Прочитайте онлайн Александр и Алестрия | Часть 1

Читать книгу Александр и Алестрия
3912+1931
  • Автор:
  • Перевёл: Елена Клокова
  • Язык: ru

1

Я, Александр Македонский, сын Филиппа, царя царей, победителя греков, пришел в этот мир в ночь пожара.

Храм Артемиды горел. В небо, рассыпая вкруг себя брызги искр, вздымались увенчанные дымами охрово-желтые языки пламени. Плотные облака закрыли небо над головами людей, напуганных гневом божественной Охотницы.

Мое первое осознанное воспоминание: я играю на вершине холма, одетый как девочка — таково желание матери. Она ведет меня посмотреть развалины. В густой траве лежат обгоревшие камни. Воздух напоен горьковатым ароматом диких цветов. На мне белая туника, на ногах — сандалии из золотых ремешков, волосы заплетены в две косы. Я прыгаю по обрушившимся ступеням, прячусь за упавшими колоннами и весело смеюсь, когда слуги проходят мимо. Мать наблюдает за мной. Она рассказывает, что великий храм был уничтожен огнем. И говорит, что лишь огонь вечен.

Юношей я вернулся на холм, где на месте развалин возвели новый храм с расписанными колоннами и фресками на фризе и сводах. Мой отец говорит, что Артемида и Аполлон были близнецами. Артемида родилась первой — она появилась на свет одетой и с оружием в руках — и приняла у Лето, их матери, Аполлона. Страдания матери ужаснули Артемиду, и она дала обет целомудрия. Мой отец предпочел посвятить храм Аполлону: он объяснил, что мое рождение положило конец миру бледной луны, поэтесс-девственниц и бродячих вакханок. Наступило время солнца и завоевателей, для которых война — главное дело жизни.

Я, Александр, помощник и защитник воинов, родился принцем в царстве крестьян и солдат. Мой отец Филипп посылал дары и золото семьям, где рождались мальчики. Он брал на себя заботу об их физическом воспитании, заставляя тренироваться с шести лет. Раз в год, по случаю праздника в честь великого Зевса, посланцы царя объезжали все поселения, чтобы выбрать самых рослых, сильных и ловких мальчиков и сделать из них лучших в мире воинов. Иметь в семье солдата считалось великой честью. В каждом македонском доме жил хотя бы один воин. Родителям, отправившим сына в армию и лишившимся пары рабочих рук, мой отец выплачивал немалое вознаграждение и обещал, что их сын добудет в покоренных городах сказочные трофеи. Он превратил войну в доступный для всех способ разбогатеть.

Деньги и сила — суть единое целое. Ничто не ценится выше человеческой силы. Македоняне с незапамятных времен продавали свою доблесть и воинское искусство. Соседи платили им, чтобы они сражались и умирали вместо них. Мой отец отменил этот обычай. Он объяснил нашим солдатам, что жизнь македонян бесценна и продавать нашу силу — значит попусту тратить деньги.

К моменту моего рождения наш народ воевал ради богатства, а мой отец сражался за власть. Раздоры греков оказались на руку Филиппу, он объявил себя их вождем, как Агамемнон в Троянскую войну. Филипп властвовал над афинянами, фиванцами и спартанцами, а придворные — мужчины и женщины — строили козни, чтобы отобрать у него власть. Мать пряталась все девять месяцев, пока носила ребенка под сердцем, а потом прятала меня, потому что была уверена: враги захотят уничтожить наследника Филиппа.

Я, Александр, сын царя македонян и Олимпии, дочери царя Эпира, потомок Ахилла и Зевса, родился в бедной деревушке близ храма Артемиды. Аполлон — мой небесный покровитель.

Македония, родина моя, я был рожден, чтобы жить среди твоих высоких гор и глубоких долин. Я быстро рос, бегая по твоим лесам и лугам, и вскоре уже участвовал в конных состязаниях и лепетал слово «лошадь» — синоним силы и скорости для любого грека. На заре я сидел на балюстраде моего белого дворца и смотрел, как женщины в ярких фартуках, повязанных поверх красных юбок, ведут стада на пастбища. По голубому небу скользили облака, отбрасывая на землю изменчивые тени. Я устремлял взгляд на горизонт. Морс было далеко, за той зыбкой линией, где пламенел рассвет. Нептун трубил в свой рог, поднимая бурю. Ахилл плыл к Трое, где ему суждено было погибнуть и стать бессмертным, Одиссей плутал по островам, зачарованный песнями сирен. Его подвиги тоже воспоют поэты.

На террасу выходила одетая в белую тунику мать. Ее длинная черная коса была короной закручена вокруг головы. Она обнимала меня, окутывая облаком своего аромата. Я прижимался к ней с жадностью пчелы, собирающей нектар на самом прекрасном цветке Македонии. Олимпия была молода и красива, она происходила от богов и героев — и рассказывала мне об их непостоянстве и причудах. Ее нежный голос обращал кровавые войны в размолвки влюбленных, а чудовищ, обитающих в морской бездне, в воркующих пташек. Ее взгляд терялся в дали невидимого моря. Я видел, как она улыбается и печалится, смотрел, как она плачет, и не мог ее утешить. В сердце моей матери жила тайна.

Я не понимал, почему мужчины так одержимы войной. В мире не существовало ничего приятней мягких тканей, цветных камней и женского смеха. Летом город купался в жаре. Мы прятались от солнца в тенистой апельсиновой роще, я лежал, положив голову на живот матери. Рабы жгли траву, чтобы отпугнуть насекомых, обмахивали нас пальмовыми листьями. Зимой мне было одиноко в огромном дворце с плоской крышей. Мать пела, и ее голос эхом откликался в пустых покоях. Она учила меня именам птиц, рассказывала, как живут деревья, травы и цветы, и я впитывал ее слова, как сладкое молоко.

Крестьяне приносили нам раненых животных: птиц с переломанными крыльями, хромых собак, осиротевших детенышей обезьяны, змей и пчел. Олимпия лечила их, рядом с ней они набирались сил.

