Прочитайте онлайн Афганец. Лучшие романы о воинах-интернационалистах | Глава 39

Читать книгу Афганец. Лучшие романы о воинах-интернационалистах
3516+2484
  • Автор:
  • Язык: ru
Поделиться

Глава 39

Когда я открыл глаза, то увидел, что по белому потолку разгуливает жирная муха. Сначала она довольно резво бежала к шнуру, на котором висел светильник, потом развернулась и пошла в обратную сторону, но скоро остановилась, раздумывая, стоит ли продолжать путь в этом направлении. Вот ведь какая тварь, подумал я, вся ее жизнь — набор бессмысленных движений. Очень похожа на мою…

Я повернул голову и увидел Бориса. Он сидел в кресле за журнальным столиком ко мне боком и энергично жевал. Рядом — вскрытая консервная банка, полбулки белого хлеба, стакан и бутыль с пестрой этикеткой.

Кажется, мы находились в гостиничном номере «Таджикистана», где так драматично начиналась история с прогулкой в Афган. Балконная дверь была настежь открыта, теплый воздух струился по комнате, колыхалась штора. В Душанбе — бархатный сезон.

Я пошевелил руками и ногами, проверяя свои возможности. Скрипнула кровать. Борис вздрогнул и повернулся ко мне.

— Живой? — спросил он, судорожно проглатывая кусок хлеба. — Ну ты горазд спать! Знаешь, сколько прошло с того времени, как ты изображал прицеп к «Фольксвагену»? Двое суток и… — он посмотрел на часы, — …и четыре часа.

— Где Валери? — спросил я.

Борис, казалось, не услышал вопроса. Он встал с кресла, плеснул в стакан немного из бутыли и поднес стакан мне.

— Прими.

— Что это?

— Микстура. А точнее, коньяк местного производства.

— Разве в Таджикистане производят коньяк?

— Ты представляешь! — пожал плечами Борис. — И я думал, что не производят. А вот ведь как оказывается.

Я проглотил пойло, но не почувствовал ни вкуса, ни запаха.

— Так бывает, — сказал Борис. — Тебя по балде слишком много били.

Я откинул одеяло и посмотрел на свое тело. Все, как и прежде, только обе ноги, начиная с колен и выше, замотаны бинтом.

— Тебя малость пронаждачило, — сказал высококвалифицированный врач. — К счастью, до детородного органа не дошло.

— Борис, почему ты не хочешь мне сказать, что с Валери?

Он вздохнул:

— Потому что я не хочу, чтобы ты излишне волновался.

— Вот после этих слов я от волнения точно сойду с ума.

— Да ты, в общем-то, и так уже давно сошел. Разве нормальный человек по своей воле вляпается в такую историю?

— Борис!

— Ну жива она, здорова. Огромный привет тебе передавала.

— Где она?

— Далеко, дружище. К счастью, далеко.

— В Перу?

— Да. Она вместе с Глебом вылетела в Москву вчера утром. А оттуда они полетят в Лиму.

Я застонал и вжался лицом в подушку.

— Ну вот, — проворчал Борис. — Я же говорил, что ты будешь волноваться.

— Да пошел ты!.. — огрызнулся я.

— Хочешь еще вмазать?

— Хочу!

Борис налил мне полный стакан. Я пил его, и слезы лились по моим щекам.

Потом он протянул мне лист бумаги, сложенный вчетверо.

— Что это?

— Письмо от нее.

Я развернул лист и сразу узнал эти неровные, почти печатные буквы. Валери уже как-то писала мне письмо. Тогда, в бархатный сезон на море, когда я вместе с корейцем причалил к опустевшей яхте. Помню его почти наизусть: «Дорогой капитан! Нам было очень неприятно узнать, что вы сегодня утром совершили преступление — ограбили инкассатора из казино „Магнолия“…» Господи, неужели это писала она?

