Прочитайте онлайн Афганец. Лучшие романы о воинах-интернационалистах | Глава 16

Читать книгу Афганец. Лучшие романы о воинах-интернационалистах
3516+773
  • Автор:
  • Язык: ru
Поделиться

Глава 16

Сначала всплыли звуки. Кто-то долго и монотонно говорил, будто читал лекцию, голос становился то громче, то тише, но я не мог разобрать ни одного слова, хотя звучали они отчетливо. Затем присоединились другие голоса, смешались в единый хор — женские, детские, хриплые, страшные, смеющиеся. Я не мог ничего разобрать, как ни старался, и сам стал что-то бубнить, переспрашивать, убеждать. Потом я увидел свет, надо мной качались ветки деревьев, наплывали и исчезали, как дорожные знаки, незнакомые лица. Меня качало, и казалось, что я снова в Крыму, лежу на корме «Арго», его паруса упруги от свежего ветра, форштевень режет волну, и меня несет куда-то вдаль, но у меня нет сил встать и ухватиться за румпель. Потом я услышал голос Валери. Он врезался в сознание из какого-то холодного мира, наполненного болью и дурнотой; я пытался снова вернуться на «Арго», сделал над собой усилие, но неприятные ощущения не прошли, а даже усилились, и я почувствовал, что лежу на чем-то холодном, меня трясет от озноба. «Идиот! — кричала Валери. — Мокрушник! Тебе на скотобойне работать!» Я не видел ее, перед глазами все еще стояла плотная матовая пелена, и я пытался спросить ее, за что она ругает меня, но язык не слушался, и я лишь негромко простонал. «Он запоминал дорогу, — ответил мужской голос, и я узнал картавого. — Ничего, оклемается». — «Если с ним что-нибудь случится, мы тебя кастрируем», — сказала Валери. «Испугала!»… Потом я опустился под воду, и звуки больше не тревожили меня. Стало тепло, и я кувыркался в тихом море, то опускаясь к самому дну, то поднимаясь к поверхности. И так продолжалось долго-долго, целую вечность.

А потом как-то сразу я понял, что пришел в себя. Я лежал на диване, накрытый какой-то мохнатой одеждой, в сумрачной комнате с маленькими подслеповатыми окошками. Было тихо, лишь монотонно, на одной ноте зудела жирная муха, настойчиво пытаясь пролететь через стекло. Кроме дивана, в комнате стояла печь-«буржуйка» и огромный ящик или сундук, поверх которого одна на другой громоздились подушки.

Я вытянул из-под дубленки руку и провел ею по голове. Сначала мне показалось, что на ней надета спортивная шапочка, но это оказалась бинтовая повязка. Слегка надавил на нее пальцами. Боли не было.

Привстал, откинул дубленку в сторону. Я был в своей одежде, даже куртку с меня не сняли. Тело было влажным, кажется, меня перегрели. Я встал, опустил ноги, нащупал кроссовки.

Где я? Как долго пробыл без сознания? Где Валери? Мысли были вязкими, словно залипли в меду. Мне не хотелось сейчас решать свои проблемы, не хотелось вообще думать. Я подковылял к мутному окну, пригнулся, с ненавистью глядя на обезумевшую муху. За окном — темный двор, серый «жигуленок», тенью мелькнул низкорослый человек.

Я подошел к двери, ладонями растирая подпухшее лицо. Повязка сползла, полоска бинта закрыла мне один глаз, и я, чертыхнувшись, сорвал ее с головы и кинул под ноги. На темечке волосы слиплись в комок, будто мне на голову вылили клей, прощупывается шишка, покрытая засохшей корочкой. Кажется, ничего страшного, хотя картавый, должно быть, двинул по балде довольно сильно.

Я слегка приоткрыл дверь. Комната, освещенная торшером. Диван, журнальный столик с чайником и пиалами. Валери в узких джинсах и белом свитере сидит за столиком, покачивая ножкой. Волосы сзади перетянуты резинкой, мягко сплетенная коса спадает за воротник. В руке — пиала, над ней — парок. Рядом с ней — средних лет мужчина с большой залысиной и черной, аккуратно подстриженной бородкой. Они увидели меня и замолчали.

— Наконец-то! — воскликнула Валери, вскочила с дивана и подошла ко мне. — Зачем ты снял повязку? Не больно? — Она, поднявшись на цыпочки, посмотрела на мою макушку и осторожно провела ладонью по волосам, потом взяла меня за руку и подвела к столику. — Садись, сейчас я тебя покормлю, спаситель ты мой.

