нужно ужинать?

Оливье нахмурил брови.

— Передайте королю, — продолжала королева, ничуть не смутившись, — что я слушаю рассказ о парижских происшествиях, а когда дослушаю, приду поделиться с ним новостями.

Затем она обратилась к де Шарни:

— Вернемся к нашей беседе; король отужинал — следует дать ему время переварить съеденное.