«Дорогой, милый Кирилл! Вот и пришла та минута, которой я так боялась, — мы с тобой расстаемся. Мне плохо. Ты без сознания, и я могла лишь поцеловать твои холодные губы. В последний раз. Слезы льются рекой. Мы как звери — есть чувства, но только они; нет слов, нет будущего, нет клятв. Прости меня, прости меня, прости меня! У меня уже нет права на то, чтобы ты верил хотя бы одному моему слову. Я очень много раз обманывала тебя и заслужила твое недоверие и презрение. Потому не буду рассказывать тебе свою историю — она совершенно неправдоподобна и из моих уст будет выглядеть как неумелая выдумка. Борис — замечательный друг, и я по-доброму завидую тебе, что у тебя есть он. А у меня был ты, но судьба отобрала. Я люблю тебя, я схожу с ума при одной мысли, что мы больше никогда не увидимся. Наверное, это наказание господне за все мои грехи. Прощай, мой любимый, единственный, мой благородный капитан!

Твоя Валери».

Я трижды перечитал письмо.

— Она была здесь?

— Была, — ответил Борис.

— Как она выглядела?

— Хорошо.

— Плакала?

— Ну, если ты серьезно относишься к женским слезам, то да.

— А где сидела?

— На этом кресле.

— И ты не мог привести меня в чувство? Ты, черт тебя подери, многоопытный медик, не мог привести меня в чувство? Сунуть под нос нашатырь? Или еще какую-нибудь гадость? Тебе трудно было это сделать?

— Не шторми. Закрой рот, а то кишки простудишь.

— Тебе только утопленников в чувство приводить.

Мир вдруг изменился. В нем не стало одной очень существенной детали. Он утратил центральную связку, и вся его гармония и целостность рушилась, сыпалась слой за слоем, как карточный домик. В этом мире уже не было места для моих чувств, и они барахтались в пустоте, отторгаясь от всего, что их окружало, и не могли найти опору. Душа ныла. Больно, как было больно мне!

— Вот и все, — произнес я, глядя в потолок, на упитанную муху, которая все еще пребывала в глубоких раздумьях по поводу своего дальнейшего продвижения.

— Боюсь, что еще не все, — по-своему понял мои слова Борис. — Тебе очень опасно здесь находиться, а борт в Москву только завтра. Твой сослуживец Локтев, командир полка из Куляба, помог записаться.

— Мария Васильевна, дежурная по этажу, жива?

— Да, она была в милиции и давала показания.

— Тогда в чем опасность?

Борис ответил не сразу.

— Видишь ли, Локтев мне кое-что рассказал… Но об этом потом. А самое неприятное — картавый пропал. Пока его не нашли.

— Это невозможно, — усмехнулся я. — Это бред. Мистика! Ты, как медик, должен понимать, что человек, которому выдавили глаз и загнали палец в мозг, жить не может.

— Ты говоришь страшные вещи, — не сводя с меня глаз, ответил Борис. — Если это так, как ты говоришь, то мы имеем дело с сатаной.

Я раньше не замечал, что Борис настолько суеверен.

— Кто бы он ни был, — ответил я, — ему на этом свете жизни не будет. Либо он, либо я.

— Он будет искать тебя.

— А я буду его ждать.

Борис покачал головой:

— Нормально жили, ублажали курортников, млели на пляже, знакомились с девочками… Что случилось, Кирилл? Куда все это ушло?

— Ты считаешь, мы жили нормально? Тихо, плавно, под убаюкивающий шум волн? Словно беспрерывно катались на яхте в вечный бархатный сезон?.. Тошнит меня от такой жизни.

— Ты неисправим, — вздохнул Борис.

— После встречи с Валери я уже не могу жить как прежде. Я хочу совершать сильные поступки, хочу идти по лезвию бритвы, хочу быть нужным людям, особенно тем, кого люблю.

Борис молча пожал мне руку.

* * *

Лишь спустя три дня, когда мы уже сидели на пустынном пляже у тихого стылого моря и кормили лебедей, стайкой разгуливающих по песку, Борис рассказал мне все, что знал про Валери.

— Она сама попросила меня об этом, — говорил он. — Считала, что ее история моими устами прозвучит правдоподобнее, хотя, если честно, я лично не поверил… Но слушай. Приамазонские джунгли, иными словами сельва, разделены на зоны, каждая из которых контролируется группами боевиков, которых называют гринперос. Армия там тухлая, почти символическая, в сельву глубоко не заходит, потому наркоделы преспокойненько выращивают на своих плантациях коку… Нет, дружище, с кока-колой это ничего общего не имеет. Из коки делают тот самый порошок, за которым ты переползал на афганский берег.

— Но при чем здесь она?

— А при том, что ее отец, а зовут его Августино Карлос, и есть один из плантаторов, выращивающих в боливийской сельве коку.