— Если хочешь поговорить с животным, не двигайся, — учила она. — Отведи взгляд. Смотри на цветок, или на дерево, или в небо. Забудь, что ты — Александр. Услышь его мысли.

Язык жаб, коз и гадюк я тогда понимал лучше языка людей.

Армия возвращалась. По мрамору полов грохотали тяжелые шаги, раздавались пьяные крики и громкий смех. В воздухе пахло вином, пóтом и оружием. Двери с треском распахивались, и появлялся мой отец. Я прятался за драпировками. Его единственный глаз цепким взглядом окидывал комнату, и я застывал, как изваяние. Когда Филипп пребывал в хорошем расположении духа, он огромными ручищами хватал меня за ноги и подбрасывал в воздух. Если же отец был пьян, он с ревом таскал меня за волосы, рвал на мне платье, обзывал ублюдком и грозился бросить в ров со львами. Мать кидалась на помощь, но отец поднимал меня над головой, чтобы она не могла достать. От его жестких вьющихся волос исходил резкий, почти звериный запах, крики приводили меня в ужас, я дрожал всем телом. Филипп проклинал Олимпию и весь ее род. Он клялся перерезать горло изменнице-жене и закопать живым ублюдка-сына. Отец обзывал мать колдуньей, рычал, что она строит заговоры, желая отобрать у него власть. Он отпускал меня, лишь доведя Олимпию до слез и напугав до полусмерти меня.

Воины сходились на пир, рабы несли по коридорам бурдюки с вином и жареное мясо на серебряных подносах. Изуродованные шрамами лица мужчин блестели в зыбком свете факелов, они пожирали оливки и виноград. Мой отец председательствовал, разглагольствуя о будущих военных кампаниях и царствах, которые хочет завоевать. Его голубой глаз под светлой кустистой бровью яростно сверкал. Я прятался за колонной и слушал, завороженный ревом отца, хоть и не понимал смысла его слов. В зале становилось шумно. Филипп хватал одной рукой кубок с вином, другой отрывал от туши куски мяса. Он пил, не останавливаясь, и слишком много ел. Ему было неведомо утонченное наслаждение, он предпочитал утолять одно желание за другим.

Прислужницы матери находили меня, силой уносили из зала и закрывали в моей комнате. Я подходил к окну и смотрел на блестевшие внизу огни города. Вся Пелла праздновала вместе с царем. В лунную ночь я видел в садах обнаженных мужчин. Они бегали по траве, гонялись друг за другом, а потом скрывались под деревьями. Однажды рабы забыли запереть дверь, и я выскользнул из комнаты. В конце коридора я заметил полуобнаженного Филиппа. Он боролся с каким-то юношей. Они стонали. Зрелище потрясло меня. Я остолбенел, не и силах отвести взгляд от мужских чресел и живота. Отец протяжно хрипел, я расплакался, убежал к себе и спрятался под кроватью.

Тиран исчезал на долгие месяцы, и мы снова могли жить спокойно. Я не желал становиться мужчиной. Я не хотел походить на Филиппа. Мне нравилось заплетать косы, носить платья, учиться танцевать, играть на лютне, сочинять стихи, бросать шарики и складывать фигуры из травинок. Но царь возвращался — и его гнев обрушивался на нас с повой силой. Он был вечно пьян. Олимпия плакала. Филипп кричал. Я дрожал, зажмурив глаза и загнув уши. Проклятья, изрыгаемые отцом, и вопли защищающейся от побоев матери терзали мне мозг. Олимпия, Филипп был покорен твоей красотой и знатностью. Он приказал убить твоего отца и силой увез тебя из дома! Тиран Филипп не отец мне. У тебя был возлюбленный — юный греческий воин, и вы зачали меня. Не плачь, Олимпия! Я отомщу за нас.

В шесть лет отец разлучил меня с матерью. Колесница увезла меня за город, и я стал воспитанником Царской школы, чтобы научиться биться, как все мужчины Македонии. Когда я робко ступил под крытую галерею, в ушах у меня все еще стояли рыдания Олимпии. Знатные юноши, сыновья военачальников и аристократов, держались поодаль и холодно меня разглядывали. Я подошел к тому, что стоял ближе всех. Он опустил голову.

— Ты девочка или мальчик? — спросил я.

— Мальчик, — ответил он.

— Как твое имя?

— Гефестион.

Мне сразу понравились покрывший его щеки румянец, нежный запах и голос. Я понял, что нашел верного друга и защитника.

В школе я был самым маленьким и самым слабым. Другие мальчики, подражая грубым манерам и гордой повадке своих отцов, насмехались надо мной и даже били, но мне нравилось жить рядом с ними, и я, вспоминая уроки Олимпии, изображал смирение и очаровывал моих мускулистых обидчиков угодливыми улыбками. Мужественная красота их тел интересовала меня больше занятий атлетической гимнастикой. Мир, куда я попал, позволял мне забыть невыносимое уродство хромых, безруких, одноглазых, покрытых шрамами мужчин.

Филипп объявил мне о скором прибытии философа, знаменитого своей нравственной прямотой. Отец вызвал его из Пеллы, чтобы он исправил вред, нанесенный мне воспитанием Олимпии. Аристотель появился весенним утром. Я стоял за деревом, прячась от человека в белой тунике, который собирался перевоспитывать меня на греческий манер. У него были худые руки. Он узнает, что я разговариваю с птицами, ему расскажут о моих девчоночьих пристрастиях. Он накажет меня, станет мучить. Он явился, чтобы сформировать мой разум.

Аристотель сел на скамью и велел привести Александра. Гефестион потянул меня за руку и силой вытолкнул вперед. Я стоял перед философом, заложив руки за спину и опустив голову. Я смотрел, как шеренга муравьев тащит зерно в рощу. Аристотель заговорил со мной, и я впервые услышал чистейший греческий язык.

— Известно ли тебе, что Македония — всего лишь одна из звезд на звездном небосводе?

Я поднял голову.

Речь Аристотеля звучала очень красиво, от него исходило необычайное спокойствие. Я был укрощен. Он позволил мне потрогать его тело, ничуть не похожее на тела воинов, среди которых я рос. Аристотель был философом и мог не истязать себя атлетическими упражнениями. Кожа у него была гладкая, живот — толстый, а грудь — дряблая. Аристотель был живым доказательством многообразия мира. Другие мужчины бывают сильными, как воины. Другие города могут быть красивее Пеллы.