— Ты хорошо выглядишь, — ответил я. — Надо почаще попадать в заложницы.

— Тоже мне скажешь, хорошо выгляжу! Эти злодеи меня тут почти не кормили.

Я сел на стул напротив них. Валери плеснула мне чаю в пиалу, пододвинула тарелку с бутербродами.

— А где же злодеи? — спросил я. — Простите, — обратился я к мужчине с бородкой, — вы случайно не злодей?

Мужчина отрицательно покачал головой, поставил пиалу на стол и скрестил руки на груди.

— Я адвокат.

— А-а, адвокат Рамазанов! — закивал я. — Очень приятно с вами встретиться. Не ожидал, честно говоря, но так даже лучше, сюрпризом, так сказать… Ну что ж, потерпевшая на месте, адвокат здесь же, картавый злодей, если не ошибаюсь, где-то рядом, и я, так сказать, свежетрахнутый по голове освободитель. Полный набор, марьяж! Кто побежит за бутылкой?

Очень кстати зашел в комнату картавый. Увидев меня, расплылся в улыбке.

— Оклемался, динозаврик? Головушка бо-бо?.. А мне пальчиком грозили, говорили, что ты можешь теперича дурачком стать. Но, кажись, ничего, интеллектик наружу пробивается.

Кажется, я вполне гармонично включился в этот идиотский спектакль, который здесь разыгрывался, и неплохо сымпровизировал. От первого удара в солнечное сплетение картавый согнулся вдвое, и тогда в его физиономию крепко впечаталось мое колено. Его подкинуло, он мешком повалился на пол, но я приподнял его за воротник куртки и несколько раз постучал его головой о входную дверь.

Адвокат и Валери спокойно наблюдали за тем, как я сбрасываю нервное напряжение.

— Неплохо вы его отделали, — сказал Рамазанов, когда я снова сел за стол.

— Следующий на очереди вы.

Адвокат промолчал, плеснул себе чаю, поднес пиалу к губам. Валери тронула меня за плечо:

— Я хочу с тобой поговорить.

— Убери руки, — попросил я и дернул плечом.

— Он взволнован, — сказал адвокат. — У него невроз мщения. Он думает сейчас о том, как перевернуть стол, опустить его на мою голову, выскочить во двор… Это скоро пройдет.

Пошатываясь, к столику подошел картавый, сел рядом с Валери, долго тер голову и челюсть, размазывая кровь по щекам.

— Я твой должник, динозаврик, — пробурчал он. — Жаль, что тебя нельзя сейчас хлопнуть.

— Выйди и умойся, — сказал адвокат.

Картавый засопел, встал с дивана и вышел из комнаты.

— Мразь. Убийца и мразь, — сказал адвокат. — Этот человек в самом деле заслуживает такого обращения.

— Вы заслуживаете лучшего? — спросил я.

Адвокат поднял брови, отпил глоток.

— Заслуживаю? Нет, я никогда не думал о том, чего я заслуживаю. Вопрос в другом: чего я требую от окружающих меня людей, какую манеру общения я терплю с их стороны.

— А меня вы терпите?

— Пока да.

— Напрасно. Мне почему-то кажется, что вы очень скоро физически не сможете вынести меня.

— Что вы говорите! Никогда бы не подумал.

— А я сам себя с трудом узнаю. Прямо перерождаюсь на глазах. От общения с вами, например, у меня начинаются нестерпимые позывы на рвоту. А потому требую, чтобы ваша физиономия как можно быстрее исчезла из поля моего зрения.

— Кирилл! — воскликнула Валери.

— Что, лапочка моя? Что, мое аморфное существо?

— Пока что адвокат не причинил тебе зла, и ты не должен так разговаривать с ним!

— А это еще что за слова? Мы начали мурлыкать про зло? Мы можем даже сказать, что это такое? Мы научились отличать его от добра?

— Не паясничай! Если ты еще ничего не знаешь, то не стоит упражняться в словесности.

— Ничего более я знать не хочу. Моему правосудию достаточно фактов, чтобы вам всем вынести свой приговор. Вашему картавому интеллектуалу — за убийство, тебе, киска, за содействие в убийстве, адвокату Рамазанову — за измену правосудию.