— Так она же, кажется, перуанка?

— Отец по национальности перуанец, но его плантации — на территории Боливии и Бразилии.

— Короче, он крутой мафиози?

— Слушай, Кирилл, ты насмотрелся дешевых американских фильмов, и у тебя сложилось достаточно примитивное представление о людях, которые выращивают коку… Впрочем, и у меня такое же. Ну ладно, слушай дальше. Этот Августино Карлос, на которого давно охотятся и представители службы безопасности, и американские коммандос, которые пытаются прижать наркомафию, в один прекрасный день решил заняться объединением приамазонских индейских племен и создать что-то вроде автономного этнического государства с безусловным правом собственности на все природные богатства сельвы. То есть государство в государстве.

— Со своей валютой, армией, полицией, судами?

— Не иронизируй. Я сам толком не все понял из ее рассказа, но главный смысл в том, чтобы сохранить природные богатства сельвы от разграбления и уничтожения иностранцами. Джунгли ведь, по сути, не контролируются властями. Это «белые пятна» на карте Южной Америки. Целые районы, по площади равные Европе, почти не исследованы, не имеют четких границ и, конечно же, не охраняются. А кока растет там очень хорошо, и золота навалом. Только все это богатство прибирают к рукам янки.

— Ну а какова роль Валери?

— Погоди, не гони. Лучше разлей еще по одной… Хватит! Давай, поехали! За твое здоровье!.. Значит, Валери. Карлос набрал людей в дружину. Это, в общем-то, зачатки будущей армии. А всякой армии нужно оружие. Чтобы купить оружие, нужны деньги. Валюта, доллары, мать их… Карлос контролировал некоторые контрабандные пути и знал о том, что произошло десять лет назад в провинции Бадахшан в Афгане. Валери в это время жила в Литве — прекраснее резидента и не найти. Он поручил ей всего лишь выяснить судьбу семидесяти килограммов героина, который вез караван из Пакистана. Валери, не чаящая души в своем отце, проявила излишнее усердие и решила не только выяснить судьбу пропавшего героина, но и вынести его из Афганистана и реализовать в Москве через одно мафиозное совместное предприятие, занимающееся наркотиками. Она вышла замуж за армянина, работающего в ереванском военкомате, познакомилась с адвокатом Рамазановым, с ним она разыскала в мордовской зоне бывшего солдата Бенкеча, потом в ее жизни появился ты… Вот пока все.

— Пока? У тебя есть что еще мне рассказать?

— Видишь ли… — начал было Борис, но замолчал и вдруг изменившимся голосом добавил: — Мне страшно, Кирилл.

Лебеди, рисуя лапами на мокром песке елочки, подходили к нам и, вытягивая грациозные шеи, ждали хлеба. Мы кидали им корки с нашего импровизированного стола, и каждый думал о своем.

— Что случилось, Боря? Чего ты вдруг испугался? — спросил я.

— Потом… Прошу тебя, как-нибудь потом.

Он поежился, сунул руки в карманы куртки.

— Так что, дружище, — уже другим тоном сказал он, — продолжай жить, катать отдыхающих на яхте и совершать сильные поступки. Спрос на них сейчас только возрастает.

— Я люблю ее.

— А вот это напрасно. Это как болезнь, — сочувственно покачал головой Борис. — И с ней надо бороться. Но насколько мне известно, от любовных мук человечество не изобрело радикального средства. Сходи к психиатру, к бабкам-колдуньям… А лучше хорошенько разберись в ней. Прости, но я знаю, что она недостойна твоих чувств. Такой шлейф покойничков за ней, аж мурашки по коже…

— Спасибо, Борис. — Я встал, поднял воротник плаща. — Хочу погулять один.

Он кивнул, мол, понимаю тебя, и долил себе в стакан все, что осталось.

Я отошел недалеко, когда Борис меня окликнул:

— Совсем вылетело из головы, Кирилл! Я тут недавно познакомился с одной дамой из санатория. В общем, я бы хотел…

Я достал из кармана ключи от квартиры и кинул ему. Борис поймал их на лету.

— Ни о чем не беспокойся! — сказал я ему. — Приду поздно. — И пошел к гостинице «Горизонт», где работал знакомый бармен, который умел готовить восхитительный грог на пиве.