Аристотель учил меня в тени крытой галереи. Он разворачивал карты и веткой оливы очерчивал моря, дороги, границы стран, сообщая мне свою страсть к географии. От Аристотеля хорошо пахло, лицо его сияло. Никто до него не строил фразы так точно и ясно. Аристотель был каменщиком, лепившим мозг своего ученика. Он скреплял основания, заложенные Олимпией, и возводил колонны. Математика, логика и метафизика были остовом мышления. Я понял, что История пишется не только богами Олимпа или рожденными для подвигов героями. Земля населена не только церберами, кентаврами и сиренами. Люди создали царства, возвели города, научились управлять своей жизнью. Грамматика, аналитика и мораль существовали по другую сторону заклинаний и чар. Арифметика и тот поиск равновесия и золотой середины между недостатками и достоинствами любой вещи, что называется политикой, неподвластны искусству волшебства.

Под ногами македонских фаланг дрожала земля. Мой отец вел за собой целый лес колышущихся копий и никогда не отступал. В Пеллу он возвращался только во время больших праздников. Увенчанный лавровым венком, в сандалиях из золотых ремешков, он восседал на троне, как Зевс на Олимпе. Волосы и борода Филиппа выгорели на солнце, кожа задубела на ветру, привычные к копью и мечу руки бугрились мускулами. Он любил прилюдно насмехаться надо мной, говорил, что я тощий и глупый, как девчонка. Хватал меня за руку, клал мою ладонь на свои шрамы и восклицал, что научит мужеству и стойкости.

Оргии больше не утоляли его жажды наслаждений. Филипп держал львов и устраивал гладиаторские бои на арене. Он брал меня с собой, чтобы закалить мой дух. Страшные звери рычали и бросались на невольников в набедренных повязках. Мало кто мог удержать в руках оружие и справиться со львицами, куда более свирепыми, чем самцы. Мой отец смеялся. Он тянул шею и вскакивал, когда дверь раздирал очередному рабу брюхо. Я сидел рядом и не испытывал страха. Олимпия научила меня не бояться. Она говорила: когда начинается буря, нужно хранить спокойствие и держаться за землю. Потому что землю ничто не может пошатнуть или разрушить. Земля — источник силы. Наш предок Ахилл был неуязвим на земле. Когда последний бой заканчивался, отец сплевывал, запускал руку мне в волосы и смачно хохотал. Солнце садилось, и праздник начинался. Царь быстро напивался и обращал свою ярость на меня. Он размахивал кубком и мечом, кричал, что я ублюдок, и вопрошал, обращаясь к друзьям, кто мой отец. Голос его гремел, воины смеялись, каждый объявлял, что я — его дочь.

Я повзрослел. Я больше не плакал. Я учился противостоять страданию. Однажды раб убьет львов. Однажды Александр прикончит тирана.

Пресытившись телом царицы и разбив ей сердце, Филипп оставил ее. Избавившись от преследований мужа, Олимпия укрылась на женской половине. Она привязалась к юной рабыне и держала ее в своих покоях. У Оливии была нежная бледная кожа. Ее алые губы ласково скользили по лицу моей матери, и та забывала о вынужденном заточении.

Как-то раз пьяный царь встретил Оливию в саду и взял ее силой. Окровавленная, опозоренная рабыня утопилась в пруду — ведь она так гордилась своей красотой и чистотой. Олимпия обезумела от горя, гнева и ненависти. Она била себя в грудь, рвала на себе волосы, проклинала царя, потом кинулась босиком к крепостной стене и хотела броситься вниз. Солдаты удержали Олимпию. Царь приказал запереть ее. Поползли слухи, что царица сошла с ума.

Я вернулся из школы, чтобы побыть с матерью. Она меня не узнала. Я опустился перед ней на колени, позвал по имени, но она не откликнулась. В грязной тунике, со спутанными волосами, она как будто бредила. Я положил руку ей на лоб. Она вздрогнула, попыталась оттолкнуть мою ладонь. Я сидел неподвижно, стараясь передать ей свою мысль. В глазах Олимпии зажегся свет, она заплакала. Я притянул мать к себе, и она покинула тюрьму, куда сама себя заключила. Олимпия вернулась в свои покои и легла на ложе, опустевшее без Оливии. Она прижалась ко мне и оросила слезами мою грудь, но я остался равнодушным. Я повзрослел, научился драться, владеть мечом и заработал первый шрам. Я больше не знал жалости.

Зачем страдать? К чему радоваться? Почему женщины и дети плачут? Для чего мужчины напиваются и совокупляются?

Аристотель не отвечал на мои вопросы. Стояла теплая, беззвездная, напоенная ароматами ночь. Стрекотали цикады.

— Ты — звезда во мраке, — произнес наконец Аристотель. — Ты черный, красный, желтый, зеленый, фиолетовый, белый, синий, из этих семи цветов Демиург создал мир звезд.

Я смотрел во все глаза и видел на небе загадочные огни. Существа, похожие на бабочек, светлячков и птиц — прозрачные, непроницаемые, искрящиеся, — касались меня, присаживались на миг на плечо и тут же улетали.

Отец хотел сделать из меня воина. Мать повторяла как заклинание, что я — сын бога. Аристотель надеялся воспитать милосердного и справедливого правителя. Я не желал становиться ни одним из трех Александров.

Написанные на папирусе книги поведали мне о пирамидах, сфинксах и кораблях с багряными парусами. Моей судьбой станут океаны, пустыни, леса, горы и вулканы.

Без Гомера мир не узнал бы о подвигах героев. Без него цари не ведали бы бессмертия. Я, Александр, разрешусь грандиозными пейзажами, величественными городами и выдающимися соратниками. У них будет оружие, какого никто прежде не имел, великолепные лошади и особый язык. Они отправятся покорять солнце. В бешеной скачке они забудут и голод, и жажду. Им будут неведомы слухи и наветы. Они забудут о покоренных городах и разбитых сердцах. Они полетят, обгоняя друг друга, все быстрее и быстрее, чтобы добраться до края земли.