— Мне он нравится, — улыбнувшись, сказал адвокат. — Именно таким я себе его представлял… Валери, достань-ка бутылку коньяка, у меня есть прекрасный тост.

— А вы не боитесь, что я разобью ее о вашу плешивую голову?

— Нет, не боюсь.

— Вы думаете, что я не сумею этого сделать?

— Я не думаю, я уверен в этом. Какой-нибудь другой идиот, вроде картавого, именно так бы и поступил. Вы же, в отличие от него, человек умный. Зачем вам, гражданину другой страны, скрывающемуся от милиции, подозреваемому в убийстве полковника Алексеева, возможно и американского журналиста, устраивать здесь шум, навешивать на себя новые статьи? Не нужно вам этого. Так ведь?

— Вы же прекрасно знаете, что я не убивал.

— Я, может быть, и знаю. Но милиция не знает.

— Это несложно доказать.

— Это сложно доказать. Чего стоят, например, вещественные доказательства… Э-э, Валери, будь добра, подай нам конверт, который привез картавый.

Валери поднялась с дивана, проплыла мимо меня. За ней потянулся шлейф горьких духов. Как бы невзначай она коснулась меня рукой, будто бы хотела сказать, чтобы я был внимательнее. Она подошла к книжному шкафу, взяла с полки черный конверт и подала его адвокату. Рамазанов извлек несколько фотографий и положил их передо мной.

Снимали, по-видимому, из автомобиля, стоявшего под окнами гостиницы, причем мощным телевиком с высокочувствительной пленкой. Ряд балконов, светящиеся окна гостиничных номеров. На одном из балконов — мы с Алексеевым; он курит, я стою рядом, опершись о подоконник. Второй снимок: я спускаюсь с балкона на балкон, повиснув на руках. Качество хорошее, опознать меня и Алексеева проще простого.

Я поднял глаза на адвоката и покачал головой:

— Кто докажет, что это снято в тот же вечер, когда убили Алексеева?

Рамазанов кивнул:

— Законный вопрос. Докажут вот эти люди, случайно попавшие в кадр. — Адвокат ткнул ручкой в фигурки людей на соседних балконах. — Вот этот черноволосый красавец с дамой. Или этот пузатый гражданин с бутылкой пива.

— Вы думаете, по фотографии они смогут назвать точное время?

Рамазанов спрятал фотографии в конверт.

— Видите ли, Кирилл, сам факт, что вы находились в номере Алексеева даже за несколько часов до его убийства, делает ваше алиби весьма проблематичным. А журналист? Вечером, накануне его странного прыжка с балкона, вас видели вместе в баре, на пятом этаже, в пятьсот втором номере. А известно ли вам, что у американца была похищена большая сумма денег, фотоаппаратура, которую, кстати, сегодня утром обнаружили в тумбочке вашего номера, из которого вы так стремительно исчезли минувшей ночью?.. Так что, дорогой Кирилл Вацура, я спокойно ставлю бутылку коньяка рядом с вами, наполняю рюмки и поднимаю тост: за терпение, мудрость, за то, чтобы ваша память на многие годы оставалась столь же крепкой и чистой, как и этот замечательный, десятилетний коньяк.

Он сделал маленький глоток, подержал коньяк во рту, оценивая его вкусовые качества, проглотил и отправил в рот лимонную дольку.

Я посмотрел на Валери. Она выдержала мой взгляд, хотя он был тяжел от грустных эмоций и чувств. Едва заметно улыбнулась, едва заметно шевельнула губами, словно целуя. Я в ответ скрипнул зубами и отвернулся.

— Что вы от меня хотите? Надеюсь, не пластиковую карточку?

— Естественно. Она пустая, и вы правильно назвали эту безделушку пластиковой карточкой. Не более того! Нам очень было нужно, чтобы вы сами приехали сюда.

— И для этого ваша подруга разыграла этот спектакль? — Я кивнул в сторону Валери.

— Ну, во-первых, она не моя, а скорее ваша подруга, насколько мне известно. А что касается спектакля, то потрудитесь объяснить, что вы имеете в виду?

В комнату вошел картавый. Он был умыт, следов крови на лице не осталось, хотя нос и верхняя губа, и без того крупные, отекли и стали совершенно безобразными. Картавый заметил мое любопытство по отношению к своей физиономии и прикрыл лицо мокрым носовым платком.

— В присутствии этого типа разговор наш далее невозможен, — сказал я.