Я стану поэтом.

Мое тело менялось. Мое тело причиняло мне страдания. Я стоял, обнаженный, на берегу реки, и меня смущало внимание плескавшихся в водопаде солдат. Я больше не был хрупким, как девочка. Мои плечи, бедра и ягодицы налились мускулами благодаря тренировкам. Лицо, обрамленное каштановыми локонами, утратило детскую округлость. Я бросился в воду, чтобы спрятаться от нескромных взглядов. Гефестион прошептал, что командир фаланги приглашает нас поучаствовать в водном сражении. Мною овладели стыд и возмущение, и я кинулся бежать вдоль берега. Качался под ветром тростник, стрижи пикировали на воду и тут же вспархивали вверх, укрываясь в ветвях деревьев. У меня в душе поселилась невыразимая боль. Что-то должно было произойти, я предчувствовал это с ужасом и восторгом.

Гефестион неусыпно следил за мной и, если я заговаривал с другими, начинал злиться, дулся целыми днями, но всегда возвращался. Другие воспитанники школы, те, что вечно насмехались надо мной, теперь искали возможности угодить, поддавались в поединках и по очереди просили потереть им спину в банях. Только Кратерос продолжал задираться, плевал мне в лицо, старался ударить побольнее. Его безразличие заводило меня. Я вился вокруг него, улыбался, бросал пылкие взгляды, приводя Гефестиона в ярость. Двое юношей схватились безо всякой видимой причины, в воздухе сверкнули мечи, они были готовы убить друг друга. Я стоял, прислонясь к колонне, и равнодушно наблюдал за поединком.

Я понял, что красив. Я отличался от этих юношей, рожденных для военных походов и убийств, у меня не было ничего, кроме красоты, чтобы защитить себя, чтобы быть принятым в мир мужчин. Я старался понравиться всем, кого встречал на своем пути. Нравиться — значит уклоняться и подавлять.

Я понял, что изменился, в тот день, когда вернувшийся из похода в Пеллу Филипп молча взглянул на меня и, против обыкновения, не произнес ничего оскорбительного. На пиру он усадил меня рядом с собой и осыпал похвалами. По его приказу в зал привели ослепительно белого жеребца Буцефала. Это был воистину царский подарок.

Филипп велел мне позировать обнаженным его скульпторам. Под их умелыми руками глина становилась ртом, локонами, торсом и бедрами. Я сливался воедино с солнцеликим Аполлоном. Мы сделаем так, что в Македонии и Греции будет торжествовать закон совершенства. Филипп являлся взглянуть, как продвигается работа, ходил вокруг статуи, покидал мастерскую, возвращался и застывал в созерцательной позе.

Он молил меня о поцелуе. Требовал раскрыть ему объятия. Наседал на меня, едва не душил, падал на колени, когда я с негодующим криком его отталкивал. Мой отказ доводил Филиппа до пароксизма желания. Он осыпал меня дарами. Звал на все пиры и празднества. Называл будущим царем Македонии, сажал рядом с собой на трон, наливал вино с услужливостью влюбленной женщины.

Все это мне льстило, но и вызывало омерзение. Его страсть смягчала мою ненависть, одновременно распаляя ее. Я ощущал невероятное презрение к человеческому телу и людям, одержимым плотью. Я не знал, что во мне нарождалось, не понимал, сила это или слабость, но одно не вызывало сомнений: у моей красоты есть цена и я стану высшим существом, если я научусь ею пользоваться.

Все было предметом торга! Я отдавал, только если получал что-то взамен. Филипп — царь, ни в чем ни от кого не знавший отказа, втянулся в игру, где мы поменялись ролями. Я стал его тираном, он упивался своим порабощением. Чтобы увидеть меня обнаженным, ему приходилось бросать к моим ногам золотую посуду, оружие, драгоценности — все сокровища, которые он силой отнял у греков, проливая свою и чужую кровь, рискуя жизнью. Очень скоро мне это надоело. Я смотрел на золото с пренебрежением. Мое недовольство возбуждало его еще сильнее, он был готов на все ради моей улыбки.

Я сумасбродничал, требуя в подарок трехрогого быка, египетскую мумию, засушенную голову, эмбрион, извлеченный из утробы взятой в плен невольницы. Когда игра мне надоедала, я уподоблялся сошедшему с небес Аполлону и равнодушно отдавался царю и его сотоварищам. За долгий поцелуй Филипп обещал мне трон. Я безумствовал, но пустоголовым мечтателем никогда не был.

От Филиппа я хотел унаследовать одно — его силу.

Я ждал.

Художники, неустанно ищущие образец божественной красоты, забыли о крепких телах атлетов ради моего мускулистого изящного тела и тонких черт моего лица.

Я смотрелся в зеркало и не видел в нем ни робкой девочки с косами, ни маленького грустного мальчика, мечтавшего стать Гомером. На меня смотрел юный принц с гордым орлиным носом и твердым подбородком. У принца были большие наивные зеленые глаза, зачаровывавшие могучих македонских воинов, и восхитительно свежие губы, предмет вожделений всех греков. Сильные плечи, выпуклая грудь, тонкая талия, упругий живот и мускулистые ягодицы имели гармоничные очертания и мягкие, как у женщины, пропорции. Превратившись в произведение искусства, я стал всеобщим достоянием, недостижимым для сонма смертных.

Возможно ли, что порок и преступления сделали мое тело совершенным? Одержимый ненавистью, терзаемый жаждой мести, привыкший к пыткам, хохочущий над трупами, обезглавленными себе на потеху… как мог я выглядеть таким чистым?

Неужто лицо человека — всего лишь маска Комедии, прикрывающая трагедию души, а тело — мраморная статуя, служащая людям и богам?

С Аристотелем я вел себя как усердный и умный ученик. С отцом — как палач и шлюха. С товарищами по школе — как властный хозяин и угодливый любовник. В отношениях с Гефестионом я уподоблялся ревнивой женщине, осыпая его упреками, чтобы заставить страдать.

Я привык к своей многоликости. На свете существовало ровно столько Александров, сколько было влюбленных в меня, околдованных моим лицом мужчин и женщин.

Парис похитил Елену, и греки десять лет воевали с троянцами. Ахилл убил Гектора и сам был убит. Побежденному Приаму перерезали горло, а победителя Агамемнона убила собственная жена. Красота — вечная добыча силы. Из мохнатой гусеницы я превратился в прекрасную бабочку. Я как щитом заслонился образом маленькой беззащитной девочки. Моя красота укротила Филиппа. Моя красота заставила юношей драться друг с другом и давать обеты верности. Моя красота заставляла плакать Гефестиона и обманывала Аристотеля. Она выставляла себя напоказ, предлагала, ускользала, тревожила.

Красота была моим оружием, и я ее ненавидел.

Ненависть к красоте была моей броней. Отвращение к себе делало меня нечувствительным к боли.

Филипп приучил меня шпионить, Олимпия — строить заговоры. Я недрогнувшей рукой убивал по приказу царя любовников, которых он подозревал в измене. Я учился быть безжалостным, чтобы защитить свое нежное девичье сердце и мечтательную душу поэта.

Я плохо спал и по утрам чувствовал себя измученным и разбитым. Я позировал обнаженным — художники должны были увековечить и явить народам идеал красоты и совершенства. Я буду управлять миром уродства и жестокости с помощью лучезарном улыбки и безмятежного взора. Все в Пелле стали моими любовниками. Все были моими рабами. Все хотели умереть за меня, все клялись отдать за меня жизнь.

Угодливость и бессильные слезы матери выводили меня из себя. Теперь я ненавидел ее сильнее, чем когда-то Филиппа. Покуда моя мать жива, я буду помнить, что она превратила меня в орудие борьбы с мужем-тираном. Где бы я ни находился, она пребудет в моей душе и не устанет изливать горечь и обиды на мужчин. Мать знала мою тайну. Она была зеркалом, в которое я смотрелся и ужасался своему отражению.

Кто я? Какой я?

Чего во мне больше — силы или слабости?

Помнишь ли ты, Гефестион, наши юные годы, когда мы носились по лесам, как оленята?

Помнишь ли ты, Гефестион, наше первое объятие?

Помнишь ли тот солнечный луч, что проникал в храм через главные врата и бросал нам под ноги ковер света!

Закатное солнце окрашивало твои белые одежды в цвет киновари, ты краснел, улыбался и отворачивал голову, когда я пытался поцеловать тебя. Я прижал тебя к полу у ног Аполлона, протянул руку, и туника соскользнула с твоего плеча. Ты хотел вырваться, и я тоже оказался обнаженным. Тебе исполнилось пятнадцать, я был еще моложе. Ты не знал, что волосатые тела зрелых мужчин были мне знакомы во всех подробностях и твоя юная гладкая кожа вызвала смятение в моей душе. Твои губы набухли. Расширившиеся зрачки приковывали к себе мой взгляд, завораживали. Я заставил тебя перевернуться. Ты обхватил руками щиколотки Аполлона. Ты плакал, подарив мне первый восторг наслаждения.

Ты часто спрашивал, почему в тот день я тоже пролил слезы. Почему смеялся, продолжая рыдать. Узнай мой секрет: я был наложником моего отца. Я подарил тебе то, за что он платил мне скотом, лошадьми, золотом. Я понял тогда, что все сокровища покоренных Филиппом греческих городов не могли сравниться с твоим щедрым даром. Я узнал, что на свете есть чувство, которое нельзя ни купить, ни украсть, ни взять силой.

Любовь залечивает раны, нанесенные красотой. В тот день, когда ты уступил мне, я стал мужчиной. Я искал воина, чтобы он освободил меня от отцовского гнета, все изменилось, и я решил стать героем и охранять нашу чистоту!

Помнишь ли ты, Гефестион? В первый год, в школе, меня вечно били. Мальчишки обзывали меня ублюдком. Ты дрался, защищая меня. Катался по земле, сцепившись с Кратеросом, которому так нравилось унижать меня. Знаешь ли ты, что я долго не понимал, кто нравится мне больше: ты — мой нежный защитник, или он — опасный и дерзкий забияка?

Когда мы покинули храм, солнце стояло над дальним концом дороги. Я был счастлив познанным наслаждением. Мы шли, рука в руке, и я понимал, что перестал быть расчетливым рабом, я чувствовал, что хочу стать царем, твоим царем, правителем македонян и греков. В тот день я узнал, что кое в чем превосхожу отца, непобедимого воителя Филиппа.

Я — мужчина, но и женщина тоже. Я сильнее, умнее, решительней любого мужчины, не ведающего сути страданий женщины.

Будь благословен, Гефестион, за терпение и терпимость. Когда-то я боялся, что ты покинешь меня, я мучил тебя, чтобы привязать к себе. Сегодня вечером я освобождаю тебя, ты больше не раб моих желаний. Ты свободен.

Завтра Филипп умрет или останется жить.

Завтра я стану царем, или меня казнят.

Завтра весь мир будет лежать у наших ног или забудет нас навечно.

Идем, Гефестион! Найдем Кассандра, Кратероса, Пердикку и остальных. Не будем заставлять их ждать.

Невольники, разжигайте костры! Виночерпии, открывайте кувшины, пусть вино течет рекой.

Будем пить, предаваться любви, праздновать!

Братья по оружию, сыны Македонии, нас ждут пирамиды, пустыни, океаны, высокие горы и огромные города.

Сила, жизнь, кровь, боль и экстаз ждут нас!

Павсаний не нарушил клятвы, его кинжал поразил Филиппа.

Царь упал, попытался отползти и затих. Его руки все еще дрожали. Кровь обагрила белую тунику. Кричали женщины, визжали дети. Мужчины дрались, осыпали друг друга бранью, потом кинулись за убийцей, толкаясь и теряя сандалии. Олимпия со стенаниями бросилась к моим ногам. Я поднял глаза к солнцу и пролил слезы радости.