— Да я тебе, динозавр, всю задницу на фашистский знак изорву! — прорычал картавый.

— Замолчи, — оборвал его адвокат. — И выйди.

Картавый послушался и, бормоча под нос угрозы, вышел из комнаты, с грохотом захлопнув за собой дверь.

— Так что вы имели в виду, говоря о спектакле? — напомнил адвокат.

— Арест Глеба. Необходимость во мне как в свидетеле. Ложь, постоянная ложь Валери. Бессмысленные убийства ни в чем не виновных людей… Этого мало?

— Да, — кивнул адвокат. — Убийства не входили в наш план. Среди исполнителей всегда найдется какой-нибудь недоумок, который начнет проявлять инициативу. Инициативный дурак — страшный человек.

— Вы о картавом?

— Да, о нем. Ему поручили обеспечить вашу личную безопасность в Душанбе и ваш приезд сюда в назначенный день и час. Но он немного перестарался.

— Мне почему-то кажется, что вы не слишком переживаете по этому поводу.

— Вы правы, я не в трауре. Но чувство досады, которое я испытываю, вполне искренне… А почему вы не выпили за мой тост?

— Я не хочу пить с вами.

— Тогда выпейте с Валери. Мне казалось, что вы неравнодушны к ней.

— Вам в самом деле только казалось.

— Вы благородный человек, но весьма странный. Проделать столь рискованный путь — я полагаю, что без приключений не обошлось, — ради спасения девушки, к которой вы абсолютно равнодушны… Простите, но логики не вижу.

— Я часто в своей жизни совершаю бессмысленные поступки.

— А вот это зря. Каждый поступок должен быть ступенькой на пути к цели. Вот возьмите, к примеру, меня. То, что вы сейчас сидите напротив, — результат поступка, который для меня имеет огромный смысл.

— В вашем же сидении напротив я никакого смысла не вижу.

— Но это не значит, что его нет. Я же говорил вам о терпении и мудрости.

— Похоже, вы собираетесь предложить мне сотрудничество?

— Именно так.

— А если я откажусь?

— Тогда мне будет очень трудно вызволить вас из лап милиции.

— Иначе говоря, вы еще раз подставите меня?

Адвокат отрицательно покачал головой:

— Даю вам слово, что ничего плохого в отношении вас предпринимать не буду.

— Ваше слово мало что для меня значит. Но, надо полагать, я свободен?

— Безусловно.

— И могу уйти?

— Вне всякого сомнения.

— В таком случае позвольте откланяться.

Адвокат пожал плечами. Я встал и направился к двери.

— Кирилл! — сказала Валери. — Не делай глупостей.

Я обернулся. Она стояла в нескольких шагах от меня. Кажется, в ее глазах блестели слезы. Для талантливой артистки не составляет большого труда в нужный момент выдавить из глаз несколько капелек соленой водички.

— Чао, девочка! Мне трудно с тобой разговаривать. Я не вижу тебя.

В полной уверенности, что мне не дадут отсюда уйти, я вышел в коридор, оттуда — на веранду. На ступеньках крыльца сидел здоровенный детина в камуфляжном костюме, перепоясанном портупеей. Он глянул на меня, пододвинулся. Вот он в меня выстрелит, подумал я.

Стараясь не поворачиваться к охраннику спиной, я постоял перед крыльцом, посмотрел по сторонам. Невдалеке, под низкими ветвями дерева, сидел картавый. Малиновый огонек его сигареты плясал на уровне лица.

Я резко повернулся и пошел к картавому. Стрелять в меня без риска ухлопать картавого в такой темноте невозможно, но, похоже, охранник и не пытался этого делать. Я остановился в двух шагах от малинового огонька.

— Слушай меня, картавый. Если я останусь жив, то сделаю все возможное, чтобы упрятать тебя за решетку.

— И тебе это надо? — безразличным голосом спросил он. — Ты что — мент?

— Нет, я не мент. А вот ты — дерьмо и по закону целесообразности должен сидеть в дерьме.

— Вот я сейчас достану пушку, и ты узнаешь, кто из нас дерьмо.

— Не достанешь. Потому что я нужен твоему хозяину, а его ты боишься. И тебе остается только тявкать, как шавка.

— Послушай, уведи его куда-нибудь, — слезливым голосом сказал картавый кому-то.

Я обернулся. За моей спиной стояла Валери.