Аристотель, твои речи закалили меня, научили держать спину прямо! Полученное от тебя знание заострило мой разум. Я стану царем, который будет править этим жестоким миром силой мысли. Павсаний был солдатом, готовым умереть за великое дело, другие последуют его примеру и умрут за Александра.

Я не сын Филиппа, моим отцом был бог. Аполлон, мой творец, ковал меня в божественном пламени, чтобы я стал непобедимым воином. Крылья выросли, огненная птица готова взмыть в небеса. Она полетит к неизведанным высотам, туда, где царят опасность, вызов и бесконечность.

Александр не пожелал вести переговоры. Александр хотел показать всему миру, что намерен править.

Александр отрекся от Аристотеля, говорившего с ним о милосердии. Мятежные царства будут отвоеваны силой оружия.

Фивы, древний белый город у моря, город купцов и огромных парусников, Фивы, город пророчиц и отвергнутых богов, ждал нас, закрыв все ворога и выставив на стенах наемных лучников. Я сыграл нерешительность и послал гонцов в Пеллу с приказом для самого ловкого из моих дипломатов начать переговоры. Как я и предполагал, предатели из Совета не преминули сообщить фиванцам добрую весть. Двадцать один день я выжидал, когда надежда на мир окончательно усыпит их бдительность.

Я приказал идти на приступ темной, безлунной ночью. Всадники обернули копыта лошадей мягким войлоком. Пехотинцы оставили копья в лагере и, вооруженные только мечами, двигались совершенно бесшумно.

Я приказал бить в барабаны под самыми стенами Фив. Город проснулся слишком поздно. Мое войско бесконечными волнами вливалось на улицы. Сверкали клинки. Свистели стрелы. Свирепые крики воинов сливались с воплями раненых. Запах крови и шум битвы делали меня слепым и глухим к опасности. Я продвигался вперед, не думая об убитых, для которых солнечный свет померк навечно. Ворота с треском распахнулись, и в город ворвалась моя кавалерия. Македоняне получили приказ подавлять малейшее сопротивление, преследуя фиванцев даже в их домах. Бойня продолжалась три дня. Солдаты проходили улицу за улицей, дом за домом, убивая, грабя, насилуя. Я колол и рубил, держа в одной руке меч, а в другой — кубок с вином. Я ужинал, глядя, как знатных фиванцев сжигают заживо. Победа не утолила мою ярость, но удесятерила ее.

Я покидал Фивы, ощущая смутную печаль. Мы уводили с собой захваченных женщин и детей. Фивы горели. Фивы обратились в столбы черного дыма.

Слушайте меня, греческие граждане! Нет на свете людей хитрее фиванцев. Нет укреплений, неприступнее фиванских. Нет истории более славной, чем их история. Филипп победил фиванцев, Александр их уничтожил. Покоритесь без промедления. Царь македонян идет! Его копье вызывает гром, его меч высекает пламя. Ржание его коня Буцефала парализует самых стремительных скакунов. Бегите! Скрывайтесь! Уползайте! Александр идет, выбирайте — мир или огонь!

Беспощадность и непримиримость необходимы. Только жестокий полководец внушает страх. Он должен пожертвовать душевным покоем ради своего авторитета. Теперь мое вино первым пробовал раб. Я просыпался по ночам, и мне казалось, что в палатку пробрался убийца. Я видел во сне ползущего по земле окровавленного Филиппа. Его ледяные пальцы стискивали мне шею. Я замыслил заговор против отца, и боги карали меня за это.

Я вернулся в Пеллу и вошел в город через главные ворота, одетый в белую тунику, с золотым лавровым венком на голове и прижатым к груди царским скипетром. Подданные восторженно приветствовали меня, как прежде они встречали Филиппа. Олимпия приняла меня в свои объятия, и ее женский аромат стер из памяти залитые смертельной бледностью лица, кишащие червями раны и обгоревшие трупы. Голос матери пробудил меня от кошмаров. Я прозрел и снова мог видеть оливы и апельсиновые деревья, сверкающую воду фонтана, тихое звучание мирной жизни: ворковали голубки, прыгали по веткам воробьи, ветер доносил звяканье колокольчиков, стучали молотками плотники, смеялись македонянки, стиравшие белье у реки.

Мои раны затянулись. Я набрался сил. Воздух Пеллы снова стал невыносим для меня. В открытые окна и двери дворца заползали слухи: мир продолжал называть меня ублюдком, девчонкой, цепляющейся за тунику матери, которая убила своего мужа. Поговаривали, что Олимпия меня околдовала. Что она поит ядом всех, кто осмеливается усомниться в законности моих прав на трон. Окружающие насмехались над слабым Александром, которым манипулирует развратная мать-интриганка.

Я снова отправился на войну, чтобы не слышать злоязыких сплетников. Вдали от Пеллы преданность матери была мне полезна. Я посылал ей тайные приказы. Она должна была устранять всех, кто не одобрял моих действий, мстить за меня Филиппу, заставить умолкнуть голоса, певшие ему осанну, складывавшие о нем легенды, изгнать из-под колоннады дворца след его запаха. Олимпия должна была помочь мне выбросить отца из моей жизни, стереть саму память о нем.

Битва следовала за битвой, мои воины богатели, я набирался опыта, карты и книги рассказывали мне о чудесах земного мира. Мое залитое потом и кровью тело неистовствовало, а мозг сохранял ледяную ясность. Как только ярость и возбуждение отступали, я погружался в меланхолию. Афины сдались мне без боя. Метрополия, где когда-то жили торговцы и моряки, политики и философы, теперь лежала в руинах. Агора опустела, зато таверны процветали. Девушки и юноши торговали там телом и душами.

Я сидел у подножия Акрополя, прислонясь к вратам вечности. На горизонте, на серебристых морских волнах покачивались парусники. Сократа заставили выпить яд. Республика Платона превратилась в тень на стене пещеры. Афины с разрушенными дворцами, сожженные мной Фивы, Македония, богатая зерном и бедная на художников, были огромной тюрьмой, угнетавшей меня упадком нравов и тягостной атмосферой.

Я переодевался солдатом и отправлялся в афинский порт искать дешевых удовольствий. Мальчики вились вокруг меня, подмигивали, тянули за рукав, с теми, что покрасивей, я выпил дешевое вино. День тонул в море, облака окрашивались в алый цвет. Я чувствовал себя обманутым и пьянел все сильнее, ни одно лицо не привлекало меня, все тела пахли отвратительно, никто не мог доставить мне удовольствие и развеять грусть. Заворачивая за угол, я поймал пугливый взгляд мальчугана, торговавшего финиками. Он сидел под деревом, и я мгновенно возжелал его. Я схватил малыша и потащил в ближайшую харчевню. Он плакал, моля о пощаде, но я взял его силой.

На рассвете следующего дня я покидал Афины, унося в душе ужасное воспоминание о хмельной ночи и затравленном взгляде давешнего мальчика, который был так похож на маленького Александра. Я повторил преступление Филиппа. Он растворил свою душу в моей крови. Он умер — но жил во мне и насмехался над тщетной попыткой бунта.

Я все сильнее жаждал жестокости, мне требовались кровавые сражения! Я должен был скакать во весь опор, карабкаться вверх, покорять горные вершины. Только град летящих стрел, высекаемые мечами искры, крики умирающих и пылающие города могли прогнать мою боль! Я усмирил греческие царства, и мир невыносимо сузился: он больше не вмещал моих терзаний, не оставлявших в душе места для радости. Чтобы заглушить боль, я должен был покорять новые земли и варварские народы.

Персия, бескрайняя и неизвестная, стала той самой угаданной мечтой, тем вызовом себе, которого жаждала моя душа. Неотвязная мысль о Персии обещала положить конец моим страданиям.

Честолюбивые планы пьянили воображение, облегчали мне жизнь. Выбора не было: в долгой беззвездной ночи Александр станет летучей звездой. Он будет сверкать. Проживет короткую, но яркую жизнь.

Олимпия то и дело заговаривала со мной о женитьбе. От своих людей я знал, что она подыскивает мне невесту в семьях македонской знати. Ее мечта о супружеском счастье сына и желание стать бабушкой делали атмосферу во дворце невыносимой. Чтобы уклониться, я напоминал матери о Филиппе, обвинял ее за то, что позволила отцу развратить меня, что мирилась с моими пороками. Она не отвечала, но печаль переполняла ее глаза.

Я срывался на крик:

— Женщина, ты подарила мне любовь, но эта любовь вскормила чудовище. Я не хочу жениться! Мне не нужна жена, которая будет похожа на тебя! Я не желаю детей, которым смогу причинять боль!

Она опустила голову и ничего не сказала.

Я схватил ее за плечи и дал выход гневу:

— Взгляни на меня, я не тот, кого ты любишь! Я не бог. Я разрушаю города из одного только желания превзойти жестокостью Филиппа, совершить больше преступных деяний, чем совершил он! Я отрубал головы детям, вспарывал животы женщинам, сжигал мужчин, которые ничем меня не оскорбили! О, Олимпия, ты произвела на свет тирана!

Она сжала меня в объятиях и заплакала.

— Дай мне ребенка, — прошептала она. — А потом уходи и не возвращайся! Я воспитаю из твоего сына справедливого, доброго, милосердного и мудрого государя…

Речи матери растопили мое сердце. Мы лили слезы, оплакивая наши загубленные жизни. Наступила ночь. Олимпия пела мне колыбельные, и я уснул, положив голову ей на живот, как часто поступал в детстве.

Женщины сильнее мужчин. Даже Филипп в пьяном угаре никогда не осмеливался ударить Олимпию. Разве мог я противиться ее воле? Я снова ускакал из Пеллы, оставив на мать дворцовые интриги и заботы о власти. Но ее письма догоняем меня и за горами. Ее голос заглушал грохот войны, манил вернуться в покои с окнами на апельсиновую рощу и фонтаны. Я отвечал, и наши диалоги напоминали бабочек, что порхают над усеянными трупами полями сражений. Мы были связаны той незримой цепью, что навек соединяет мужчину и женщину. После смерти Филиппа я стал ее неустрашимым воином, ее внутренним огнем, силой, способной завоевать мир. Она была моей семьей. Она хранила ключ от моей казны и железной рукой правила Пеллой. Я воевал на переднем крае, она усмиряла тылы. Я грабил, она подсчитывала добычу. Я убивал, она залечивала раны.

Как бороться с женщиной, вынесшей страдание, принявшей насилие, пережившей жестокость? Во дворце существовала узкая комната с алтарем, на котором стояли черные кристаллы. Когда моя мать закрывалась там, никто — даже Филипп! — не осмеливался нарушить ее уединение. Олимпии было ведомо обо мне все, я же знал, что она родилась в горной стране, где люди одеваются в черное и продают на базарах скорпионов, змей, пауков и камни, которые наделены магической силой и способны навести порчу на человека. Месть для мужчин ее племени была таким же занятием, как пение и танец для других людей. Женщины, издревле посвященные Дионису, получили от него дар укрощать воителей.

Приготовления военного похода против персов начались много лет назад. Филипп перестроил военные порядки наших армий, поставив лучников перед фалангами, а копьеносцев — перед кавалерией, так что строй каре легко превращался в дугообразный. Боги посылали нам богатый урожай, амбары ломились от зерна. Завоеванные греческие города возвращали себе утраченное достоинство, они были готовы объединиться, стоило заговорить о войне с персами. Олимпия заводила любовников. Она правила, держась в тени, за их спинами. Интриги одних спасали от козней других. Я больше не боялся, что кто-нибудь захватит мой трон.

Я приучил солдат Филиппа к еще более суровой дисциплине. Я изучал карты дорог, собирая полезные сведения. Мне были известны имена влиятельных сановников и евнухов. Я знал все родинки фаворитки Великого Царя Дария. Знание парализует действие. Чем больше я узнавал, тем меньше знал об этой в тысячу раз более могущественной, чем наша, империи. Дни проходили за днями, а я так и не мог ни на что решиться. Олимпия ускорила мой отъезд.

Мать понимала, что не сумеет меня удержать, и день и ночь твердила о женитьбе. Я приходил в бешенство от ее поучений. Печальный взгляд и молчание обезоруживали. Она делала мою жизнь невыносимой.

Однажды вечером я увидел во сне мою царицу. Она обитала в храме, выстроенном на вершине сканы. На ступенях, за спиной царицы, стояли девушки в белых одеяниях, ее же платье было огненного цвета, шею украшало ожерелье из византийского золота и ярко-красных жемчужин, привезенных из неизвестной далекой страны. Царица протягивала руки к небу, и стройный хор голосов возносил хвалу чужому богу.

Когда я проснулся, восхищение сменилось сомнением. Платон учил, что каждый человек есть часть небесной сущности, разбивающейся надвое в момент низвержения на землю и обреченной искать там свою половину. Так начинается поиск любви. Эта принцесса была предназначена мне свыше, как я был предназначен ей. Где, в каком краю стояла та скала? Знала принцесса или нет, что я живу на свете, что я видел ее, что полюбил, не успев узнать? Ждала ли она меня? Видела лики тала и обо мне Ѓли соверши ошаблу и во соедивится с другой, чужой душо?.

Я объѰвил ОлимпиЏ, что мой отъезо — дело решеннои. Ее глаза оденулись слеЈами.

— икову н под слу противостоять империи варваѽов! — тихе сказала она. — аши воиныуподобтся апняЎ воды, уавши на печаЀый переи. Всах полоти ездн.

Нм ради побеМы бросал я вызов опасност!. Не желая о суждатѱ эт с матеѿью, устао вооразиЃ:

— те потерпел поражение, я должен продолжить его дели.

— вой те ничего не проиград. Филипп был мудѲым правителей. Он нял пре упрждени? Звс, и сумел иобежать ечость.

Я разгнеЀался, услышов, как Олимпия оздет должное оѸц, и п высл голс:

— Я не из тех, кто слуается голоса рас уда. Я поду дальше — туда, где когда-то поб мо предокАхид. Филипп е стал иоЂранником Олимп, не ему ѱужден было добыь слву огам. Я— оЂранни!. Я— сын Аполлона, ртеид, стала моей овиухо, и в ночу, когда я родился, аставил гореь свой храЅ. Не пытайся лишить менс мужЀства, я вподу на стеМы авилдн.

— ы хоешь бросить вызовчужи ога, только бы не правлѵь свой страной. — ло бросила она. — никогда не могл останвить твоего отца, ни сумЃю перебедЁть и тебя. Я тебя п теря. Твое сердци забудет меня, и я умрѰ в одиночествЏ…

впохну:.

— ыдовол но Интриговал, пытнясь удержат, меня во дворце. Оуши слезы, тебе приказѸвает вой цар. РдЁттся жной Ё матеѿьѻ воинв — печальныйуде. Но будь досто на своего имен. ОѾпустЏ меня.

Олимпия замолчаа. Она знала, что все предопределеЂо.

Я сделал тал, что Ђраул АполлонЋ произе благ притное пророчеств. Сове, выслушал речи« зл и« протил. Возлюбенные мой ности, мои вечны сптник, Гефестион, ПердикЀа, КассандѰ, Кратероѹ Ё исма дали клятв вечнЋй вернЃстЏ на крови — их н волновали слух о то, что Александр жаждет доказать мирѼ свою мужЀствнность. ВыполнѸя условия орифского оговра, греческие города прислали нам самых рабрых воиной.

лошади были выищеІы, ѡолдаты прдверали оружи, воинствнЀый клЎч прозвучал, и огромная арм я тронулась в утѵ. Чсть войска пбыла на корабях, ища столновеня с персам, дабы убедЁть Џх, что Ѳоѵзные армии напдут нЌ импераю ю водѹ.

Проща навеи, золочен я тюрьма, где Филипп держал меня в тенЌ свой слв Ќ свой тщеѷы. Прощате навеи, оцелѸи ОлимпиЏ, желавшей превратат, меня а маленькую евоку. Проща, Македония, где я п вился на свея, прощат, Аристотель и оме, видевшие, как я орослею. Я— Александ, мне пре стоет познатѹ тайн цивилазаий велачи мира. еу, скч, лечу земле фораной.

аскройте мне объятия, сириѹ зида, велике бо и воЃрождени, даѴующе жизн Ќ сл, залечйте мю рну, иобвьте меня от кошмаров.

стояе, об уваемы, тепым ветроЃ, и мтрел, как солнце шадется на кр постны стеМы емис. Ветерѹ ила, напонЀый усты и запахами влжно земл, трестника и жреной рыб, прогнял прочь аромат Олимпии и роро ее туники. Солнце еще не сКрылось а горизонтм, н бледня, прооречная друглая лун уж вп шла на небо.

лагере ои ѡолдаты готовились македонскоу празднику. Вдали от Пеллы ву нхватао в селья и осѿроты. ун фораноа велачЀствнне то, что Ђсвеает по ноча, греческие земл,но шумнам торговом емис я замеча те е признаки упадка, что видел л Афинах. щетнй искал я езоѽом велачЀствнкую красот, опсанньѻ Ѓ паирѵсаѹ. Пеочны чос без уста отсчитывал врем,но а ца египтяе ужчйтались устаость и см тение наропа, слишком долго существовавшегоа вечности.

А он анял мест, сирис. ог Солнц требова аболѰтного пб иненЌя и божния. решел поетись хра >А ока, чтабы убедЁть египтяе надолго покоѴЁттся моей власти. Мне говории о бескрайЈей пустыне, пламенющиххолма и гр фо о деяти головх. Яслушал рассказѻ об армиитена, онимЋй веѽом о брхинам, которая когда-то уничтожида мовуѽьѻ арм персо,но исытывал страса. Опасносто только закаояли мою вол.

Чеыр днямѾ брли по океан пека, ѧеыр ночи стремителько пр двигались вперел под звездами. не обраща вниания на жалоы солдаѸ. Солнце бжигало меня, печаЀы волны ививались в знонном рее, но я , не думал отступЃтѵ. тступить значио бы н всегда откааться т сфинсов пирамио.

сердци азвс, реѱы А оке уто или